Сигнал Сирены

Эдуард Сероусов

Сигнал Сирены

Часть I: Контакт

Глава 1: Семь десятых секунды

Гул вентиляции в секторе 7-Альфа имел частоту 47 герц – на границе человеческого слуха, там, где звук перестаёт быть звуком и становится давлением. Лин Чжоу работала здесь шестой год и давно перестала его замечать, но иногда, в три часа ночи, когда кофе выветривался из крови, а глаза начинали слезиться от экранного света, ей казалось, что гул проникает внутрь черепа и резонирует с чем-то, что не имеет названия.

Сегодня была такая ночь.

Она сняла очки, потёрла переносицу. На стёклах остались отпечатки пальцев – размазанные полумесяцы в том месте, где она машинально поправляла оправу, вчитываясь в данные. Шесть лет назад, когда Маркус предложил ей оплатить лазерную коррекцию, она отказалась. «Хочу видеть мир своими глазами», – сказала она тогда, и он не стал спорить. Маркус вообще редко спорил. Иногда это раздражало, иногда – успокаивало. Сейчас, в пустоте ночного сектора, Лин предпочла бы, чтобы он был рядом и не спорил с ней.

Но Маркус спал дома, в их квартире на сорок седьмом этаже женевской высотки, а она сидела на глубине семидесяти метров под землёй, в бывшем туннеле коллайдера, переоборудованном в хранилище самой опасной информации в истории человечества.

Обеззараженной информации, напомнила она себе. Безопасной. Или, по крайней мере, достаточно безопасной для работы.

Протокол Орфея допускал контакт с фрагментами – отдельными элементами Сигнала, изолированными от структурных связей. Каждый фрагмент сам по себе ничего не значил: последовательность чисел, геометрическая фигура, акустический паттерн. Смысл возникал только в конфигурации – в том, как элементы соединялись друг с другом, образуя нечто большее. Протокол запрещал видеть эти связи. Протокол требовал работать с частями, не зная целого.

Орфей не должен был оборачиваться.

Лин вернула очки на место и посмотрела на экран. Фрагмент 7734-Δ: визуальный паттерн, извлечённый из радиопередачи Маяка-3 (Эпсилон Эридана). Семь концентрических кругов неравной толщины, пересечённых тремя лучами под углами 31, 97 и 142 градуса. Классификация: «символ-кандидат, семантика неопределена». Примечание аналитика: «возможная корреляция с фрагментами 2891-Β и 4402-Γ, требует дополнительной верификации».

Она работала над этим фрагментом третью неделю.

Три недели назад что-то щёлкнуло в её голове – не озарение, скорее предчувствие озарения, как запах дождя перед грозой. Она увидела в этих кругах и лучах что-то знакомое, что-то, что напоминало о других паттернах, с которыми она работала годами. Не связь – связи были запрещены – но намёк на возможность связи. Тень структуры, отброшенная на стену пещеры.

Три недели она пыталась ухватить эту тень.

Лин потянулась к кружке с кофе, но остановилась на полпути. Кружка была пуста – она забыла об этом час назад. Или два. Время в секторе 7-Альфа текло иначе, чем наверху: здесь не было окон, не было смены освещения, не было ничего, кроме белых стен, гула вентиляции и мерцания экранов. Человеческий мозг не был приспособлен к такой среде. Он начинал путаться, терять ориентиры, заполнять пустоту собственными конструкциями.

Может быть, её предчувствие – всего лишь продукт этой дезориентации. Апофения, поиск паттернов там, где их нет. Профессиональная деформация лингвиста, потратившего двадцать лет на расшифровку мёртвых языков.

Она встала, чтобы налить ещё кофе. Кофемашина стояла в противоположном конце зала, за рядами рабочих станций – сейчас пустых, мерцающих заставками. Ночные смены не были обязательными, но Лин предпочитала работать одна. В тишине. Без коллег, заглядывающих через плечо, без их вопросов и предложений и осторожных взглядов, которые, как им казалось, она не замечала.

Она замечала.

Она знала, что о ней говорят. Чжоу слишком много времени проводит с данными. Чжоу одержима. Чжоу забывает обедать, забывает уходить домой, забывает, что у неё есть муж, который ждёт её в пустой квартире. Её мать была такой же, говорят. Посмотрите, чем это кончилось.

Лин не спорила. Спорить было бессмысленно, потому что они были правы. Она была одержима. Она забывала обедать. Она думала о данных, когда ехала домой, когда ложилась спать, когда просыпалась посреди ночи от смутного ощущения, что ответ рядом, протяни руку – и достанешь.

Её мать была такой же.

Кофемашина зашипела, наполняя кружку тёмной жидкостью с резким запахом. Лин обхватила её ладонями, чувствуя, как тепло проникает сквозь керамику. На кружке был логотип Агентства Карантина – стилизованная лира, перечёркнутая диагональной линией. Орфей, которому не позволили петь.

Она вернулась к своей станции, но не села. Стояла, глядя на экран с высоты полутора метров, словно надеясь, что изменение угла зрения изменит что-то ещё. Фрагмент 7734-Δ смотрел на неё в ответ – семь кругов, три луча, бесконечное молчание.

«Когда небо заговорит – услышим ответ – и узнаем, зачем».

Слова пришли непрошеными, как всегда. Двадцать три года они жили в её голове, написанные материнским почерком на пожелтевшей бумаге. Мэй Чжоу нашла их в пустыне Такла-Макан, на глиняной табличке возрастом три тысячи лет – осколке цивилизации, от которой не осталось ничего, кроме этих слов. Пятнадцать лет мать пыталась понять их контекст, восстановить язык, расшифровать смысл. Пятнадцать лет она возвращалась в пустыню снова и снова, раскапывая песок в поисках других фрагментов, других подсказок, другого голоса, который продолжит прерванную фразу.

Она умерла, не закончив работу.

Лин было тридцать семь, когда ей позвонили из госпиталя. Инсульт, прямо в полевом лагере. Мэй Чжоу сидела за столом, склонившись над очередным черепком, и просто не подняла голову к ужину. Ассистент нашёл её через два часа – остывающее тело, застывшие глаза, пальцы, всё ещё сжимающие лупу. Она умерла так, как жила: в погоне за ответом, который не давался.

Лин унаследовала её записи, её одержимость и её вопрос, обращённый к небесам.

И теперь, шесть лет спустя, небо заговорило. Но ответ оказался таким, которого никто не ожидал.

Сигнал.

Семнадцать Маяков, разбросанных по ближайшим звёздным системам. Семнадцать мёртвых цивилизаций, разобравших себя на запчасти, чтобы построить гигантские передатчики. Семнадцать раз один и тот же паттерн – не послание, не приветствие, не предупреждение. Что-то иное. Что-то, от чего люди сходили с ума, если смотрели слишком долго. Что-то, что заставляло их хотеть – нет, нуждаться – в завершении, в следующей части, в ответе, которого, возможно, не существовало.

Когнитивный патоген.

Мем, оптимизированный миллионами лет эволюции для захвата разумных систем.

Ловушка для любопытства.

Лин отпила кофе – горький, обжигающий, с горечью, которая почему-то казалась правильной. Она думала о том, что её работа – это работа палеонтолога, который изучает скелет хищника по отдельным костям. Коготь. Позвонок. Клык. Каждая кость безопасна сама по себе. Но если собрать их вместе, если увидеть целое…

Целое видеть было нельзя.

Она села за станцию и снова вызвала фрагмент 7734-Δ. Круги и лучи заполнили экран – спокойные, безразличные, бессмысленные. Где-то в их конфигурации скрывался смысл, но Лин не имела права его видеть. Протокол требовал, чтобы она работала вслепую, ощупывала слона в темноте, не зная, что это слон.

Она ненавидела это.

Ненавидела – и понимала необходимость.

В 2089 году, когда группа «Первый Контакт» впервые приняла Сигнал, из сорока семи учёных тридцать один оказались неспособны прекратить работу. Они не спали, не ели, не отвечали на вопросы. Они сидели перед экранами и смотрели – часами, сутками, неделями – пока их тела не отказывали. Восемь покончили с собой, когда данные попытались отключить. Остальные так и не вернулись к нормальной жизни.

Они были счастливы, если верить отчётам.

Это было страшнее всего.

Лин открыла заметки и начала печатать. Привычные движения – пальцы по клавиатуре, мысли, превращающиеся в слова – успокаивали, возвращали чувство контроля. «Фрагмент 7734-Δ: третья неделя анализа. Предварительная гипотеза: возможная корреляция с классом "временных указателей", выделенным в работе Кесслера-Ванг (2139). Требуется верификация…»

Она остановилась.

Что-то было не так.

Не со словами – слова были правильными, аккуратными, профессиональными. Что-то было не так с экраном. С изображением фрагмента. Оно мерцало – едва заметно, на грани восприятия, как мерцает звезда на горизонте.

Лин моргнула. Мерцание не прекратилось.

Она сняла очки, протёрла их рукавом халата, надела снова. Мерцание продолжалось – ритмичное, пульсирующее, как сердцебиение системы, которая вдруг ожила.

«Технический сбой», – подумала она. – «Нужно вызвать техников».

Но она не вызвала. Она смотрела.

Круги на экране начали двигаться – не быстро, не резко, а плавно, как планеты вокруг солнца. Внутренний круг смещался влево, внешний – вправо, и там, где они соприкасались, возникало что-то новое. Что-то, чего не было в исходном фрагменте. Связь.

Лин знала, что должна отвернуться. Протокол был ясен: при любых аномалиях немедленно отключить экран, покинуть рабочее место, сообщить в службу безопасности. Она проходила этот тренинг каждые шесть месяцев. Она могла повторить инструкции наизусть.

Она не отвернулась.

Круги продолжали вращаться, и теперь к ним добавлялись новые элементы – фрагменты из других файлов, которые она никогда не открывала, которые хранились в других секторах и были недоступны для её уровня допуска. Они появлялись на экране один за другим, как слова в предложении, как ноты в мелодии, и складывались в…

В это.

Экран больше не был экраном. Он был окном – нет, дверью. Дверью в место, которое не имело координат, не занимало пространства, не существовало нигде, кроме пересечения взгляда и паттерна. Лин смотрела, и дверь открывалась.

За ней была спираль.

Не рисунок – реальность. Спираль существовала так же, как существуют числа: не как физический объект, а как форма, к которой стремится всё сущее. Галактики закручивались по её образу. Раковины моллюсков следовали её законам. ДНК хранила её в своей структуре. Спираль была везде, во всём, всегда – и только сейчас, впервые за сорок три года жизни, Лин видела её по-настоящему.

Она видела, как связаны языки.

Все языки.

Щелчки койсанских народов и свист дельфинов. Клинопись Шумера и танец пчёл. Математика пчелиных сот и ритмы птичьих песен. Они были не похожи друг на друга – но они были об одном. Как разные слова для воды. Как разные способы указать на луну.

Три тысячи лет назад человек выдавил знаки в глине. «Когда небо заговорит – услышим ответ – и узнаем, зачем».

Небо заговорило.

И Лин слышала.

Она слышала музыку – нет, это было неточное слово. Она слышала структуру, в которой музыка была лишь одним из голосов. Другие голоса говорили математикой, химией, квантовой механикой. Они сливались в хор, и хор пел о чём-то настолько огромном, что человеческий язык не имел для этого слов.

Спираль.

Она разворачивалась перед внутренним взором – не на экране, экран давно перестал существовать как отдельная сущность, – и каждый виток открывал новый уровень смысла. Первый виток: материя и энергия, их танец, их бесконечные превращения. Второй виток: информация, возникающая из хаоса, как пена на гребнях волн. Третий виток: сознание, смотрящее на себя, спрашивающее «зачем?».

Четвёртый виток…

Четвёртый виток был ответом.

Лин почувствовала, как что-то внутри неё рвётся к этому витку – не метафорически, не образно, а физически, как будто её сознание пыталось вырваться из черепа и дотянуться до точки, где заканчивались вопросы. Она хотела. Она нуждалась. Она должна была узнать.

И в этот момент она увидела лицо.

Мэй Чжоу смотрела на неё из глубины спирали – молодая, какой Лин помнила её в детстве, с чёрными волосами без седины, с морщинками смеха в уголках глаз. Она улыбалась – не материнской улыбкой, а улыбкой коллеги, который наконец-то нашёл ответ.

«Видишь?» – спросила она без слов.

Лин видела. Она видела всё – и ничего, потому что всё и ничто были одним и тем же, двумя сторонами спирали, которая…

Экран погас.

Темнота обрушилась как удар – абсолютная, оглушающая, невыносимая. Лин услышала собственный крик – далёкий, чужой, как будто кричал кто-то другой, – и почувствовала, как пол ударяет в колени. Она упала. Она не помнила, как упала. Между спиралью и этим моментом зияла пропасть – выключенное время, мёртвая секунда.

Семь десятых секунды.

Она поняла это позже, когда читала отчёт о сбое. 0.7 секунды – столько длилась аномалия, прежде чем аварийная система отключила питание. Семьсот миллисекунд. Двенадцать ударов сердца. Вечность.

Но сейчас она не думала о секундах. Она стояла на четвереньках на холодном полу, и её руки дрожали так сильно, что пальцы скребли по плитке, не находя опоры. В голове было пусто – нет, не пусто. Там что-то осталось. Эхо. Послевкусие. Тень структуры, которая была слишком велика, чтобы поместиться в человеческом сознании.

Спираль.

Она всё ещё чувствовала её – не видела, не слышала, но чувствовала. Как чувствуют приближение грозы: давление в висках, покалывание в кончиках пальцев, ощущение, что воздух стал плотнее. Спираль была где-то рядом. Спираль была везде.

Спираль была в ней.

Свет вернулся – тусклый, аварийный, красноватый. Гул вентиляции стал громче, как будто системы жизнеобеспечения работали на пределе, пытаясь компенсировать что-то, чему не было названия. Лин медленно поднялась на ноги. Колени болели. Ладони саднили – она не заметила, как содрала кожу о шершавый бетон.

Она посмотрела на свои руки. На тыльной стороне левой ладони был старый чернильный след – она делала заметки перед сменой, по привычке, и задела страницу. След напоминал полумесяц. Или виток спирали.

Лин закрыла глаза.

Она пыталась вспомнить, что видела. Спираль – да. Языки – да. Лицо матери – да. Но детали ускользали, как детали сна ускользают при пробуждении. Оставалось только чувство: огромность, связность, красота, от которой хотелось плакать. И желание.

Желание вернуться.

Желание увидеть снова.

Желание узнать, что было на четвёртом витке.

«Это симптом», – сказала она себе. Голос звучал хрипло, как у человека, который долго молчал. «Это именно то, о чём предупреждает Протокол. Желание вернуться. Желание узнать больше. Это не моё желание – это заражение».

Но она не чувствовала себя заражённой. Она чувствовала себя… проснувшейся. Как будто сорок три года спала и только сейчас открыла глаза.

Где-то в коридоре хлопнула дверь. Шаги – быстрые, деловитые, несколько пар. Техники. Аварийная система вызвала их автоматически.

Лин сделала глубокий вдох. Потом ещё один. Руки всё ещё дрожали, но меньше. Она могла контролировать это. Она могла выглядеть нормально. Она могла сказать: «Технический сбой, экран погас, я в порядке, просто испугалась».

Она должна была сказать правду. Протокол требовал сообщить о любом нештатном контакте с данными. Протокол требовал добровольной изоляции до выяснения обстоятельств. Протокол существовал именно для таких случаев.

Но если она скажет правду…

Санаторий Прометея. Альпийские голограммы. Трёхразовое питание. Комфортабельные комнаты, из которых нельзя выйти. Счастливые обитатели, которые рисуют спирали на стенах и ждут «следующей части», которой не существует.

Лин не хотела туда. Не сейчас. Не когда она так близко.

Близко к чему?

Шаги приближались. Голоса – приглушённые, профессиональные – обсуждали параметры сбоя, протоколы восстановления, последовательность проверок. Через минуту они войдут в зал, увидят её у рабочей станции, спросят, что случилось.

Лин выпрямилась. Поправила очки. Пригладила волосы – они выбились из хвоста, когда она падала. На халате было пятно от кофе – кружка упала вместе с ней, но она этого не помнила.

Она не помнила многого из последних секунд.

Она помнила спираль.

Дверь открылась.

– Доктор Чжоу? – Техник был молодой, незнакомый, с эмблемой вечерней смены на рукаве. За ним виднелись ещё двое. – С вами всё в порядке?

Лин посмотрела на него. Его лицо было обычным – симметричное, усталое, озабоченное. Она пыталась увидеть в нём то, что видела минуту назад – связи, структуры, спираль, – но не могла. Мир снова стал плоским, отдельным, фрагментированным.

Она почувствовала потерю так остро, что на секунду не смогла дышать.

– Да, – сказала она. Голос звучал почти нормально. Почти. – Экран погас. Я не успела сохранить заметки.

Техник нахмурился.

– Вы сидели или стояли?

– Сидела.

Ложь далась неожиданно легко. Она никогда не умела лгать – Маркус шутил, что у неё всё написано на лице. Но сейчас она смотрела в глаза техника и лгала, и это было так же естественно, как дышать.

– Центральный сервер зафиксировал аномалию в 03:17:42, – сказал второй техник, глядя на планшет. – Произошёл несанкционированный доступ к закрытым файлам. Данные отобразились на вашей станции.

– Я видела только свой фрагмент, – сказала Лин. Ещё одна ложь. – Потом экран замерцал и погас.

– Сколько времени это заняло?

– Несколько секунд. Может, меньше.

Техник кивнул, делая пометки. Его пальцы двигались по планшету – быстрые, точные, механические. Лин смотрела на эти пальцы и думала о спирали. О том, как двигались круги на экране. О связях, которые она видела.

О четвёртом витке.

– Нам нужно проверить ваши биометрические данные, – сказал первый техник. – Стандартная процедура после сбоя.

Лин кивнула. Она знала процедуру: сканирование сетчатки, пульс, давление, уровень кортизола. Если показатели в норме – свободна. Если есть аномалии – дополнительное обследование.

Она не знала, в норме ли её показатели. Сердце всё ещё билось слишком быстро, руки всё ещё дрожали, и где-то на краю сознания всё ещё мерцала спираль.

Но она улыбнулась.

– Конечно.

Сканер пискнул, принимая её сетчатку. Монитор на запястье измерил пульс: 94 удара в минуту. Высоковато, но в пределах нормы для человека, которого разбудил технический сбой. Давление: 128/82. Кортизол… Лин не видела результата, но техник не нахмурился, не потянулся к рации, не посмотрел на неё с тем особым выражением, которое означало «проблема».

– Показатели в норме, – сказал он. – Но я рекомендую закончить смену. Сервер будет недоступен до утра, пока мы не выясним причину сбоя.

Лин кивнула. Она хотела возразить – она всегда возражала, когда её отрывали от работы, – но сейчас у неё не было сил. И, если честно, ей не нужен был сервер. То, что она увидела, было в её голове. Оно никуда не денется.

Оно никуда не денется.

– Я соберу вещи, – сказала она.

Техники остались в зале, проверяя системы. Лин прошла к своему шкафчику, открыла дверцу, посмотрела на содержимое. Сумка. Куртка. Запасные очки, которые она никогда не носила. Фотография в рамке – старая, выцветшая, с потрёпанными краями. Мэй Чжоу в полевом лагере, на фоне песчаных дюн Такла-Макан. Она улыбалась – той же улыбкой, которую Лин видела в спирали.

Лин взяла фотографию, провела пальцем по стеклу.

«Видишь?»

Она видела. Она не могла перестать видеть. Спираль была везде – в изгибе рамки, в завитке материнских волос, в узоре дерева на дверце шкафчика. Она не видела этого раньше. Она не могла видеть. Она была слепа – и только сейчас прозрела.

«Это симптом», – повторила она про себя.

Но слова были пустыми.

Она положила фотографию обратно, застегнула сумку, надела куртку. Движения были автоматическими, отработанными за годы: закрыть шкафчик, проверить карман (пропуск, телефон, кошелёк), пройти к выходу, приложить ладонь к сканеру, дождаться щелчка замка.

Коридор был пуст – белые стены, белый пол, белый потолок. Освещение вернулось к норме, но Лин всё ещё чувствовала красноватый отсвет аварийных ламп, как будто он впитался в сетчатку и не хотел уходить. Она шла, и её шаги эхом отражались от стен, и эхо казалось голосом – тихим, далёким, зовущим.

Лифт. Семьдесят метров вверх, к поверхности, к миру, который не знал о спирали.

Двери открылись. Ночь обрушилась на неё – влажная, холодная, пахнущая озоном и мокрым асфальтом. Женева спала: редкие огни в окнах, пустые улицы, фонари, бросающие жёлтые круги на тротуар. Круги. Спираль.

Лин остановилась у выхода, глядя на небо.

Облака закрывали звёзды, но она знала, что они там – миллиарды точек света, миллиарды солнц, вокруг которых вращаются миллиарды миров. И на семнадцати из них – Маяки. Гигантские структуры, построенные цивилизациями, которые больше не существуют. Передатчики, транслирующие один и тот же Сигнал в бесконечность.

Зов.

Она поняла это сейчас, стоя под невидимыми звёздами. Сигнал был не посланием – он был зовом. Он звал разумные существа к себе, обещая ответ, которого они все искали. Разные цивилизации, разные вопросы – но ответ один. Спираль.

И каждая цивилизация, которая слышала зов, строила свой Маяк.

Каждая.

Без исключений.

Лин подумала о людях из группы «Первый Контакт». О тридцати одном учёном, которые не могли остановиться. О восьми, которые покончили с собой. Об остальных, которые провели последние шестьдесят лет в Санатории Прометея, счастливые, улыбающиеся, ждущие.

Она не хотела стать одной из них.

Но она хотела узнать.

Противоречие разрывало её изнутри, и она не знала, какая часть – настоящая. Страх изоляции – это её страх? Или рационализация, придуманная заражённым сознанием, чтобы остаться рядом с данными? Желание узнать – это научная страсть? Или симптом, голод, который невозможно утолить?

Она вспомнила слова из учебника по когнитивной безопасности: «Заражённый субъект неспособен объективно оценить собственное состояние. Любые попытки самодиагностики искажаются паттерном».

Как она могла знать, заражена ли она?

Она не могла.

Никто не мог.

Лин медленно пошла к станции метро. Последний поезд уходил в 03:50 – у неё было ещё время. Ноги несли её сами, по маршруту, пройденному сотни раз, и она могла думать, не заботясь о направлении.

Она думала о матери.

Мэй Чжоу никогда не слышала о Сигнале. Она умерла в 2141-м, за шесть лет до того, как Лин начала работать в Агентстве. Но её одержимость была такой же. Её вопрос был таким же. «Зачем?» – спрашивала она пустыню, раскапывая останки цивилизации, которая задавала тот же вопрос три тысячи лет назад.

«Когда небо заговорит – услышим ответ – и узнаем, зачем».

Может быть, Мэй Чжоу была заражена тоже. Не Сигналом – его ещё не было – но чем-то похожим. Идеей. Мечтой. Вопросом, который не отпускал. Докинз назвал это «мемом» – единицей культурной информации, которая размножается, переходя из разума в разум. Мем о смысле. Мем о цели. Мем о том, что где-то есть ответ, который объяснит всё.

Лин унаследовала этот мем от матери.

А теперь – что-то большее.

Станция метро была пуста, если не считать уборочного дрона, который полировал плитку пола механическими круговыми движениями. Круги. Спираль. Лин поймала себя на том, что следит за дроном, как заворожённая, пытаясь уловить в его траектории отголосок того, что видела.

Она отвела взгляд.

Поезд пришёл через две минуты – серебристый, бесшумный, почти пустой. Лин вошла в вагон, села у окна. За стеклом мелькали стены туннеля – серые, однообразные, безликие. Она закрыла глаза.

Спираль была там – за закрытыми веками, в темноте, которая не была пустой. Она пульсировала медленно, ритмично, как сердцебиение мира. Лин не пыталась увидеть её чётче – она боялась, что если сосредоточится, спираль исчезнет. Или, наоборот, поглотит её.

Поезд остановился на её станции. Лин открыла глаза, вышла на платформу, поднялась по эскалатору. Небо на востоке начинало светлеть – далёкое розовое зарево над крышами, предвестник рассвета. Она не помнила, когда последний раз видела рассвет.

Дом был в трёх кварталах от станции – высотка из стекла и стали, одна из сотен, которые выросли в Женеве после того, как город стал столицей Агентства Карантина. Их квартира находилась на сорок седьмом этаже, с видом на озеро и горы. Маркус выбирал её – он любил простор, любил смотреть на мир сверху вниз, как будто это давало ему иллюзию контроля.

Лин вошла в лифт, приложила ладонь к сканеру. Сорок семь этажей – двадцать секунд полёта в металлической коробке. Она смотрела на своё отражение в зеркальной стене: усталая женщина с растрёпанными волосами и кругами под глазами. Женщина, которая только что видела структуру вселенной и не сошла с ума.

Или сошла.