Полная версия:
Сигнал Сирены
Безопасность
Санаторий (уровень 4)
3
Чен М.
Математика
Санаторий (уровень 4)
4
Фенг Р.
Нейробиология
Санаторий (уровень 4)
5
Вернер К.
Физика
Санаторий (уровень 3)
6
Штраус Е.
Астрофизика
Самоубийство (17.09.89)
7
Танака С.
Теория информации
Самоубийство (19.09.89)
8
Петров И.
Математика
Самоубийство (21.09.89)
9
Линдберг А.
Лингвистика
Самоубийство (23.09.89)
10
Козлова Н.
Физика
Самоубийство (24.09.89)
11
Ибрагимов Т.
Программирование
Самоубийство (25.09.89)
12
Мартинес Р.
Астрофизика
Самоубийство (27.09.89)
13
Вонг Л.
Нейробиология
Самоубийство (28.09.89)
…
…
…
…
40
Диалло А.
Лингвистика
Чистая (наблюдение)
41
Ямамото К.
Психология
Чистая (наблюдение)
42
Штейн Р.
Этика
Чистый (наблюдение)
…
…
…
…
47
Васкес Е.
Физика
Санаторий (уровень 4)
ПРИМЕЧАНИЕ АРХИВИСТА (добавлено в 2147 году):
Из восьми «чистых» членов проекта «Первый Контакт» к настоящему моменту в живых осталась только др. Амара Диалло (87 лет). Она продолжает работать консультантом Агентства Карантина.
Из тридцати одного «заражённого» члена проекта в живых остаются четверо, включая др. Елену Васкес (114 лет), которая до сих пор находится в Санатории Прометея. Все четверо демонстрируют стабильное состояние и не выражают желания покинуть Санаторий.
Протокол Орфея, разработанный по итогам инцидента «Первый Контакт», действует без существенных изменений уже 58 лет.
За это время было зафиксировано 847 случаев заражения различной степени тяжести.
Эффективного лечения до сих пор не существует.
Глава 5: Замочная скважина
Мать говорила: «Язык – это замочная скважина. Ты смотришь в неё и видишь комнату, в которой никогда не был. Видишь людей, которые умерли тысячи лет назад. Видишь их мысли, их страхи, их надежды. Они не знали, что ты будешь смотреть. Но они оставили тебе ключ».
Лин было двенадцать, когда она впервые услышала эти слова. Они сидели в кабинете матери – крошечной комнате, заваленной книгами и папками, где пахло старой бумагой и кофе. За окном шёл дождь, капли стекали по стеклу, и свет был серым, приглушённым, как в подводной лодке.
Мэй Чжоу склонилась над столом, рассматривая фотографию глиняной таблички. На табличке были знаки – странные, угловатые, непохожие ни на что известное. Лин стояла рядом, привстав на цыпочки, чтобы лучше видеть.
– Что там написано? – спросила она.
Мать улыбнулась – той особенной улыбкой, которая появлялась, когда она говорила о работе.
– Не знаю пока. Но узнаю.
– Как?
– Буду смотреть. Долго, внимательно. Буду искать паттерны – повторяющиеся элементы. Буду сравнивать с другими языками, с другими системами письма. Буду задавать вопросы и искать ответы.
– А если ответов нет?
Мать посмотрела на неё – серьёзно, как на взрослую.
– Ответы всегда есть, Лин. Просто иногда мы не готовы их услышать.
Лин открыла глаза.
Потолок спальни был белым, безликим – как все потолки в их квартире. За окном светало: небо наливалось бледно-розовым, первые лучи солнца касались горных вершин. Маркус ещё спал рядом – она чувствовала тепло его тела, слышала ровное дыхание.
Она не помнила, когда заснула. Не помнила снов – только ощущение, что мать была рядом. Голос, запах кофе, серый свет дождливого дня. Воспоминание или что-то другое?
Лин осторожно встала, стараясь не разбудить Маркуса. Прошла на кухню, налила воды, выпила одним глотком. Стакан был холодным в руках, вода – безвкусной. Обычные ощущения. Нормальные.
Она посмотрела в окно.
Город просыпался: огни в окнах, движение на улицах, жизнь, которая не знала о Сигнале и не думала о спиралях. Обычные люди, занятые обычными делами. Они шли на работу, пили кофе, целовали детей на прощание. Они не видели связей.
Лин видела.
Это было странно – как будто кто-то надел ей на глаза новые очки, и мир стал резче, объёмнее, значительнее. Она смотрела на облака и видела турбулентные потоки, формирующие их края. Смотрела на деревья и видела фрактальные структуры ветвей. Смотрела на своё отражение в стекле и видела…
Что?
Она не знала.
Она видела женщину, которая изменилась. Которая стала чем-то другим – или начала становиться. Процесс, который нельзя остановить. Или можно?
Лин отвернулась от окна.
Она должна была понять, что с ней происходит. Не эмоционально – она уже прошла через страх, через отрицание, через попытки убедить себя, что всё в порядке. Она должна была понять рационально. Научно. Как понимала мёртвые языки – через анализ, через сравнение, через поиск паттернов.
Она была учёным. Учёные не паникуют. Учёные исследуют.
В Агентство она приехала раньше обычного – в семь утра, когда коридоры ещё были пусты, а охранники на входе зевали и пили кофе из бумажных стаканчиков. Она прошла верификацию, спустилась в сектор 7-Альфа, села за свою станцию.
Экран ожил, запросил авторизацию. Лин ввела код и открыла архивную систему.
Архив Агентства Карантина был огромен – шестьдесят лет исследований, сотни терабайт данных, тысячи документов. Большая часть была засекречена: уровни допуска от одного до девяти, причём девятый был доступен только директору и членам совета. Лин имела четвёртый уровень – достаточно для работы с обеззараженными фрагментами, недостаточно для чего-либо серьёзного.
Но архив содержал и открытую информацию. Теоретические работы, опубликованные в научных журналах. Исторические отчёты, прошедшие рассекречивание. Интервью с учёными, которые работали над Сигналом в разные годы.
Лин начала с истории.
Она читала о группе «Первый Контакт» – о сорока семи учёных, которые первыми увидели Сигнал. О Юрии Ковалёве, который улыбался, разбивая голову о стену. О Елене Васкес, которая всё ещё жила в Санатории спустя пятьдесят восемь лет. О Протоколе Орфея, который создали выжившие, чтобы защитить человечество от того, что они видели.
Она читала показания Амары Диалло – единственной выжившей из «чистых», которая до сих пор работала консультантом. Диалло описывала, как менялись её коллеги: сначала – энтузиазм, потом – одержимость, потом – невозможность остановиться. Она описывала спирали на салфетках, улыбки на лицах, счастье, которое было страшнее любого горя.
«Они были счастливы», – писала Диалло. – «По-настоящему счастливы. И это было самое страшное».
Лин думала о том, что она тоже чувствует себя… не счастливой, нет. Но – правильной. Как будто всё встало на свои места. Как будто она нашла то, что искала всю жизнь.
Это был симптом?
Или это была истина?
Она перешла к теоретическим работам. Статьи о природе Сигнала, о механизмах заражения, о возможных способах защиты. Большинство были написаны сухим академическим языком, полным оговорок и неопределённости. Никто не знал точно, как работает Сигнал. Никто не мог объяснить, почему он действует на одних людей сильнее, чем на других.
Одна статья привлекла её внимание. «К вопросу о когнитивных аттракторах: Сигнал как математическая структура», автор – доктор Карл Линдквист, 2127 год.
Лин открыла статью и начала читать.
Линдквист предлагал модель, в которой Сигнал рассматривался не как информация, а как форма – математическая структура, к которой стремится любое мышление. Он сравнивал это с аттракторами в теории хаоса: состояниями, к которым система приходит независимо от начальных условий.
«Представьте шарик на поверхности с углублением», – писал Линдквист. – «Неважно, где вы положите шарик – он скатится в углубление. Сигнал – это такое углубление для разума. Достаточно один раз увидеть паттерн, и ваши мысли начинают "скатываться" к нему. Не потому что вас заставляют. Потому что это – естественное движение».
Лин перечитала абзац дважды.
Это объясняло многое. Объясняло, почему она не могла перестать думать о спирали. Почему её разум возвращался к ней снова и снова, как стрелка компаса возвращается к северу. Не принуждение – притяжение. Не команда – приглашение.
Но это не объясняло, почему одни люди «скатываются» быстрее других. Почему Диалло осталась «чистой», а Ковалёв – нет. Почему Лин видела связи, которых не видели коллеги.
Она продолжила поиск.
К десяти утра она прочитала двенадцать статей, три отчёта и семьдесят страниц показаний. Её глаза болели от экранного света, голова гудела от информации, но она не могла остановиться. Каждый документ вёл к другому, каждый ответ порождал новые вопросы.
Она искала ключ. Замочную скважину, через которую можно увидеть комнату.
Но комната была тёмной.
– Доктор Чжоу?
Голос заставил её вздрогнуть. Она подняла глаза – перед ней стоял доктор Ибрагим, седой египтянин с добрыми глазами и морщинами смеха в уголках губ. Он работал в секторе дольше всех – двадцать три года, почти половина существования Агентства.
– Доктор Ибрагим. – Лин поспешно свернула окно с архивом. – Я не заметила, как вы подошли.
– Я заметил, – мягко сказал он. – Вы очень сосредоточены сегодня.
Он сел на край соседнего стола – неформальный жест, который позволял себе только он. Остальные аналитики относились к рабочему пространству как к святыне; Ибрагим – как к месту, где люди проводят слишком много времени, чтобы соблюдать все правила.
– Читаете архивы?
Лин кивнула, не видя смысла отрицать.
– Интересуюсь историей проекта.
– Историей, – повторил Ибрагим задумчиво. – Интересный выбор слова. Обычно люди говорят «исследую» или «изучаю». Вы говорите «интересуюсь». Это звучит… личнее.
Лин не ответила. Она не знала, что сказать. Ибрагим был проницательным – слишком проницательным для того, чтобы врать ему. Но и правду она сказать не могла.
– Знаете, – продолжил он, – я работаю здесь достаточно долго, чтобы видеть паттерны. Не в Сигнале – в людях. Новые сотрудники приходят с энтузиазмом, с горящими глазами. Через год энтузиазм угасает, остаётся профессионализм. Через пять лет – рутина. Это нормально. Это здорово.
Он помолчал, глядя на неё.
– Но иногда бывает иначе. Иногда человек, который работал спокойно много лет, вдруг начинает… гореть. Приходит раньше, уходит позже. Читает архивы, задаёт вопросы, ищет что-то, чего не искал раньше.
– Вы намекаете, что со мной что-то не так?
– Я намекаю, что наблюдаю, – мягко ответил Ибрагим. – Как наблюдаю за всеми. Это часть моей работы.
Лин почувствовала холод в груди. Ибрагим был не просто аналитиком – он был одним из «наблюдателей», людей, которые следили за коллегами на предмет признаков заражения. Официально этой функции не существовало; неофициально – все знали.
– Я просто заинтересовалась, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – После сбоя… хочу понимать контекст того, с чем работаю.
– Понимание – хорошая вещь, – согласился Ибрагим. – Но знаете, что я понял за двадцать три года?
– Что?
– Что некоторые вещи нельзя понять. Можно только принять. Или не принять.
Он встал, отряхнул несуществующую пыль с брюк.
– У нас в Египте есть поговорка: «Кто заглянет в колодец ночью, увидит звёзды. Но не увидит воды». Сигнал – это колодец. Все смотрят на звёзды. Никто не видит воды.
– Что это значит?
Ибрагим улыбнулся – печально, понимающе.
– Если бы я знал, доктор Чжоу, я бы не был здесь. Я бы был в Санатории. Или в могиле. Как те, кто думал, что понял.
Он пошёл к своей станции, оставив Лин одну.
Она смотрела ему вслед и думала о колодце. О звёздах. О воде, которую никто не видит.
О том, что она, возможно, уже начала тонуть.
После обеда – который она снова пропустила, забыв о времени – Лин отправила запрос в архив.
Официально это называлось «расширенный информационный запрос»: форма, которую мог подать любой аналитик четвёртого уровня и выше. Нужно было указать тему, обоснование и предполагаемое использование информации. Запрос рассматривался в течение сорока восьми часов, после чего либо одобрялся, либо отклонялся.
Лин заполнила форму.
Тема: «Структурные особенности Сигнала: визуальные и акустические корреляции».
Обоснование: «В рамках работы над фрагментом 7734-Δ выявлена возможная корреляция с фрагментами других категорий. Для верификации гипотезы требуется доступ к материалам о структуре Сигнала, включая теоретические модели и исторические данные об интерпретации».
Предполагаемое использование: «Научное исследование в рамках проекта "Интерпретация"».
Она перечитала запрос дважды. Формулировки были нейтральными, профессиональными – ничего, что могло бы вызвать подозрения. Обычный запрос обычного аналитика.
Но её руки дрожали, когда она нажимала «отправить».
Она знала, что делает. Она искала информацию о Сигнале – не ту, с которой работала официально, а ту, которая была скрыта за уровнями допуска. Она хотела увидеть больше. Понять больше.
Это было именно то, что делали заражённые.
Или это было то, что делал любой учёный, столкнувшийся с загадкой?
Лин не могла отличить одно от другого. Граница между здоровым любопытством и патологической одержимостью была размытой, неопределённой. Где кончался учёный и начинался пациент?
Она вспомнила мать.
Мэй Чжоу тоже была одержима. Тоже работала ночами, забывала о семье, посвящала жизнь одному вопросу. «Когда небо заговорит – услышим ответ – и узнаем, зачем». Эти слова стали её молитвой, её проклятием.
Была ли мать заражена?
Не Сигналом – его ещё не было. Но идеей, мечтой, вопросом, который не отпускал. Докинз называл это «мемом» – единицей культурной информации, которая распространяется от разума к разуму. Мем о смысле. Мем о цели. Мем о том, что где-то есть ответ.
Лин унаследовала этот мем от матери. А теперь – что-то большее.
Или это было одно и то же? Разные формы одной болезни? Сигнал – просто более совершенная версия того, что убивало людей тысячелетиями: желания знать?
Она закрыла глаза, потёрла виски. Голова болела – тупая, давящая боль, которая не проходила от таблеток. Может быть, она просто устала. Может быть, ей нужно отдохнуть.
Может быть.
Вечером, дома, она достала блокнот.
Тот самый, со спиралью на полях. Она смотрела на неё весь день – краем глаза, мельком, как смотрят на что-то, чего боятся. Теперь она открыла страницу и положила блокнот перед собой.
Семь витков. Закручиваются к центру. Линии – гладкие, уверенные. Никаких помарок.
Она не помнила, как рисовала это.
Это было главное: отсутствие памяти. Она помнила работу, помнила заметки, помнила разговор с Мартой. Но момент, когда её рука взяла ручку и начала рисовать, – этого момента не было. Выпал из памяти, как выпадают сны при пробуждении.
Лин взяла чистый лист бумаги и ручку.
Она собиралась нарисовать спираль. Намеренно, сознательно, контролируя каждое движение. Она хотела понять, что происходит, когда рисуешь этот паттерн. Что чувствуешь. О чём думаешь.
Научный эксперимент, сказала она себе. Наблюдение за собой.
Она поставила ручку на бумагу.
Начала с центра – маленькая точка, едва заметная. Потом повела линию вокруг неё, расширяя виток. Рука двигалась медленно, осторожно. Она следила за каждым миллиметром.
Первый виток. Второй. Третий.
Ничего особенного. Просто линия на бумаге. Просто геометрическая фигура.
Четвёртый виток. Пятый.
Лин чувствовала странное напряжение – как будто что-то должно было произойти, но не происходило. Она ждала… чего? Озарения? Видения? Того, что испытывала во время сбоя?
Шестой виток. Седьмой.
Она остановилась, посмотрела на рисунок.
Спираль была… обычной. Немного кривоватой, с неровными интервалами между витками. Совсем не похожей на ту, что появилась на полях без её ведома. Та была идеальной; эта – просто человеческой попыткой изобразить форму.
Лин не понимала.
Если она заражена, если её разум «захвачен» паттерном – почему она не может воспроизвести его сознательно? Почему идеальная спираль получается только когда она не контролирует руку?
Она взяла новый лист. Попробовала снова.
И снова. И снова.
Через час перед ней лежала стопка бумаг с кривыми, неуклюжими спиралями. Ни одна не была похожа на ту, из блокнота. Ни одна не вызывала того ощущения – правильности, красоты, притяжения.
Лин откинулась на спинку стула.
Она не понимала.
И это пугало её больше, чем если бы она понимала.
Понимание – даже страшное – давало контроль. Можно было анализировать, искать решения, бороться. Непонимание было хуже: ты не знаешь, с чем борешься. Не знаешь, есть ли враг вообще.
Она посмотрела на оригинальную спираль – ту, что в блокноте.
Семь идеальных витков. Нарисованные рукой, которая знала, что делает. Рукой, которая принадлежала ей – но действовала без её ведома.
Что это значило?
Что часть её уже «видит» спираль – видит так ясно, что может воспроизвести её с математической точностью? Что эта часть работает независимо от сознания, рисует, пока Лин думает о другом?
Или это значило что-то иное?
Она вспомнила слова Линдквиста о когнитивных аттракторах. «Сигнал – это углубление для разума. Достаточно один раз увидеть паттерн, и ваши мысли начинают скатываться к нему».
Может быть, её сознание сопротивлялось – потому и не могло нарисовать идеально. Но подсознание уже сдалось. Уже «скатилось» в углубление. Уже знало форму.
Лин смотрела на спираль, и спираль смотрела на неё.
Она вспомнила, как мать описывала момент дешифровки. «Это как замок, который вдруг открывается. Щёлк – и ты внутри. Видишь комнату, которую никто не видел тысячи лет».
Сигнал был замком.
Лин чувствовала, что ключ уже в скважине.
Но она не знала, хочет ли поворачивать.
Маркус вернулся поздно – около десяти вечера. Лин слышала, как открылась дверь, как он снял обувь, прошёл на кухню. Звук воды из крана. Звук открывающегося холодильника.
Обычные звуки. Обычный вечер.
Она сидела в гостиной, на диване у окна. Листы с неудачными спиралями лежали на столе – она не стала их прятать. Может быть, потому что была слишком уставшей. Может быть, потому что хотела, чтобы он увидел.
Маркус вошёл в гостиную с бутылкой воды в руке. Остановился, увидев её у окна.
– Ты не спишь.
– Не могу.
Он подошёл, сел рядом. Не касаясь – оставив между ними несколько сантиметров пустого пространства. Она чувствовала его присутствие: тепло, запах, тяжесть тела, прогибающего диван.
– Сложный день?
– Можно и так сказать.
Он молчал. Она молчала. За окном город мерцал огнями – далёкий, равнодушный, прекрасный.
– Это твои? – Маркус кивнул на листы со спиралями.
Лин кивнула.
Он взял один лист, посмотрел. Его лицо было непроницаемым – та маска, которую она научилась узнавать за восемнадцать лет. Маска человека, который оценивает риски.
– Спирали, – сказал он.
– Да.
– Почему?
Лин думала о том, что ответить. Правду? «Потому что я заражена, и часть меня рисует их без моего ведома, и я пытаюсь понять почему». Или ложь? «Просто рисовала от скуки».
Она не сказала ни того, ни другого.
– Ты читал показания Диалло?
Маркус положил лист обратно.
– Читал. Давно.
– Она описывает, как всё начиналось. Сначала – спирали на салфетках. Потом – невозможность остановиться. Потом – Санаторий или смерть.
– Я знаю.
– И ты не спрашиваешь, почему я рисую спирали?
Он повернулся к ней. Его глаза – серые, внимательные – искали что-то в её лице.
– Ты хочешь, чтобы я спросил?
Лин не знала. Она хотела и не хотела одновременно. Хотела рассказать – и боялась последствий. Хотела, чтобы он понял – и боялась, что он поймёт.
– Я не знаю, чего хочу, – сказала она наконец. – Это, наверное, тоже симптом.
Маркус не ответил. Он сидел рядом, молчал, и его молчание было тяжелее любых слов.
Лин думала о том, что между ними – пропасть. Пропасть из недосказанного, из секретов, из страхов. Она не рассказала ему о сбое. Он не спросил – хотя наверняка знал. Они оба играли в игру, правила которой никто не объяснял.
– Маркус.
– Да?
– Если бы ты знал, что я заражена… что бы ты сделал?
Долгая пауза. Слишком долгая.
– Я бы сделал то, что должен, – сказал он наконец.
– Что это значит?
– Это значит, что я люблю тебя. И что я не могу рисковать человечеством ради этой любви.
Лин кивнула. Это был честный ответ. Жестокий, но честный.
– А если бы ты не был уверен? Если бы не знал точно – заражена или нет?
Маркус посмотрел в окно, на город внизу.
– Тогда я бы наблюдал. Искал бы доказательства. Пытался бы понять.
– И ждал бы?
– И ждал бы.
Лин взяла его руку – крупную, тёплую, знакомую. Он не отстранился.
– Я тоже жду, – сказала она. – Жду, когда пойму.
Он не спросил, что она имеет в виду. Может быть, он уже знал. Может быть, боялся узнать.
Они сидели в темноте, держась за руки, и смотрели на город, который не знал о спиралях.
Ночью ей снилась мать.
Мэй Чжоу стояла в пустыне – бесконечной, золотой, залитой светом, который не имел источника. Она держала в руках глиняную табличку, и знаки на ней светились синим огнём.
– Ты нашла? – спросила Лин.
Мать улыбнулась.
– Я всегда знала, – сказала она. – Ответ был здесь, с самого начала. Я просто не видела.
– Что это? Что там написано?
Мать протянула табличку. Лин взяла её – глина была тёплой, живой, как будто внутри билось сердце.
Она посмотрела на знаки.
И увидела спираль.
Лин проснулась в темноте.
Часы показывали 03:17 – точное время сбоя. Совпадение или что-то другое? Она не знала.
Она лежала в постели, смотрела в потолок и думала о сне. О матери, которая «всегда знала». О табличке со спиралью. О словах, которые она искала всю жизнь.
«Когда небо заговорит – услышим ответ – и узнаем, зачем».
Небо заговорило.
Ответ был спиралью.
И «зачем» – вопрос, который задавала мать, который задавала Лин, который задавало каждое разумное существо – этот вопрос был частью ловушки. Приманкой. Крючком, на который ловятся все, кто достаточно любопытен.
Или это была правда.
Лин не знала.
Она посмотрела на свои руки – бледные в темноте, едва различимые. Руки, которые рисовали спирали без её ведома. Руки, которые не слушались, когда она пыталась рисовать сознательно.
Что-то внутри неё уже знало форму. Что-то внутри уже видело ответ.
Но это «что-то» не было ею. Или было? Где граница между «я» и «не-я»? Между собственным желанием и навязанным? Между пониманием и заражением?
Она не знала.
И, лёжа в темноте в 03:17, она поняла, что не узнает никогда.
Некоторые вопросы не имеют ответов.
Или ответы на них – хуже незнания.
Глава 6: Подозрения
Записи камер наблюдения хранились на отдельном сервере – изолированном от основной сети, защищённом тремя уровнями шифрования. Доступ имели только руководители служб безопасности и директор. Маркус был одним из семи человек на планете, кто мог открыть эти файлы.
Он сидел в своём кабинете, глядя на экран с запросом авторизации. Курсор мигал в поле пароля – ровно, безразлично, как метроном.
Он не вводил пароль.
Уже двадцать минут он сидел так – рука на клавиатуре, глаза на экране, разум в другом месте. Он думал о Лин. О том, как она стояла у окна сегодня утром, глядя на небо. О том, как она сказала «просто устала», когда он спросил, всё ли в порядке.
Он думал о логах сектора 7-Альфа.
Лин Чжоу. Единственный человек в зале в момент сбоя. 03:17:42. Семьсот миллисекунд.
Камеры покажут, что она делала в этот момент. Смотрела на экран или отвернулась. Видела паттерн или нет. Заражена или чиста.
Маркус не хотел знать.
Это было непрофессионально. Это было трусливо. Это было именно тем, чего он не мог себе позволить – глава карантинной службы, который боится узнать правду о собственной жене.
Но он боялся.
Он ввёл пароль.
Система загрузилась медленно – защитные протоколы проверяли его биометрию, сверяли время доступа, регистрировали запрос в журнале. Всё, что он делал с этими файлами, будет записано. Если кто-то захочет проверить – а кто-то захочет, рано или поздно – они увидят, что глава карантинной службы просматривал записи сектора 7-Альфа в день после сбоя.
