Сигнал Сирены

Это было нормально. Это была его работа.

Так он себе говорил.

Экран заполнился списком файлов: камеры 7А-01 по 7А-16, временной диапазон от 00:00 до 06:00 текущей даты. Маркус выбрал камеру 7А-09 – она была направлена на рабочую станцию Лин – и установил время на 03:17:00.

Запись началась.

Сектор 7-Альфа выглядел так, как всегда: белые стены, ряды станций, мерцание экранов в полумраке. Ночное освещение было приглушённым – достаточно, чтобы видеть, недостаточно, чтобы чувствовать себя комфортно. Маркус знал это место. Он инспектировал его дважды в год, проверяя протоколы безопасности.

Он никогда не думал, что будет искать здесь свою жену.

Лин сидела за станцией, спиной к камере. Её плечи были напряжены – он узнал эту позу. Она всегда так сидела, когда погружалась в работу: чуть подавшись вперёд, голова наклонена, всё внимание на экране.

Таймер показывал 03:17:38. Четыре секунды до сбоя.

Маркус смотрел.

03:17:39. Лин что-то печатала – он видел движение её рук на клавиатуре.

03:17:40. Она остановилась. Её голова чуть приподнялась.

03:17:41. Она сняла очки, потёрла переносицу. Обычный жест, он видел его тысячу раз.

03:17:42. Сбой.

Экран перед Лин вспыхнул – даже на записи было видно, как изменился свет. Что-то появилось на мониторе, что-то яркое, движущееся. Маркус не мог разглядеть, что именно – камера была направлена на Лин, не на экран.

Но он видел её реакцию.

Она замерла. Полностью, абсолютно – как статуя. Её руки застыли над клавиатурой, её голова перестала двигаться. Она смотрела на экран.

Смотрела.

Семьсот миллисекунд – меньше секунды, двенадцать ударов сердца – и экран погас. Аварийное отключение сработало, свет мигнул, Лин…

Лин упала.

На записи это выглядело странно – как будто кто-то выдернул из неё стержень. Она не потеряла сознание, не закрыла глаза. Она просто рухнула на колени, как марионетка с обрезанными нитями. Её руки упёрлись в пол, её голова опустилась.

Маркус смотрел, как она стоит на четвереньках в темноте. Смотрел, как дрожат её плечи. Смотрел, как она медленно поднимается, оглядывается по сторонам.

Смотрел, как она улыбается.

Он остановил запись.

Улыбка. Она улыбалась. После того, как видела… что бы она ни видела. После того, как упала. После того, как мир вокруг неё погас.

Она улыбалась.

Маркус знал эту улыбку. Он видел её на лицах обитателей Санатория. Видел на фотографиях из архивов группы «Первый Контакт». Видел в кошмарах, которые преследовали его с 2144 года.

Улыбка человека, который увидел что-то прекрасное.

Улыбка человека, который уже не совсем человек.

Он просидел в кабинете ещё два часа.

Не смотрел запись – он видел достаточно. Не писал отчёт – он не знал, что писать. Просто сидел, глядя на чёрный экран, и думал.

Протокол был ясен. Статья 4.2: «При обнаружении признаков заражения уровня 2 и выше руководитель службы обязан немедленно инициировать процедуру изоляции». Статья 4.3: «Изоляция производится независимо от должности, звания или личных отношений субъекта с персоналом Агентства».

Личных отношений.

Они предусмотрели это. Конечно, предусмотрели – шестьдесят лет работы с Сигналом научили их, что угроза может прийти откуда угодно. От коллеги. От друга. От жены.

Маркус должен был написать рапорт. Должен был вызвать Лин на освидетельствование. Должен был наблюдать, как её уводят в Санаторий – тот самый Санаторий, где люди улыбаются и рисуют спирали, и ждут «следующей части», и никогда не возвращаются.

Он не мог.

Это было слабостью. Он знал. Предательством долга, нарушением присяги, всем тем, против чего он боролся двадцать лет. Но когда он думал о Лин в белой комнате Санатория, с улыбкой на лице и спиралями на стенах…

Он не мог.

Маркус встал, прошёлся по кабинету. Три шага в одну сторону, три в другую. Стены давили – они всегда давили, но сегодня особенно. Он чувствовал себя в ловушке, в клетке, которую построил сам.

Он думал о вариантах.

Первый: написать рапорт. Лин изолируют. Проведут обследование. Если она заражена – Санаторий. Если нет – вернётся к работе. Чистое решение, по протоколу, без сантиментов.

Но что если обследование покажет заражение, когда его нет? Что если тесты ошибутся? Маркус видел такие случаи – редкие, но реальные. Люди, которые оказывались в Санатории по ошибке. Люди, которые проводили там годы, прежде чем кто-то замечал, что они не рисуют спирали и не улыбаются.

Второй вариант: не писать рапорт. Наблюдать самому. Если Лин заражена – он увидит признаки. Спирали на полях. Навязчивые мысли. Невозможность остановиться. Тогда он напишет рапорт – с доказательствами, с уверенностью.

Но это было нарушением протокола. Если кто-то узнает – а кто-то узнает, рано или поздно – его карьера закончится. Хуже: его посадят. За укрывательство, за халатность, за всё, что они придумают.

И ещё хуже: что если он пропустит момент? Что если Лин заразит кого-то ещё, пока он «наблюдает»? Что если она получит доступ к данным, которые не должна видеть?

Третий вариант…

Маркус остановился у стены, упёрся в неё лбом. Бетон был холодным, шершавым. Реальным.

Третьего варианта не было.

Был только выбор: долг или любовь. Протокол или жена. Человечество или Лин.

Он думал о том, как она смотрела на него вчера вечером. «Если бы ты знал, что я заражена… что бы ты сделал?» Он ответил честно: «Я бы сделал то, что должен». Она кивнула, приняла ответ.

Она знала. Она знала, что он выберет долг. Она приняла это.

Почему он не мог принять?

Он ушёл с работы в семь вечера – раньше обычного. Сказал секретарю, что плохо себя чувствует. Это была почти правда: его голова раскалывалась, глаза болели, во рту был привкус металла – как бывает, когда слишком долго не ешь и слишком много думаешь.

Он поехал домой.

Женева за окном машины была красивой – золотой закат над озером, горы в вечерней дымке, огни, зажигающиеся в окнах. Обычный вечер обычного города. Люди шли по улицам, сидели в кафе, смеялись. Они не знали о Сигнале. Не знали о том, что где-то в космосе семнадцать мёртвых цивилизаций построили передатчики и замолчали навсегда.

Они были счастливы в своём незнании.

Маркус им завидовал.

Он припарковал машину в подземном гараже, поднялся на лифте. Сорок семь этажей – двадцать секунд, чтобы решить, что он скажет Лин. Что он сделает. Как будет смотреть ей в глаза, зная то, что знает.

Он не решил.

Дверь квартиры открылась бесшумно. Внутри пахло едой – чем-то пряным, острым. Лин готовила. Она редко готовила; обычно он или они вместе. Это было… странно? Или нормально? Он не мог понять.

Он снял обувь, прошёл на кухню.

Лин стояла у плиты, помешивая что-то в сковороде. На ней был домашний халат – синий, с вышивкой на рукавах, подарок на годовщину свадьбы. Её волосы были собраны в хвост, открывая шею – тонкую, бледную, уязвимую.

Она обернулась, когда он вошёл.

– Привет, – сказала она. – Рано сегодня.

– Плохо себя чувствовал.

– Что-то серьёзное?

– Нет. Просто устал.

Она кивнула, вернулась к готовке. Её движения были плавными, спокойными. Ничего необычного. Никаких признаков.

Маркус сел за стол, наблюдая.

Он смотрел на её руки – как она держит лопатку, как поворачивает запястье, как пальцы касаются крышки. Обычные руки, обычные движения. Ничего похожего на спираль.

Он смотрел на её лицо – когда она повернулась, чтобы достать тарелки. Обычное лицо, усталое, чуть осунувшееся. Никакой улыбки. Никакого того выражения, которое он видел на записи.

Может быть, он ошибся. Может быть, улыбка на записи была просто… облегчением. Она испугалась, потом поняла, что всё в порядке, и улыбнулась. Нормальная реакция.

Или нет.

– О чём думаешь? – спросила Лин, ставя перед ним тарелку.

– О работе.

– Что-то случилось?

– Нет. Рутина.

Он врал. Она врала. Они оба врали, и оба знали это, и никто не говорил правду.

Это была их жизнь теперь.

После ужина он сидел в гостиной, делая вид, что читает отчёты на планшете. На самом деле он смотрел на Лин.

Она была на диване у окна, с блокнотом на коленях. Она что-то писала – или рисовала? – склонившись над страницей. Её лицо было сосредоточенным, брови чуть сдвинуты. Обычная поза для работы.

Он видел стопку бумаг на столе рядом с ней. Листы со спиралями – он заметил их краем глаза, когда проходил мимо. Не идеальные спирали, как у заражённых в Санатории. Кривые, неровные, человеческие.

Это было хорошо или плохо?

Он не знал.

– Лин.

Она подняла голову.

– Да?

– Можно спросить?

Она закрыла блокнот – быстро, как будто прятала что-то. Или ему показалось?

– Конечно.

– Что ты рисуешь?

Пауза. Слишком длинная.

– Просто… геометрические фигуры. Помогает думать.

– Спирали?

Она посмотрела на него – прямо, внимательно. Её глаза были тёмными в вечернем свете, непроницаемыми.

– Ты видел.

– Видел.

– И что ты думаешь?

Маркус положил планшет на стол. Встал, подошёл к ней. Сел рядом – близко, но не касаясь.

– Я думаю, что ты умная женщина. Умнее меня. И если ты рисуешь спирали – у тебя есть причина.

– Какая?

– Не знаю. Надеюсь, ты расскажешь.

Лин смотрела на него долго. Потом отвернулась к окну.

– Я пытаюсь понять, – сказала она тихо. – Понять, что со мной происходит.

– И что с тобой происходит?

– Не знаю.

Молчание. За окном город мерцал огнями – далёкий, безразличный.

– Ты боишься? – спросил он.

– Да. А ты?

Маркус думал о записи. Об улыбке. О том, что должен был сделать и не сделал.

– Да, – сказал он. – Боюсь.

Она взяла его руку. Её пальцы были холодными – она всегда мёрзла, даже дома.

– Мы справимся, – сказала она.

Он не знал, верит ли ей. Не знал, верит ли себе.

Но он сжал её руку в ответ.

Ночью ему снился Санаторий.

Это был не первый раз – кошмары преследовали его с 2144 года, возвращаясь снова и снова, как волны прилива. Иногда он просыпался в холодном поту, с колотящимся сердцем, не помня, что видел. Иногда помнил всё до мельчайших деталей.

Сегодня он помнил.

Санаторий Прометея, 2144 год. Три года назад.

Инспекция была плановой – одна из многих, которые Маркус проводил каждый квартал. Проверка условий содержания, состояния систем безопасности, соблюдения протоколов. Рутинная работа, которая не требовала мыслей.

Санаторий располагался в бывшем военном бункере, глубоко в Швейцарских Альпах. Снаружи – только вход в скале и несколько антенн. Внутри – километры коридоров, сотни комнат, жизнь, которая не видела солнца годами.

Маркус шёл по коридору жилого блока, сопровождаемый доктором Грантом – тем самым, который теперь был его заместителем по медицинской службе. Грант рассказывал о статистике: сколько обитателей, какова динамика состояний, есть ли изменения.

– Стабильно, – говорил Грант. – Все стабильны. Никаких прорывов, никаких срывов. Они… счастливы.

Он произнёс это слово так, как произносят диагноз. С профессиональной отстранённостью, за которой скрывалось что-то другое.

– Можно увидеть? – спросил Маркус.

– Конечно. Комната семнадцать?

– Почему семнадцать?

Грант пожал плечами.

– Доктор Ковач. Один из самых стабильных. Тринадцать лет здесь, никаких инцидентов. Если хотите видеть, как они живут – он хороший пример.

Они прошли по коридору к двери с номером 17. Грант набрал код на панели, и дверь открылась.

Комната была… уютной. Это было первое, что отметил Маркус. Не камера, не палата – именно комната. Кровать с цветным покрывалом, стол с книгами, кресло у окна. Окно было голографическим – за ним виднелись альпийские луга, залитые солнцем, хотя на самом деле за стеной был только камень.

Доктор Ковач сидел за столом, что-то писал. Пожилой мужчина, лет семидесяти на вид, с седыми волосами и морщинистым лицом. Он поднял голову, когда они вошли, и улыбнулся.

Улыбка была… странной. Не неприятной – наоборот, тёплой, искренней. Но в ней было что-то неправильное. Что-то, что заставляло Маркуса хотеть отвернуться.

– Посетители, – сказал Ковач. – Как приятно. Я люблю посетителей.

– Доктор Ковач, это директор Вернер, – представил Грант. – Он проводит инспекцию.

– Инспекцию. Да-да, конечно. Пожалуйста, смотрите. У меня нечего скрывать.

Он встал, отошёл от стола, приглашая их войти глубже. Маркус сделал шаг – и увидел стену.

Спираль.

Она была огромной – от пола до потолка, занимая всю стену за кроватью. Нарисована чем-то тёмным – углём? – идеально ровные линии, закручивающиеся к центру. Семь витков. Математически точная геометрия.

Маркус замер.

Он не должен был смотреть. Он знал – знал – что визуальные представления паттерна тоже опасны. Не так, как оригинал, но всё же. Протокол требовал отвернуться, выйти из комнаты, сообщить о нарушении.

Он смотрел.

Спираль была… красивой. Это было единственное слово, которое приходило в голову. Красивой, как закат. Как музыка. Как что-то, что ты искал всю жизнь, не зная, что ищешь.

Он смотрел секунду. Может быть, две.

Потом отвернулся.

– Откуда у него уголь? – спросил он Гранта. Голос звучал нормально. Почти нормально.

– Мы… не знаем. Проведём расследование.

– Проведите.

Он вышел из комнаты. Вышел из блока. Вышел из Санатория, поднялся на поверхность, вдохнул холодный горный воздух.

Его руки дрожали.

Он никому не сказал.

Настоящее время.

Маркус проснулся с именем на губах.

Ковач.

Он лежал в темноте, чувствуя тепло Лин рядом. Она спала – её дыхание было ровным, глубоким. Она не знала, что ему снилось. Не знала о спирали в комнате 17.

Она не знала, что он тоже смотрел.

Три года прошло с той инспекции. Три года он ждал признаков – спиралей на полях, навязчивых мыслей, невозможности остановиться. Ничего не было. Он оставался собой: контролируемым, рациональным, эффективным.

Но иногда – редко, раз в несколько месяцев – он просыпался ночью и рисовал.

Не осознанно. Не намеренно. Он находил рисунки утром: на блокноте у кровати, на полях документов, на салфетках в кармане. Спирали. Кривые, неровные – как у Лин. Не идеальные.

Он говорил себе, что это ничего не значит. Что контакт был минимальным – секунда или две, вторичное изображение, а не оригинал. Что он бы заметил, если бы что-то было не так.

Но он не был уверен.

Никто не мог быть уверен.

В этом и был ужас. Не в том, что ты заражён. В том, что ты не можешь знать.

Утром он встал раньше обычного.

Лин ещё спала – он видел её силуэт под одеялом, слышал тихое дыхание. Он не стал будить её. Не стал говорить, что ему снилось.

Он прошёл в кабинет, сел за стол, открыл ноутбук.

Экран запросил авторизацию. Он ввёл пароль – автоматически, не думая.

И замер.

Его рука лежала на блокноте – том самом, который он держал у кровати для заметок. На открытой странице был рисунок.

Спираль.

Семь витков. Не идеальная – чуть кривоватая, с неровными интервалами. Но узнаваемая. Нарисованная его рукой, пока он спал.

Маркус смотрел на рисунок и думал о Лин. О её спиралях на полях. О том, как она сказала: «Я пытаюсь понять».

Он тоже пытался понять.

Три года он молчал. Три года он убеждал себя, что контакт был недостаточным, что риск минимален, что он в порядке. Три года он следил за другими – искал признаки заражения у коллег, у подчинённых, у случайных людей – и не видел их у себя.

Или не хотел видеть.

Теперь он должен был судить Лин. Решать, заражена она или нет. Писать рапорт или молчать. Отправлять её в Санаторий или позволить остаться.

Но как он мог судить – если сам был таким же?

Маркус закрыл блокнот. Положил его в ящик стола, заперший на ключ.

Он не напишет рапорт. Не сегодня.

Он будет наблюдать. За Лин. За собой. За тем, как всё это – спирали, улыбки, желание знать – медленно проникает в их жизнь.

Он будет ждать.

Потому что это всё, что он мог делать.

На работе он был рассеянным – впервые за много лет. Читал отчёты и не понимал слов. Слушал доклады и не слышал смысла. Его мысли возвращались к Лин, к спирали, к вопросу, который не имел ответа.

Хелен Чен подошла к нему после обеда.

– Сэр, результаты наблюдения за доктором Чжоу.

Маркус заставил себя посмотреть ей в глаза. Хелен была проницательной – она заметит, если он будет избегать взгляда.

– Докладывай.

– Сорок восемь часов после инцидента. Никаких явных признаков заражения. Она работает в обычном режиме, общается с коллегами, уходит домой вовремя. Единственное отклонение – запрос в архив на материалы о структуре Сигнала.

– Запрос?

– Стандартная форма. Обоснование: исследование в рамках проекта «Интерпретация». Ничего подозрительного, но… необычно. Она никогда раньше не запрашивала такие материалы.

Маркус кивнул.

– Продолжай наблюдение.

– Сколько ещё?

– До моего распоряжения.

Хелен смотрела на него – долго, внимательно. Она что-то подозревала. Конечно, подозревала – она была хороша в своей работе.

– Сэр, могу я спросить?

– Нет.

Она кивнула и ушла.

Маркус сидел в кабинете, глядя на закрытую дверь. Он думал о том, что Хелен знает. О том, что вся его команда, вероятно, знает – или догадывается. Глава карантинной службы, чья жена находилась в секторе во время сбоя. Глава карантинной службы, который не написал рапорт.

Они наблюдают за ним.

Как он наблюдает за Лин.

Как все наблюдают за всеми в этом здании, в этом мире, в этой бесконечной игре в подозрения.

Он вспомнил слова из старого отчёта – показания Амары Диалло, которые он читал много лет назад. «Кому можно доверять, когда враг – внутри? Когда любой – включая тебя самого – может быть заражён?»

Никому.

Ответ был прост и жесток.

Никому нельзя доверять.

Даже себе.

Вечером он вернулся домой и нашёл Лин на кухне. Она готовила – снова, второй день подряд. Это было странно, но он не стал спрашивать. Он сел за стол и смотрел, как она двигается по кухне, как её руки режут овощи, как она поворачивается к плите.

Обычные движения. Обычная женщина.

Его жена.

– Маркус, – сказала она, не оборачиваясь. – Ты смотришь на меня так, будто я что-то сделала.

– Нет. Просто… смотрю.

– Ты всегда смотришь. Это часть твоей работы.

– Лин…

Она повернулась. Её глаза были тёмными, серьёзными.

– Я знаю, что ты знаешь, – сказала она. – О сбое. О том, что я была там. Я знаю, что ты видел записи.

Маркус не ответил. Не было смысла отрицать.

– Почему ты не спрашиваешь? – продолжила она. – Почему не требуешь объяснений? Почему не пишешь рапорт?

– Потому что я не уверен.

– В чём?

– В том, что увижу, если спрошу.

Она смотрела на него долго. Потом кивнула – медленно, понимающе.

– Ты боишься, – сказала она. – Не за человечество. За меня.

– За нас обоих.

– Почему за обоих?

Маркус думал о спирали в блокноте. О комнате 17. О секунде или двух, которые могли изменить всё.

– Потому что я тоже не уверен, – сказал он. – В себе.

Лин подошла к нему. Встала рядом, положила руку на его плечо.

– Мы оба не уверены, – сказала она тихо. – Это, наверное, единственное, в чём мы можем быть уверены.

Он взял её руку, прижал к своей щеке. Её пальцы были тёплыми – она больше не мёрзла.

Или он просто не замечал.

– Что нам делать? – спросил он.

– Не знаю. Жить. Наблюдать. Ждать.

– Ждать чего?

Она не ответила.

За окном город погружался в ночь. Огни зажигались один за другим, как звёзды на земле. Маркус смотрел на них и думал о том, что где-то там, в настоящем небе, семнадцать Маяков транслируют свой сигнал в бесконечность.

Зов.

Приглашение.

Ловушка.

Он держал руку жены и не знал, кому из них двоих можно доверять.

Может быть, никому.

Глава 7: Разговор

Маркус

Он ждал три дня.

Три дня он наблюдал за ней – за завтраком, за ужином, в те короткие минуты, когда они пересекались в квартире между работой и сном. Он искал признаки: спирали на полях, рассеянный взгляд, улыбку без причины. Он находил одно, потом другое, потом третье – и каждый раз убеждал себя, что это ничего не значит. Что она просто устала. Что он параноик.

На четвёртый день он понял, что больше не может молчать.

Это было воскресенье – редкий день, когда они оба оказались дома одновременно. Лин сидела на диване, читая что-то на планшете. Её ноги были подобраны под себя, волосы распущены – она никогда не собирала их дома, только на работе. Обычная картина. Обычное воскресенье.

Маркус стоял у окна и смотрел на неё.

Он думал о том, как они познакомились – двадцать лет назад, на конференции в Сингапуре. Она была молодым лингвистом с горящими глазами, он – офицером безопасности, который охранял мероприятие. Она подошла к нему во время перерыва и спросила, скучно ли ему стоять у двери. Он сказал, что да. Она засмеялась.

Её смех был первым, что он полюбил в ней.

Сейчас она не смеялась. Сейчас она сидела в тишине, уставившись в экран, и что-то в её позе было… другим. Напряжённым. Как будто она ждала чего-то. Или кого-то.

– Лин.

Она подняла голову. Её глаза были тёмными в утреннем свете – такими тёмными, что он не мог прочитать в них ничего.

– Да?

– Нам нужно поговорить.

Пауза. Она отложила планшет, опустила ноги на пол.

– Я знаю, – сказала она.

Лин

Она знала, что этот разговор неизбежен.

С того момента, как она увидела записи о сбое в логах – сбое, который произошёл, когда она была в секторе – она понимала, что Маркус узнает. Он был главой карантинной службы. Он видел всё. Он не мог не видеть.

Три дня она ждала, когда он спросит. Три дня она готовила ответы – честные и нечестные, полные и частичные. Три дня она репетировала слова, которые объяснят необъяснимое.

Теперь, глядя на него – на его напряжённые плечи, на морщины между бровями, на руки, сжатые в кулаки – она поняла, что никакие слова не помогут.

Но она должна была попытаться.

– Сядь, – сказала она.

Он сел – не рядом с ней, а в кресле напротив. Между ними был журнальный столик: стекло, металл, полтора метра пустоты.

– Ты знаешь о сбое, – сказала она. Не вопрос – утверждение.

– Да.

– И ты знаешь, что я была там.

– Да.

– И ты хочешь знать, что я видела.

Маркус молчал. Его глаза – серые, внимательные – искали что-то в её лице. Признаки. Симптомы. Доказательства того, чего он боялся.

– Да, – сказал он наконец. – Хочу.

Лин закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула.

– Хорошо.

Маркус

Он смотрел, как она собирается с мыслями.

Её руки лежали на коленях – неподвижные, расслабленные. Её дыхание было ровным. Она не нервничала – или умела это скрывать. Или уже не чувствовала того, что должна была чувствовать.

– Это было семьсот миллисекунд, – начала она. – Меньше секунды. Ты знаешь цифры.

– Знаю.

– Но это… это было не семьсот миллисекунд. Не субъективно.

– Что ты имеешь в виду?

Она открыла глаза. Посмотрела на него – прямо, без уклонения.

– Я имею в виду, что внутри этих семисот миллисекунд была вечность.

Маркус чувствовал, как что-то сжимается в его груди. Он знал эти описания. Читал их в отчётах, в показаниях, в записях из Санатория. «Вечность в мгновении». «Время остановилось». «Я видел всё».

Слова заражённых.

– Расскажи, – сказал он.

Лин

Как рассказать о том, для чего нет слов?

Она пыталась – три дня пыталась найти способ описать то, что видела. Но каждая формулировка была неполной, каждая метафора – недостаточной. Это было как пытаться описать цвет слепому. Или музыку – глухому.

Но Маркус ждал. И она должна была попытаться.

– Сначала экран замерцал, – начала она. – Я думала, это технический сбой. А потом… потом он стал дверью.

– Дверью?

– Не буквально. Не физически. Но это было… переходом. Границей между тем, что я знала, и тем, что было за пределами.

Она замолчала, подбирая слова.

– За дверью была спираль.

Маркус не шевельнулся. Его лицо было неподвижным – маска, которую он носил на работе.

– Спираль, – повторил он.

– Да. Но не рисунок. Не изображение. Реальность. Форма, к которой стремится всё сущее. Галактики закручиваются по ней. Раковины моллюсков следуют её законам. ДНК хранит её в своей структуре. Она везде, Маркус. Во всём. Всегда была.