Сигнал Сирены

Она не знала.

Дверь квартиры открылась бесшумно. Внутри было темно – Маркус не оставлял свет, даже когда она задерживалась на работе. «Экономия энергии», – говорил он, но Лин знала, что дело не в этом. Он просто не любил пустой свет в пустых комнатах.

Она прошла по коридору, стараясь не шуметь. Дверь спальни была приоткрыта – она видела контур кровати, очертание тела под одеялом. Маркус спал на боку, повернувшись к её половине, как будто ждал её даже во сне.

Она не вошла.

Вместо этого она прошла на кухню, налила стакан воды, встала у окна. Город лежал внизу – россыпь огней, которые медленно гасли в наступающем рассвете. Озеро отражало небо – серое, розовеющее, бесконечное. Горы на горизонте были ещё тёмными, но их вершины уже ловили первые лучи солнца.

Красиво.

Она видела это каждое утро уже четыре года – с тех пор, как они переехали в эту квартиру. И каждое утро это было просто видом. Картинкой. Фоном.

Сейчас – нет.

Сейчас она видела связи. Видела, как свет играет на поверхности воды, создавая интерференционные паттерны. Видела, как облака закручиваются вокруг горных пиков, следуя законам термодинамики. Видела, как город дышит – системы водоснабжения, электросети, транспортные потоки – как единый организм, слишком сложный, чтобы любой отдельный человек мог охватить его взглядом.

Но она охватывала.

Спираль была везде. В изгибе береговой линии. В ветвлении улиц. В геометрии облаков. Всё связано, всё едино, всё – части одного целого.

Лин улыбнулась.

Она не заметила, как улыбнулась. Улыбка возникла сама – не от радости, не от облегчения, а от чего-то, чему не было названия. От узнавания, может быть. От ощущения, что пелена, которая всегда была перед глазами, наконец спала.

Или от симптома.

«Заражённые субъекты часто демонстрируют признаки эйфории, особенно в первые часы после контакта. Это связано с активацией дофаминовой системы вознаграждения: паттерн обещает "ответ", и ожидание этого ответа вызывает выброс нейромедиаторов».

Она знала теорию. Она изучала отчёты. Она видела записи собеседований с обитателями Санатория – их улыбки, их светлые глаза, их уверенность, что «следующая часть» вот-вот откроется.

Она знала, что должна сообщить о случившемся. Сейчас, пока ещё может думать ясно. Пока ещё способна принимать решения.

Но ясно ли она думала?

Как проверить?

Лин поставила стакан на подоконник. Вода в нём была спокойной, неподвижной – идеальная горизонталь, которую ничто не нарушало. Она смотрела на эту воду и думала о спирали. О том, как молекулы воды связаны водородными мостиками. О том, как эти мостики создают структуру, которая позволяет воде быть водой. О том, как эта структура – часть большей структуры, которая…

Она остановила себя.

Это и есть заражение, подумала она. Невозможность остановиться. Мысль, которая ведёт к мысли, которая ведёт к мысли, и все они направлены в одну сторону. К спирали. К ответу. К четвёртому витку.

Она сделала глубокий вдох. Потом ещё один. Её руки больше не дрожали – когда они перестали дрожать? Она не помнила. Время снова играло с ней в прятки, выпадая из последовательности.

За окном небо светлело. Розовый сменялся голубым, и первые солнечные лучи касались горных вершин, превращая снег в золото. Новый день. Обычный день. Один из тысяч.

Но для неё – нет.

Для неё это был первый день.

Лин развернулась от окна. Коридор, ведущий в спальню, был тёмным, но она знала каждый шаг. Маркус всё ещё спал – она слышала его дыхание, ровное, глубокое, дыхание человека, который не видит снов.

Она подумала о том, что скажет ему. О том, что не скажет. О лжи, которая давалась так легко – слишком легко для человека, который никогда не умел лгать.

Она подумала о том, что любит его. Или думает, что любит. Или думала, что думала…

Мысли путались, наслаивались друг на друга, как круги на экране.

Она вошла в спальню, тихо разделась, легла рядом с Маркусом. Он пошевелился во сне, придвинулся ближе, положил руку ей на талию. Тёплое, привычное, безопасное.

Лин закрыла глаза.

Спираль была там – за закрытыми веками, в темноте, которая больше не была пустой. Она мерцала, пульсировала, звала. Она обещала ответ.

Лин улыбнулась в темноте.

И спираль улыбнулась в ответ.

Глава 2: Протокол

Маркус проснулся от отсутствия.

Это было странное ощущение – не звук, не движение, а именно пустота там, где должно быть тепло. Он открыл глаза и увидел смятую подушку, откинутое одеяло, вмятину на простыне, которая ещё хранила форму её тела. Лин ушла недавно – может быть, минуту назад, может быть, пять. Он не слышал, как она встала.

Раньше он всегда слышал.

Часы на прикроватной тумбочке показывали 06:47. До будильника оставалось тринадцать минут – он ставил его на семь, каждый день, уже двадцать три года. Сначала в армии, потом в службе безопасности, теперь в Агентстве. Привычка, которая давно перестала быть необходимостью и превратилась в ритуал. Маркус не доверял людям, которые не имели ритуалов.

Он сел на кровати, потёр лицо ладонями. Щетина царапала пальцы – он брился каждое утро, ровно в семь пятнадцать, но сейчас было слишком рано для этого. Слишком рано для многого. Тело ещё не проснулось до конца, и мысли двигались медленно, как рыбы в холодной воде.

Лин.

Он встал и пошёл искать её.

Квартира была большой – слишком большой для двоих, говорила Лин, когда они переехали. Четыре комнаты, две ванных, кухня с островом, гостиная с панорамными окнами. «Зачем нам столько пространства?» – спрашивала она. Маркус не знал, как объяснить, что пространство – это не роскошь, а безопасность. Возможность отступить. Место, где можно спрятаться, если понадобится.

Он никогда не говорил ей об этом. Некоторые вещи не объясняются словами.

Лин была на кухне, у окна. Она стояла спиной к нему, держа в руках кружку – ту самую, с логотипом Агентства, которую она принесла с работы год назад. Пар поднимался над кружкой, но Лин не пила. Она смотрела.

На небо.

Маркус остановился в дверях, наблюдая. Это тоже было привычкой – наблюдать, оценивать, анализировать, прежде чем действовать. Профессиональная деформация, которая давно проникла во все сферы жизни. Он смотрел на жену и видел: напряжённые плечи, неподвижная голова, кружка, которую она держит обеими руками, хотя обычно держит одной.

Что-то не так.

Или он параноик.

Скорее всего, второе.

– Рано встала, – сказал он, входя на кухню.

Лин вздрогнула – едва заметно, но он заметил. Она повернулась, и на секунду её лицо было чужим: широко раскрытые глаза, приоткрытые губы, выражение человека, которого застали за чем-то запретным. Потом она улыбнулась, и лицо стало привычным.

– Не могла спать, – сказала она. – Много работы.

– Ты пришла в четыре.

– Ты не спал?

– Слышал, как открылась дверь.

Это было ложью. Он не слышал. Он проснулся, когда она легла рядом, почувствовал её холодное тело – она всегда мёрзла, возвращаясь с ночных смен – и снова уснул. Но говорить об этом было бы… чем? Признанием слабости? Демонстрацией того, как глубоко она проникла в его сон, в его подсознание, в те части его существа, которые он предпочитал контролировать?

Лин кивнула, принимая ложь.

– Кофе? – спросила она, указывая на машину.

– Сделаю сам.

Он прошёл мимо неё, чувствуя запах её шампуня – лаванда, что-то травяное. Она не пахла кофе, хотя держала кружку. Значит, не пила. Зачем тогда наливала?

Маркус остановился у машины, выбирая настройки. Эспрессо, двойной, без сахара. Ещё одна привычка. Он смотрел, как тёмная жидкость наполняет чашку, и думал о Лин. О её плечах, которые напряжены. О её глазах, которые смотрели на небо.

Она часто смотрела на небо в последние годы. Это началось после того, как она перешла в сектор Интерпретации – туда, где работали с данными Сигнала. До этого она занималась историческими языками: шумерский, аккадский, протоэламский. Мёртвые голоса мёртвых народов. Потом её пригласили в Агентство – её репутация лингвиста-дешифровщика была безупречной – и небо стало частью её работы.

Маркус не любил её работу.

Он не говорил ей об этом, потому что это было бы нечестно. Она не просила его одобрения, когда принимала предложение Агентства. Она сообщила ему о решении – спокойно, уверенно, как сообщают о свершившемся факте. «Это шанс, Маркус. Шанс сделать что-то настоящее». Он не спорил. Он никогда не спорил с её решениями, потому что знал: она умнее его. Не в практических вопросах, не в оценке рисков – но в том, что касается смысла, цели, «чего-то настоящего». Он доверял её суждению.

Но он не любил её работу.

Он взял чашку с эспрессо и повернулся к ней. Лин всё ещё стояла у окна, но теперь смотрела на него, не на небо. Её глаза были усталыми – тени под нижними веками, покрасневшие белки. Она плохо спала. Или не спала вообще.

– Тяжёлая смена? – спросил он.

– Обычная.

– Что-нибудь интересное?

Она помедлила – на долю секунды, но он заметил.

– Нет. Рутина.

Ложь.

Маркус знал, когда она лжёт. Не потому что она плохо это делала – наоборот, она была неплохой лгуньей, когда хотела. Но её глаза выдавали: они становились чуть шире, зрачки чуть больше, как будто она пыталась впустить больше света, чтобы лучше видеть его реакцию.

Сейчас её глаза были именно такими.

Он не стал спрашивать. Не сейчас. Не за завтраком, когда они оба ещё не проснулись до конца. Если она хочет рассказать – расскажет. Если не хочет – он узнает другим способом. Он всегда узнавал.

– Яичница? – спросил он вместо этого.

– Не голодна.

– Ты пропустила ужин.

– Перекусила на работе.

Ещё одна ложь. Автоматы в секторе 7-Альфа не работали после полуночи – он знал, он проверял графики обслуживания. Но он снова не стал спрашивать. Вместо этого открыл холодильник, достал яйца, масло, помидоры. Готовка была ещё одним ритуалом – действия, которые не требуют мыслей, руки, которые знают, что делать.

Лин села за стол, всё ещё держа кружку. Он слышал, как она отпила – наконец-то – и поставила кружку на столешницу. Звук был громче, чем должен был быть. Её руки дрожали.

Или ему показалось.

– У тебя сегодня что? – спросила она.

– Инструктаж в восемь. Потом разбор инцидентов за неделю.

– Что-нибудь серьёзное?

– Не знаю ещё. Посмотрим по отчётам.

Он разбил яйца на сковороду, смотрел, как белок мутнеет по краям. Запах жареного масла наполнил кухню – домашний, успокаивающий. Он подумал о том, как редко они завтракают вместе. Его смены начинались в восемь, её – в разное время, в зависимости от проекта. Иногда они пересекались по утрам, иногда – нет. Сегодня пересеклись.

Почему она не спит?

Он выключил плиту, разложил яичницу по тарелкам, поставил одну перед ней. Она посмотрела на еду так, будто видела её впервые.

– Спасибо, – сказала она.

Он сел напротив. Ел молча, наблюдая, как она ковыряет вилкой желток. Она не ела – передвигала куски по тарелке, создавая иллюзию движения. Он видел этот приём у солдат после тяжёлых операций: тело отказывалось принимать пищу, но признаться в этом было нельзя.

– Лин.

Она подняла глаза.

– Ты в порядке?

Пауза. Слишком длинная.

– Да. Просто устала.

Он хотел спросить больше. Хотел сказать: «Я вижу, что ты лжёшь. Я вижу, что что-то случилось. Скажи мне». Но слова не шли – они никогда не шли, когда касались чего-то важного. Двадцать лет он учился командовать людьми, отдавать приказы, вести переговоры с политиками и генералами. И двадцать лет он не мог найти слов для разговора с женщиной, которую любил.

– Ладно, – сказал он. – Отдохни сегодня.

Она кивнула, но он знал, что она не отдохнёт. Она поедет на работу – может быть, через час, может быть, через два. Она сядет перед экраном и будет смотреть на свои фрагменты, на свои паттерны, на свои куски мёртвого языка, который говорит из глубины космоса. И что бы ни случилось этой ночью, она не расскажет ему.

Потому что они не разговаривали.

Они любили друг друга. Маркус был в этом уверен – настолько, насколько можно быть уверенным в чём-то, что нельзя измерить. Они были вместе восемнадцать лет, пережили три переезда, две войны (его, не её), одну почти-разлуку, когда он думал, что не вернётся с миссии в Бразилии. Они знали привычки друг друга, страхи, раздражители. Они могли молчать вместе, не чувствуя неловкости.

Но они не разговаривали.

Не о важном.

Маркус посмотрел на часы: 07:23. Пора бриться, одеваться, становиться человеком, который командует сотней других людей. Он встал, убрал тарелки в посудомойку, коснулся плеча Лин – мимолётно, как касаются чего-то хрупкого.

– Увидимся вечером.

– Да.

Она не повернулась. Она снова смотрела на небо.

Штаб-квартира Агентства Карантина занимала бывший комплекс ЦЕРН – гигантское сооружение из стекла и бетона, которое когда-то было храмом физики, а теперь стало крепостью страха. Маркус проработал здесь одиннадцать лет и до сих пор не привык к масштабу: километры туннелей, сотни этажей под землёй, тысячи людей, которые каждый день приходили на работу, не зная точно, чем занимаются их коллеги в соседнем секторе.

Секретность была основой всего.

Он прошёл через главный вход, приложил ладонь к сканеру, подождал, пока система верифицирует его биометрию. Три уровня проверки: отпечаток, сетчатка, геометрия лица. Потом – карточка допуска, персональный код, голосовое подтверждение. Каждый день, без исключений. Даже для главы карантинной службы.

Особенно для главы карантинной службы.

Коридор административного крыла был пуст в это время – большинство сотрудников приходили к девяти. Маркус любил раннее утро: тишина, отсутствие людей, возможность подумать до того, как начнётся хаос. Его кабинет находился на третьем подземном уровне – не слишком глубоко, но достаточно, чтобы не видеть солнца.

Он открыл дверь и вошёл.

Кабинет был спартанским: стол, кресло, два стула для посетителей, экран на стене. Никаких фотографий, никаких личных вещей, ничего, что говорило бы о человеке, который здесь работает. Маркус сознательно избегал персонализации: кабинет – это функция, не дом. Дом – там, где Лин смотрит на небо и не ест яичницу.

Он сел за стол, включил систему. Экран ожил, заполняясь данными: отчёты за ночь, сообщения от заместителей, график на день. Инструктаж в 08:00, разбор инцидентов в 09:30, совещание с директором в 14:00. Обычный день.

Он начал с отчётов.

Карантинная служба отвечала за всё, что касалось изоляции – людей, данных, территорий. Если кто-то контактировал с Сигналом дольше допустимого, карантинная служба решала, что делать. Если где-то обнаруживались нелегальные данные, карантинная служба уничтожала их. Если кто-то пытался вынести информацию за пределы Агентства, карантинная служба находила и останавливала его.

Это была грязная работа. Маркус знал это, когда соглашался её возглавить.

За прошедшую ночь: два случая нарушения протокола (мелкие, дисциплинарные), одна попытка несанкционированного доступа к архиву (неудачная), один технический сбой в секторе 7-Альфа.

Маркус остановился на последнем пункте.

Сектор 7-Альфа. Серверы с обеззараженными данными. Рабочие станции для аналитиков Интерпретации.

Лин работала в секторе 7-Альфа.

Он открыл отчёт, чувствуя, как что-то сжимается в груди – не страх, скорее предчувствие. Предчувствие того, что он не хотел знать.

«Технический сбой в секторе 7-Альфа, зафиксирован в 03:17:42 по местному времени. Продолжительность: 0.7 секунды. Характер сбоя: несанкционированный доступ к файлам с ограниченным уровнем допуска. Причина: устанавливается. Аварийная система сработала корректно. Сектор временно закрыт для работы до завершения проверки».

Семь десятых секунды.

Маркус знал эту цифру. Он знал, что она значит.

Протокол Орфея устанавливал пороговые значения экспозиции. Меньше 0.3 секунды – безопасно, без последствий. От 0.3 до 1 секунды – зона риска, требуется наблюдение. Больше 1 секунды – изоляция, обследование, возможная госпитализация в Санаторий.

Семь десятых секунды попадали в зону риска.

Если кто-то был в зале во время сбоя и смотрел на экран, он мог получить экспозицию. Не смертельную, не критическую – но достаточную, чтобы начать процедуру наблюдения.

Маркус перешёл к следующему разделу отчёта: присутствие в секторе.

Ночная смена 7-Альфа. Один человек. Один.

Имя стояло в графе, напечатанное стандартным шрифтом системы, безличное и неоспоримое.

Лин Чжоу. Старший аналитик. Допуск уровня 4.

Маркус откинулся в кресле.

Он смотрел на имя жены и думал о том, как она стояла у окна сегодня утром. О её напряжённых плечах. О её глазах, которые смотрели на небо. О лжи, которую она сказала ему за завтраком.

«Что-нибудь интересное?» – спросил он.

«Нет. Рутина».

Рутина.

Он закрыл отчёт и посмотрел на часы: 07:58. Через две минуты начнётся инструктаж. Через час – разбор инцидентов. Через неопределённое время он должен будет принять решение.

По протоколу – немедленный рапорт. Его жена находилась в секторе во время сбоя, который мог привести к несанкционированной экспозиции. Это требовало официального расследования. Это требовало медицинского освидетельствования. Это, возможно, требовало изоляции.

Он знал протокол. Он написал половину этого протокола.

Но Лин – его жена.

Маркус встал, прошёлся по кабинету. Три шага в одну сторону, три в другую. Стены давили – он никогда не замечал этого раньше, но сейчас кабинет казался тесным, как камера. Камера, в которой он должен принять решение.

Рапорт означал расследование. Расследование означало допросы, тесты, возможную изоляцию. Лин отстранят от работы. Её будут проверять – снова и снова, пока не убедятся, что она «чистая». Или пока не найдут признаки заражения.

Признаки, которые он, возможно, уже видел.

Напряжённые плечи. Рассеянный взгляд. Руки, которые дрожали.

Или не дрожали. Он не был уверен.

Маркус остановился у стены, упёрся в неё ладонью. Бетон был холодным – всегда холодным, на любом уровне, будто здание само было мёртвым. Он думал о том, что сказала бы Лин, если бы узнала о его колебаниях. Она бы не поняла. Для неё протокол – это абстракция, набор правил, которые кто-то придумал где-то далеко. Для него протокол – это защита. Единственное, что стоит между человечеством и… чем?

Он не знал.

Никто не знал.

В этом-то и была проблема. Сигнал изучали почти шестьдесят лет, и до сих пор никто не понимал, как он работает. Почему одни люди заражаются, а другие – нет. Почему заражённые счастливы. Почему они не хотят остановиться. Почему они строят Маяки – все, без исключения, каждая цивилизация, которая слышала Сигнал.

Протокол существовал не потому, что кто-то знал ответы. Протокол существовал, потому что никто их не знал.

Часы на стене показали 08:00. Инструктаж.

Маркус сделал глубокий вдох, потом ещё один. Он был хорош в этом – контроль дыхания, контроль эмоций, контроль всего, что можно контролировать. Он научился этому давно, ещё до Агентства, ещё до Лин. Научился в местах, где потеря контроля означала смерть.

Он вышел из кабинета.

Конференц-зал карантинной службы находился двумя уровнями ниже – стандартная комната для совещаний, длинный стол, двенадцать кресел, экран во всю стену. Когда Маркус вошёл, его заместители уже были на местах: Йенс Ларссон (оперативный отдел), Мария Ковальски (аналитика), Томас Грант (медицинская служба), Хелен Чен (внутренняя безопасность).

Четыре человека. Четыре набора глаз, которые смотрели на него, ожидая.

– Доброе утро, – сказал Маркус, занимая место во главе стола.

Ему ответили: «Доброе утро, сэр» – почти хором, с той механической синхронностью, которая появляется у людей, работающих вместе много лет.

– Начнём с ночных отчётов. Йенс?

Ларссон – высокий, худой, с вечно недовольным выражением лица – открыл папку.

– Два нарушения протокола в жилом секторе. Сотрудник Бергман, второй уровень допуска, попытался вынести распечатку с рабочего места. Сотрудница Ито, третий уровень, не зарегистрировала внеурочный доступ к архиву. Оба объяснили нарушения невнимательностью. Дисциплинарные взыскания наложены.

– Распечатка?

– Личные заметки, не связанные с работой. Проверено.

Маркус кивнул.

– Мария?

Ковальски – невысокая женщина за пятьдесят, с короткими седыми волосами и проницательными глазами – подняла взгляд от планшета.

– Попытка несанкционированного доступа к архиву уровня 6 в 02:34. Внешняя атака, отслежена до узла в Южной Корее. Заблокирована автоматически, данные не скомпрометированы. Передано в контрразведку для дальнейшего расследования.

– Серьёзно?

– Скорее всего, «прометеанцы». Они пытаются каждые несколько недель, всегда одни и те же методы. Любители.

– Хорошо. Томас?

Грант – пожилой врач с усталым лицом и мягким голосом – откашлялся.

– Медицинских инцидентов за ночь не было. Санаторий функционирует в штатном режиме, все обитатели стабильны. Новых поступлений нет.

– Хелен?

Чен – молодая, резкая, с короткой стрижкой и взглядом, который не упускал ничего – посмотрела на него прямо.

– Технический сбой в секторе 7-Альфа в 03:17. Несанкционированный доступ к файлам с ограниченным допуском. Продолжительность – ноль целых семь десятых секунды. Один человек в зале.

Маркус не шевельнулся. Его лицо осталось неподвижным – маска, которую он научился надевать годами. Но внутри что-то сжалось ещё сильнее.

– Подробности.

– Причина сбоя устанавливается. Предварительно – программная ошибка в системе изоляции. Файлы с уровнем допуска от пяти до семи отобразились на рабочей станции аналитика с четвёртым уровнем. Аварийная система среагировала корректно, отключила питание сектора.

– Кто был в зале?

Пауза. Чен посмотрела на него – внимательно, оценивающе, как смотрят на человека, которого подозревают в чём-то.

– Доктор Лин Чжоу, – сказала она. – Старший аналитик, сектор Интерпретации.

Маркус молчал. Он чувствовал на себе взгляды остальных – они знали, что Лин его жена. Все в Агентстве это знали. Некоторые считали это проблемой: глава карантинной службы, женатый на аналитике, работающем с Сигналом. Конфликт интересов. Потенциальная уязвимость.

Он всегда отвечал, что его личная жизнь не влияет на профессиональные решения.

Сейчас ему предстояло доказать это.

– Медицинское освидетельствование? – спросил он ровным голосом.

– Проведено на месте. Показатели в норме.

– Допрос?

– Краткий. Она утверждает, что смотрела на свой экран, когда произошёл сбой. Видела только свой фрагмент, потом экран погас.

– Веришь ей?

Чен помедлила.

– У меня нет оснований не верить. Но стандартная процедура предполагает расширенное наблюдение в течение семидесяти двух часов.

– Согласен, – сказал Маркус. – Установи наблюдение. Дискретное.

Он почувствовал, как что-то внутри него хочет добавить: «Она моя жена. Будь осторожна». Но он не сказал этого. Он не мог. Потому что здесь, за этим столом, Лин была не его женой. Она была сотрудником, который мог быть заражён.

Он был профессионалом. Он принимал профессиональные решения.

Так он себе говорил.

– Что-нибудь ещё? – спросил он.

Никто не ответил.

– Тогда на этом всё. Йенс, задержись.

Остальные вышли. Ларссон остался сидеть, ожидая. Маркус не знал, зачем попросил его остаться – инстинкт, может быть. Необходимость сказать что-то вслух.

– Сбой в 7-Альфа, – сказал он. – Ты читал отчёт?

– Да, сэр.

– Мнение?

Ларссон пожал плечами – сдержанно, как всё, что он делал.

– Программная ошибка – редкость, но бывает. Система изоляции сложная, иногда она сбоит. Семь десятых секунды – короткий интервал. Если аналитик не смотрел прямо на экран…

– А если смотрел?

Пауза.

– Тогда наблюдение оправданно.

Маркус кивнул. Он хотел спросить больше – хотел спросить, что бы Ларссон сделал на его месте, зная, что аналитик – его жена. Но это был вопрос, который нельзя было задавать. Не здесь. Не сейчас.

– Спасибо, – сказал он. – Свободен.

Ларссон встал, вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, и Маркус остался один.

Он сидел в пустом конференц-зале и думал о Лин.

О том, как она стояла у окна сегодня утром.

О том, как смотрела на небо.

О том, что она, возможно, видела что-то, чего не должна была видеть.

Остаток дня прошёл как обычно – или как подобие обычного.

Маркус провёл разбор инцидентов, встретился с директором, подписал десяток документов, ответил на сотню сообщений. Он делал всё это механически, с той автоматической эффективностью, которая появляется у людей, привыкших работать в любом состоянии. Его тело знало, что делать; его разум был где-то в другом месте.