Сигнал Сирены

С Лин.

Он не звонил ей. Не писал. Не пытался связаться, хотя телефон лежал в кармане, и он чувствовал его тяжесть каждую секунду. Он не знал, что сказал бы ей. «Я видел отчёт. Ты была в секторе во время сбоя. Почему ты мне не сказала?»

Почему она ему не сказала?

Он думал об этом снова и снова, возвращаясь к одному и тому же вопросу. Она знала, что он увидит отчёт. Она знала, что он узнает. И всё равно солгала ему за завтраком. Почему?

Варианты: она не придала значения инциденту. Она была слишком устала, чтобы объяснять. Она хотела разобраться сама, прежде чем говорить ему.

Или: она видела что-то, чего не должна была видеть. И она знала, что если расскажет – всё изменится.

Маркус не хотел думать о втором варианте. Но он не мог перестать.

После совещания с директором – рутинного, о бюджете и кадрах – он вернулся в кабинет и запросил логи сектора 7-Альфа. Полные логи, с временными метками, с записью всех действий в системе.

Он не имел права это делать. Не по протоколу – технически, у него был допуск. Но этически… Он изучал данные о собственной жене. Он проверял её, как подозреваемую.

Он сделал это всё равно.

Логи показали:

03:17:41 – Рабочая станция активна. Пользователь: Лин Чжоу. Активный файл: Фрагмент 7734-Δ.

03:17:42 – Аномалия. Несанкционированный доступ к файлам уровня 5-7. Отображение на экране.

03:17:42.7 – Аварийное отключение питания.

Семьсот миллисекунд.

Двенадцать ударов сердца.

Достаточно, чтобы увидеть. Недостаточно, чтобы быть уверенным.

Маркус закрыл логи и откинулся в кресле. Он смотрел в потолок – белый, безликий, как всё в этом здании – и думал о том, что должен делать дальше.

Протокол был ясен. Наблюдение в течение семидесяти двух часов. Если появятся признаки заражения – изоляция, обследование, возможная госпитализация.

Признаки: изменение поведения, навязчивые мысли, рисование спиралей, нарушение сна, снижение аппетита, эйфория без видимой причины.

Он видел некоторые из них сегодня утром. Или думал, что видел. Он не был уверен. Он не мог быть уверен, потому что знал Лин слишком хорошо – и слишком плохо одновременно. Он знал её привычки, но не знал её мыслей. Он знал, как она выглядит, когда устала – но как отличить усталость от чего-то другого?

Он не мог.

Никто не мог.

Маркус встал, подошёл к окну. За стеклом было ничего – подземный уровень, бетонная стена в двух метрах. Он смотрел на эту стену и думал о том, как Лин стояла у окна сегодня утром, глядя на небо.

На небо, где были звёзды.

На небо, откуда пришёл Сигнал.

Он вспомнил, что случилось три года назад. Инспекция Санатория Прометея – рутинная, одна из многих. Он шёл по коридору, заглядывая в комнаты обитателей, проверяя условия содержания. Комната 17. Др. Ковач, бывший математик, заражённый в 2131-м. Тринадцать лет в Санатории.

На стене комнаты была спираль.

Ковач нарисовал её углём – не знаю, где он взял уголь, это потом выясняли – прямо на белой штукатурке. Идеальная спираль, математически точная, как будто он использовал циркуль. Она занимала всю стену, от пола до потолка, и её витки закручивались к центру, где был…

Маркус смотрел на неё.

Секунду. Может быть, две.

Потом отвернулся и вышел.

Он никому не сказал об этом. Это было нарушение протокола – контакт с визуальным представлением паттерна, пусть даже вторичным, пусть даже через рисунок сумасшедшего. Он должен был сообщить, пройти обследование, встать на наблюдение.

Он не сообщил.

Прошло три года. Он не рисовал спирали. Он не чувствовал навязчивых мыслей. Он не хотел строить передатчик. Он был в порядке.

Наверное.

Или нет.

Как проверить?

Маркус отвернулся от окна, вернулся к столу. На экране всё ещё были открыты логи – имя Лин, временные метки, семьсот миллисекунд, которые могли изменить всё.

Он закрыл логи.

Потом открыл снова.

Потом закрыл.

Он не знал, что делать. Он, который всегда знал, что делать, сейчас сидел в своём кабинете и не мог принять решение. Потому что любое решение было неправильным. Сообщить – предать жену. Не сообщить – предать протокол. Предать себя.

Он думал о том, что любит её. Это было странное слово – «любовь». Он никогда не произносил его вслух, даже ей. Он показывал: готовил завтрак, ждал по ночам, касался её плеча, когда уходил на работу. Но не говорил. Слова были ненадёжными, они означали разное для разных людей, они могли быть неправильно поняты.

Действия – надёжнее.

И сейчас его действие – или бездействие – определит всё.

Маркус посмотрел на часы: 18:47. Рабочий день закончился. Лин, наверное, уже дома – или ещё на работе, несмотря на его слова. Он должен был поехать домой, увидеть её, поговорить. Спросить прямо: «Что ты видела?»

Но он не мог спросить. Потому что если она ответит – если она скажет правду – ему придётся действовать. А он не знал, какое действие будет правильным.

Он выключил компьютер и встал.

В коридоре было пусто – большинство сотрудников уже ушли. Он шёл к лифту, и его шаги эхом отражались от стен, и эхо звучало как голос – далёкий, неразборчивый, зовущий.

Он думал о спирали на стене комнаты 17.

Он думал о Лин, которая смотрела на небо.

Он думал о том, что не знает, кому из них двоих можно доверять.

Может быть, никому.

Глава 3: Спираль

Сектор 7-Альфа открылся в полдень – на восемь часов позже обычного.

Лин узнала об этом из сообщения на рабочем планшете, который пискнул, когда она сидела на кухне, глядя в чашку с остывшим чаем. «Технические работы завершены. Доступ восстановлен. Просьба пройти повторную верификацию при входе». Стандартная формулировка, бюрократический язык, который ничего не говорил о том, что произошло ночью.

Она поехала на работу.

В метро было людно – обеденный час, офисные работники, студенты, туристы с рюкзаками и растерянными лицами. Лин стояла у дверей, держась за поручень, и смотрела на отражение в тёмном стекле. Женщина в отражении выглядела нормально: аккуратный хвост, чистая блузка, очки на месте. Никаких внешних признаков того, что двенадцать часов назад она видела структуру вселенной.

Или думала, что видела.

Она всё ещё не была уверена, что именно произошло. Воспоминания о ночном сбое были странными – одновременно кристально чёткими и размытыми, как сон, который помнишь целиком, но не можешь пересказать. Спираль. Языки. Лицо матери. Четвёртый виток, до которого она не дотянулась.

Поезд остановился, двери открылись, люди вышли и вошли. Лин осталась на месте, глядя на своё отражение. Женщина в стекле смотрела в ответ – спокойно, внимательно, как будто знала что-то, чего не знала сама Лин.

Это было странное ощущение: смотреть на себя и не узнавать.

Она вышла на своей станции и пошла к зданию Агентства. Солнце стояло высоко – яркое, почти летнее, хотя на календаре был март. Свет падал на стеклянные фасады, дробился, рассыпался радужными бликами. Лин смотрела на эти блики и видела интерференционные паттерны – волны, накладывающиеся друг на друга, создающие новые формы. Раньше она не обращала на это внимания. Раньше это была просто игра света.

Сейчас – нет.

Сейчас она видела математику. Уравнения, записанные солнечными лучами на стенах города. Формулы, которые всегда были здесь, но которые она не умела читать.

До вчерашней ночи.

Лин остановилась у входа в Агентство, глубоко вдохнула. Воздух пах озоном и свежескошенной травой – газоны вокруг здания подстригали каждую неделю, с военной точностью. Она задержала дыхание на секунду, потом выдохнула. Контроль. Ей нужен контроль.

Она вошла внутрь.

Верификация заняла дольше обычного – дополнительный скан сетчатки, проверка голоса, вопросы от охранника, которые он явно читал с экрана. «Ваше полное имя? Дата рождения? Код доступа к сектору 7-Альфа?» Лин отвечала автоматически, не задумываясь. Она проходила эту процедуру тысячи раз. Её тело знало ответы лучше, чем разум.

– Всё в порядке, доктор Чжоу, – сказал охранник, возвращая ей пропуск. – Добро пожаловать обратно.

Она кивнула и пошла к лифтам.

В кабине она была одна. Семьдесят метров вниз – двадцать секунд полёта в металлической коробке. Она смотрела на цифры, которые менялись на дисплее: -1, -2, -3… Каждая цифра была символом, каждый символ – частью системы, каждая система – частью большей системы. Она видела это теперь. Видела, как всё связано.

Или ей казалось, что видит.

«Апофения», – напомнила она себе. – «Склонность находить паттерны там, где их нет. Профессиональная деформация».

Но голос в её голове звучал неубедительно.

Двери лифта открылись. Коридор сектора 7-Альфа выглядел так же, как всегда: белые стены, белый пол, белый потолок. Гул вентиляции – 47 герц, она знала точную частоту. Освещение – 5000 кельвинов, нейтральный дневной свет. Всё как обычно. Всё – знакомо.

И всё – другое.

Лин шла по коридору, и ей казалось, что стены дышат. Не буквально – она не галлюцинировала – но метафорически, как будто здание было живым организмом, а она – клеткой в его теле. Она чувствовала потоки воздуха из вентиляционных решёток, слышала гудение электрических кабелей за стенами, ощущала вибрацию пола от работающих где-то внизу генераторов.

Раньше она не замечала этого.

Раньше она была глухой.

Дверь в рабочий зал открылась от прикосновения ладони. Внутри было людно – дневная смена, десяток аналитиков за своими станциями. Лин узнала некоторых: Томас Нильсен, её сосед по ряду, специалист по акустическим паттернам; Марта Вебер, молодая математик, которая пришла в Агентство год назад; доктор Ибрагим, седой египтянин, работавший здесь дольше всех.

Никто не посмотрел на неё, когда она вошла. Все были заняты своими экранами, своими фрагментами, своими кусочками мозаики, которую никто не видел целиком.

Лин прошла к своей станции, села, включила систему. Экран ожил, запросил авторизацию, принял её код. На рабочем столе появились иконки файлов – те же, что вчера, что неделю назад, что год назад. Фрагмент 7734-Δ всё ещё был в центре, помеченный как «активный».

Она открыла его.

Семь концентрических кругов. Три луча. Знакомый паттерн, над которым она работала три недели.

Но теперь она видела его иначе.

Это было как… Лин искала сравнение и не находила точного. Как будто раньше она смотрела на картину через матовое стекло, а теперь стекло убрали. Или как будто она была дальтоником, который вдруг увидел цвета. Фрагмент не изменился – изменилась она.

Круги были не просто кругами. Они были волнами – колебаниями в какой-то среде, которую Лин не могла назвать. Лучи были не просто линиями – они были направлениями, векторами, указывающими на что-то за пределами изображения. Вместе они образовывали… карту? Инструкцию? Приглашение?

Она не знала.

Но она видела.

Лин потянулась к клавиатуре и начала печатать заметки. Слова шли легко – слишком легко, как будто кто-то диктовал их ей, а она только записывала. «Концентрические круги = стоячие волны в n-мерном пространстве. Углы лучей = проекции из высших измерений на плоскость восприятия. Корреляция с фрагментом 2891-Β: общий базис, разные срезы».

Она остановилась, перечитала написанное.

Откуда она знала это?

Три недели назад у неё была только гипотеза – смутное ощущение, что фрагменты как-то связаны. Теперь она видела связь так же ясно, как видела экран перед собой. Но она не могла объяснить, как пришла к этому выводу. Не было цепочки рассуждений, не было логических шагов. Просто – знание. Готовое, оформленное, неоспоримое.

«Это заражение», – сказал голос в её голове. – «Заражённые видят связи, которых нет. Они убеждены в своей правоте. Они не сомневаются».

Но она сомневалась. Разве это не доказательство того, что она не заражена?

Или сомнение – тоже часть механизма? Защитный рефлекс патогена, который маскируется под критическое мышление?

Лин закрыла глаза, потёрла переносицу. Очки давили – слишком сильно, как будто они стали тяжелее. Она сняла их, положила на стол, открыла глаза. Мир расплылся – знакомая близорукость, размытые контуры, нечёткие цвета.

Но спираль была там.

Не на экране – в её голове. Она чувствовала её, как чувствуют боль или голод. Присутствие чего-то, что не должно быть здесь, но есть. Чужеродное – и одновременно родное, как будто спираль всегда была частью неё, а она только сейчас это заметила.

– Лин?

Голос заставил её вздрогнуть. Она повернулась – Томас Нильсен стоял рядом, держа в руках две чашки кофе. Высокий блондин с добродушным лицом и вечной полуулыбкой. Они работали бок о бок четыре года, и за это время у них сложилось что-то вроде дружбы – не близкой, но тёплой.

– Кофе? – спросил он, протягивая одну чашку.

– Спасибо.

Она взяла чашку, сделала глоток. Кофе был горький и слегка остывший – автомат в секторе делал только такой.

– Слышал, ты была здесь ночью, когда случился сбой, – сказал Томас, садясь на край её стола. Это было нарушение протокола – посторонние предметы на рабочих поверхностях – но Томас никогда не относился к протоколам серьёзно. – Всё нормально?

– Да. Экран погас, я ушла домой.

– И всё?

– И всё.

Томас смотрел на неё – внимательно, чуть дольше, чем требовалось для обычного вопроса. Лин знала этот взгляд. Она видела его у медиков, когда они проверяли сотрудников на признаки заражения. Оценивающий. Ищущий.

– Просто ты выглядишь… – он замолчал, подбирая слово.

– Усталой?

– Другой.

Лин не ответила. Она не знала, что сказать. «Да, я другая, потому что вчера ночью я видела структуру вселенной и не могу перестать думать о ней»? Это был бы честный ответ. Это был бы также ответ, который привёл бы её в Санаторий.

– Плохо спала, – сказала она вместо этого. – Сбой разбудил.

Томас кивнул – недоверчиво, но не настаивая.

– Ладно. Если что – я рядом.

Он встал, пошёл к своей станции. Лин смотрела ему вслед, думая о том, как легко далась ей эта ложь. Вчера утром она солгала Маркусу – и чувствовала себя виноватой. Сейчас она солгала Томасу – и не чувствовала ничего.

Это было тревожным знаком.

Или нет?

Она вернулась к работе.

Следующие несколько часов прошли странно.

Лин работала – читала заметки, сравнивала фрагменты, делала записи – но время двигалось рывками, как будто кто-то вырезал из него куски. Она поднимала глаза, и оказывалось, что прошёл час. Она смотрела на экран, и понимала, что не помнит последних десяти минут.

При этом работа продвигалась. Продвигалась быстрее, чем когда-либо.

К трём часам дня она исписала полтора блокнота – больше, чем обычно за неделю. Её заметки были плотными, подробными, связными. Она перечитывала их и удивлялась собственным выводам: некоторые идеи были новыми, неожиданными, такими, которые не приходили ей в голову раньше. Как будто кто-то другой писал за неё.

Она не знала, хорошо это или плохо.

К четырём часам Марта Вебер подошла к её станции – молодая женщина с короткими рыжими волосами и россыпью веснушек на носу.

– Лин, можно тебя отвлечь?

– Да?

Марта протянула ей планшет с графиком.

– Я работаю над фрагментом 4402-Γ. Тот, который, по твоей гипотезе, может коррелировать с 7734-Δ. Я нашла кое-что странное, хотела спросить твоё мнение.

Лин взяла планшет, посмотрела на график. Данные были знакомыми – она видела этот фрагмент много раз, хотя никогда не работала с ним напрямую. Акустический паттерн, преобразованный в визуальную форму: пики и спады, ритмы и паузы.

И – связь.

Она видела её сразу, без анализа, без вычислений. Фрагмент 4402-Γ и фрагмент 7734-Δ были частями одной структуры – как два слова из одного предложения, как две ноты из одной мелодии. Они не были идентичны, но они были об одном.

– Здесь, – сказала Лин, указывая на участок графика. – Видишь этот пик? Он повторяется через каждые семнадцать единиц. А в моём фрагменте семь кругов – семнадцать минус десять. Это не случайность.

Марта нахмурилась.

– Откуда ты знаешь?

– Я… – Лин остановилась.

Откуда она знала? Минуту назад она не знала. Она смотрела на график – и вдруг знание было там, готовое, как подарок, который кто-то положил ей в голову.

– Интуиция, – сказала она. – Нужно проверить.

– Я проверю.

Марта забрала планшет и ушла, но её взгляд – быстрый, скользящий – сказал Лин больше, чем слова. Марта заметила. Заметила, что Лин отвечает слишком быстро, слишком уверенно, без обычных оговорок и сомнений.

Лин смотрела ей вслед и думала о том, сколько ещё людей заметят.

К пяти часам сектор начал пустеть – дневная смена заканчивалась, аналитики уходили домой. Лин осталась. Она не планировала оставаться – она помнила, как Маркус сказал «отдохни сегодня» – но работа не отпускала. Идеи шли одна за другой, быстрее, чем она успевала их записывать.

Она открыла новый файл – сравнительный анализ фрагментов. Начала вводить данные. Пальцы летали по клавиатуре, глаза бегали между экранами, мозг работал с такой скоростью, которой она не знала за собой раньше.

Это было похоже на… счастье? Нет, не совсем. Скорее – на правильность. На ощущение, что она наконец делает то, для чего предназначена.

Солнце за окном – которого здесь не было – должно было клониться к закату. Лин не знала, который час. Она не смотрела на часы. Время не имело значения, когда работа шла так хорошо.

В какой-то момент она потянулась за блокнотом, чтобы записать очередную идею.

И увидела рисунок.

Спираль.

Она была на полях страницы – аккуратная, симметричная, нарисованная чёрной ручкой. Семь витков, закручивающихся к центру. Линии – уверенные, без помарок, как будто рука знала, что рисует.

Лин смотрела на спираль, и холод разливался по её позвоночнику.

Она не помнила, когда нарисовала это.

Она взяла блокнот, перелистала страницы назад. На предыдущей – заметки о фрагменте 7734-Δ, датированные сегодняшним числом. На странице до этого – вчерашние записи, без рисунков. Спираль была на текущей странице, рядом с незаконченным предложением: «Корреляция между акустическими и визуальными паттернами предполагает общий…»

Она не дописала предложение. Вместо этого она начала рисовать.

Когда?

Лин посмотрела на часы: 18:43. Три часа прошло с тех пор, как Марта задала ей вопрос. Три часа, которые слились в один непрерывный поток работы. Она не помнила, чтобы вставала, не помнила, чтобы пила воду, не помнила, чтобы делала перерыв.

Она не помнила, чтобы рисовала.

Но спираль была здесь – чёткая, неоспоримая, нарисованная её рукой.

«Первый явный симптом», – сказал голос в её голове. Холодный, клинический, как будто он принадлежал врачу, а не ей. – «Заражённые рисуют спирали. Они делают это бессознательно, не замечая. Это один из ключевых маркеров».

Она знала это. Она читала отчёты.

Доктор Ковалёв, 2089 год, группа «Первый Контакт». Начал рисовать спирали на четвёртый день после экспозиции. Сначала – на полях документов. Потом – на салфетках, на стенах, на собственной коже. Когда его спрашивали, он не помнил, что рисовал. Когда ему показывали рисунки, он улыбался и говорил: «Красиво, правда?»

Через две недели он покончил с собой.

Нет, не так. Через две недели он попытался взломать серверы, чтобы получить доступ к полному Сигналу. Когда его остановили, он разбил голову о стену. Улыбаясь.

Лин положила блокнот на стол. Её руки дрожали – впервые за весь день. Она смотрела на спираль и видела в ней два смысла одновременно.

Первый: это симптом. Она заражена. Процесс начался, и остановить его нельзя.

Второй: это знак. Она на верном пути. Спираль – не враг, а проводник.

Она не знала, какой смысл правильный. Она не знала, можно ли вообще узнать.

Сектор был пуст – все ушли, пока она работала. Только гул вентиляции, мерцание экранов, тишина, которая давила на уши. Лин сидела одна, перед открытым блокнотом, и смотрела на рисунок, который сделала её собственная рука без её ведома.

Она думала о матери.

Мэй Чжоу тоже была одержима. Тоже работала днями напролёт, забывая о еде и сне. Тоже видела связи, которых не видели другие. Тоже умерла, не закончив свою работу.

Была ли она заражена?

Не Сигналом – его ещё не было – но чем-то похожим? Идеей, которая захватила её разум и не отпускала до самой смерти?

Лин подумала о том, что, возможно, склонность к заражению передаётся по наследству. Не генетически – эпигенетически. Или культурно. Дочь, которая выросла, наблюдая одержимость матери, научилась одержимости сама. Унаследовала не только вопрос – но и неспособность остановиться.

Это было бы иронично. И страшно.

Она перевернула страницу блокнота, закрывая спираль. Смотреть на неё было невыносимо – не потому что рисунок был пугающим, а потому что он был красивым. Слишком красивым. Она хотела смотреть на него бесконечно, изучать каждый виток, искать в нём…

Что?

Она не знала.

Лин встала, прошлась по залу. Пустые станции смотрели на неё тёмными экранами. Она чувствовала себя одинокой – и одновременно не одинокой, как будто кто-то наблюдал за ней из темноты. Не человек. Что-то другое.

Спираль.

Она была везде – в узорах на потолке, в линиях вентиляционных решёток, в изгибах кабелей, которые тянулись вдоль стен. Лин не видела её буквально – она не галлюцинировала – но чувствовала. Присутствие. Паттерн, который пронизывал всё.

«Это и есть заражение», – сказал клинический голос. – «Навязчивое восприятие связей. Апофения в крайней форме».

«Или это реальность», – возразил другой голос, тише и теплее. – «То, что ты видишь – правда. Связи существуют. Они всегда существовали. Ты просто научилась их видеть».

Два голоса. Два объяснения. Никакого способа узнать, какое из них верно.

Лин вернулась к своей станции, выключила компьютер. Экран погас – чёрный прямоугольник, в котором отражалось её лицо. Она смотрела на это отражение и видела женщину, которую не узнавала.

Или узнавала слишком хорошо.

Она взяла сумку, куртку, блокнот с рисунком. Хотела оставить блокнот здесь – улика, доказательство – но не смогла. Он был частью неё теперь. Частью того, чем она становилась.

Кем она становилась?

Она не знала.

Путь домой был долгим.

Не физически – те же три станции метро, те же двадцать минут в вагоне – но внутренне. Лин сидела у окна, смотрела на мелькающие стены туннеля и думала.

Она думала о том, что должна рассказать Маркусу. Показать ему блокнот, признаться в том, что видела во время сбоя, попросить его…

Попросить о чём?

Изолировать её? Отправить в Санаторий? Наблюдать, как она медленно превращается в одну из тех счастливых фигур, которые рисуют спирали на стенах и ждут «следующей части»?

Она не хотела этого.

Но чего она хотела?

Узнать больше. Увидеть четвёртый виток. Понять, что обещает Сигнал.

Это было желание заражённой.

Или желание учёного.

Или и то, и другое одновременно.

Поезд остановился на её станции. Лин вышла, поднялась по эскалатору, вышла на улицу. Вечер был тёплым – непривычно тёплым для марта. Люди гуляли по набережной, сидели в кафе, смеялись. Нормальная жизнь. Жизнь тех, кто никогда не слышал о Сигнале.

Лин завидовала им.

И одновременно – жалела. Они не знали. Они не видели. Они были слепы, как она была слепа ещё вчера.

«Высокомерие», – отметил клинический голос. – «Ещё один симптом. Заражённые считают себя избранными. Считают, что видят истину, скрытую от других».

Лин не чувствовала себя избранной. Она чувствовала себя… потерянной. Между двумя мирами, двумя объяснениями, двумя версиями себя. Та Лин, которая существовала до вчерашней ночи, была простой: учёный, жена, дочь умершей матери. Эта Лин – новая – была кем-то другим. Кем-то, кого она ещё не знала.

Она дошла до дома, поднялась на лифте, открыла дверь.

Маркус был на кухне. Он готовил ужин – она чувствовала запах чеснока и жареного лука. Обычно он не готовил по вечерам; обычно они заказывали еду или ели остатки. Но сегодня он стоял у плиты, помешивая что-то в сковороде, и его спина была напряжённой.

Он ждал её.

– Привет, – сказала она, входя на кухню.

Он обернулся. Его глаза – внимательные, оценивающие – скользнули по её лицу. Он искал что-то. Симптомы? Признаки? Она не знала.

– Привет. Как работа?

– Нормально.

Ложь. Ещё одна. Они накапливались, как снежинки в метели.

– Ты задержалась.

– Много данных. Хотела закончить.

Он кивнул, повернулся обратно к плите. Но его плечи не расслабились. Он знал что-то. Или подозревал.

– Ужин через десять минут, – сказал он. – Иди переоденься.