Садовники бездны

Что-то происходило.

Он повернулся к фотографии отца на стене.

– Ты бы знал, что делать, – сказал он вслух. – Ты всегда знал.

Дмитрий Орлов улыбался с изображения – молчаливый, далёкий, мёртвый.

Мёртвые не отвечают.

Мостик «Немезиды» гудел приглушённой активностью – смена вахт, рутинные проверки, шёпот терминалов. Двадцать восемь человек в этом отсеке, каждый на своём месте, каждый занят своим делом. Голографическая карта системы висела в центре – Марс, его спутники, орбитальные станции, траектории патрульных кораблей.

Кирилл прошёл к командирскому креслу, но не сел. Остановился рядом, положив руку на подлокотник.

– Статус корабля?

Голос вахтенного офицера – лейтенант Ямамото, молодая женщина с острыми чертами лица и безупречной выправкой:

– Все системы в норме, капитан. Орбита стабильна, двигатели в режиме ожидания, щиты на минимуме.

– Связь с базой?

– Устойчивая. Последнее обновление – сорок минут назад.

– Новости с Земли?

Ямамото помедлила. Все на мостике знали, что означает этот вопрос. Земля бурлила – фракции, манифесты, политические столкновения. Трансляции Еретиков Смолина достигли рекордной аудитории. Речь Анны Орловой – его сестры, которую он не видел три года – пересматривали миллионы.

– Демонстрации в Сан-Паулу и Шанхае, – сказала Ямамото. – Столкновения у штаб-квартиры Федерации в Женеве. Четыре погибших.

Кирилл сжал челюсть.

Четыре погибших. И это только начало.

– Что-нибудь от Консервативного командования?

– Директива 47: усиленное патрулирование, готовность к развёртыванию. Конкретных приказов нет.

– Понял.

Он отвернулся от карты. Марс висел в смотровом иллюминаторе – красный, пыльный, равнодушный. Человечество дралось из-за будущего, а планеты продолжали вращаться, не замечая ничего.

Восемьдесят лет, подумал он. Восемьдесят лет – и всё закончится. Солнце, Земля, всё, что мы построили.

Он не думал об этом так, как думала сестра – с её «космической перспективой», «эволюцией вселенной», «семенами бытия». Для Кирилла всё было проще. Есть дом. Есть угроза. Есть долг – защищать.

Ткачи пришли и сказали: ваше солнце умрёт, и внутри него родится новый мир. Сказали это так, словно делали одолжение. Словно человечество должно быть благодарно за право стать удобрением для чужого сада.

Кирилл не был благодарен. Кирилл был зол.

Злость – эмоция. Эмоции мешают. Он научился превращать злость в топливо – для тренировок, для решений, для действия. Злость не затуманивала разум; она делала его острее.

– Капитан?

Голос Танаки. Первый офицер стоял рядом – возник, как всегда, бесшумно. Это была его особенность: появляться именно тогда, когда нужно, и именно там, где нужно.

– Командор.

– Я получил копию сообщения от маршала.

– И?

– Вы летите на Луну?

– Завтра.

Танака кивнул. Его лицо ничего не выражало, но в глазах Кирилл заметил вопрос.

– Говори.

– Что-то меняется, – сказал Танака медленно. – Я чувствую это. В штабе, в директивах, в том, как люди смотрят друг на друга. Что-то готовится.

– Это очевидно.

– Не все очевидные вещи стоит игнорировать, капитан. – Он помолчал. – Маршал Рен… вы доверяете ему?

Кирилл повернулся к нему.

– Это странный вопрос.

– Я не имею в виду ничего дурного. Просто… – Танака подбирал слова. – Мой отец говорил: есть два вида лидеров. Одни ведут людей к цели. Другие ведут их к своей цели. Разница не всегда очевидна.

– Рен – второй вид?

– Я не знаю. Я спрашиваю вас.

Кирилл смотрел на Танаку. Первый офицер не был склонен к философским отступлениям – он задавал такие вопросы только когда считал это важным. И обычно был прав.

– Рен потерял семью на Новой Элладе, – сказал Кирилл. – Жену, троих детей. Он знает, что значит терять.

– Это делает его надёжным?

– Это делает его понятным.

Танака медленно кивнул.

– Понятный – не то же, что правильный.

– Командор, к чему вы ведёте?

– Ни к чему. – Танака отступил на шаг. – Просто… будьте осторожны, капитан. Времена меняются. И люди меняются вместе с ними.

Он отсалютовал и отошёл к своей станции.

Кирилл остался стоять у иллюминатора. Марс медленно плыл внизу.

Будьте осторожны.

Осторожность – добродетель дипломатов и трусов. Солдаты не бывают осторожными. Солдаты бывают готовыми.

Но Танака редко ошибался.

Офицерская кают-компания была пуста в этот час – между сменами, когда большинство отдыхало, а остальные несли вахту. Кирилл сидел в углу, спиной к стене – привычка, выработанная годами службы. Всегда видеть вход. Всегда знать, кто рядом.

На столе перед ним стоял стакан с синтетическим виски. Он не пил – просто держал в руке, ощущая тяжесть стекла. Запах был правильным: дуб, карамель, чуть дыма. Лаборатория «Немезиды» воспроизводила молекулы безупречно.

Но чего-то не хватало. Истории, может быть. Настоящий виски носил в себе время – годы в бочке, руки бондаря, терпение мастера. Синтетика была химией без памяти.

Как солдат без семьи – просто функция.

Мысль пришла сама, непрошеной, и Кирилл поморщился. Он не любил, когда разум начинал философствовать. Философия – удел сестры, с её бесконечными рассуждениями о смысле и цели. Он предпочитал конкретику.

Дверь открылась. Танака вошёл, огляделся, увидел его в углу.

– Разрешите?

Кирилл кивнул. Танака сел напротив, налил себе воды из графина.

Молчание длилось минуту. Потом ещё одну. Танака не торопился – он никогда не торопился.

– Мой отец был рыбаком, – сказал он наконец.

Кирилл поднял глаза.

– Рыбаком?

– На Окинаве. Старой Окинаве, до затопления. – Танака смотрел в свой стакан. – Когда мне было десять, он вышел в море во время тайфуна. Искал потерянный катер соседа.

– Нашёл?

– Нет. И сам не вернулся.

Пауза.

– Мать никогда его не простила. Не за то, что умер, – за то, что выбрал море вместо нас.

Кирилл молчал.

– Она говорила: он любил океан больше, чем семью. Я не соглашался тогда. Думал – она просто горюет, ищет виноватого. – Танака поднял глаза. – Теперь я старше, чем он был тогда. И думаю – может, она была права.

– К чему это, командор?

– Вы получили приказ от Рена. Завтра летите на Луну.

– Да.

– И вы не знаете, зачем.

– Нет.

Танака кивнул.

– Я не спрашиваю о деталях. Я спрашиваю о вас. – Он поставил стакан на стол. – Через три дня мы будем в зоне досягаемости Обсерватории Края. Там – ваша мать.

Кирилл застыл.

– С чего вы взяли, что это связано?

– Ни с чего. Просто… совпадение. – Танака чуть улыбнулся – редкая для него вещь. – Я не верю в совпадения, капитан. Вы – тоже.

– Если бы маршал хотел, чтобы я знал…

– Маршал хочет, чтобы вы верили. Это не одно и то же.

Кирилл сжал стакан. Стекло скрипнуло под пальцами.

– Командор… мой отец умер шесть лет назад. Я не видел мать с похорон. Не говорил с сестрой три года. Моя семья… – он запнулся. – Моя семья – это Флот. Это экипаж. Это вы.

– Это выбор?

– Это факт.

– Факты меняются, капитан.

Кирилл поставил стакан на стол. Виски в нём стоял нетронутым.

– Мой отец учил меня: хищники не колеблются. Хищники видят цель и идут к ней. Они не оглядываются, не сомневаются, не тратят время на «а что, если».

– А вы – хищник?

– Я стараюсь им быть.

Танака долго смотрел на него. В его глазах было что-то, чего Кирилл не мог прочитать.

– Мой отец тоже не колебался, – сказал он наконец. – Вышел в море, не задумываясь. Хищник – или глупец. Какая разница, если результат один?

– Результат?

– Мы остались одни. Мать, я, сестра. Он выбрал море – и оставил нас.

– Он пытался помочь.

– Да. Пытался. И погиб. – Танака встал. – Я не говорю, что он был неправ. Я говорю, что выбор – это не только то, что ты делаешь. Это то, что ты оставляешь.

Он направился к двери. Остановился на пороге.

– Капитан… что бы вы ни выбрали на Луне – помните: выбор – не колебание. Колебание – это когда не можешь решить. Выбор – это когда решаешь.

Дверь закрылась за ним.

Кирилл остался один.

Ночь на крейсере была условностью – циркадный цикл поддерживался искусственно, свет в коридорах тускнел к 22:00 и оставался приглушённым до 06:00. Но корабль никогда не спал по-настоящему: гудели системы жизнеобеспечения, мигали терминалы, вахтенные несли службу.

Кирилл лежал на койке, уставившись в потолок. Сон не шёл – как обычно в ночи перед важными решениями. Мозг прокручивал варианты, анализировал, просчитывал.

Завтра. Луна. Рен.

Что хочет от него маршал? Новое задание? Новая миссия? Что-то связанное с матерью – как намекнул Танака?

Мать.

Он старался не думать о ней. Старался вычеркнуть её из памяти, как вычёркивают устаревшую информацию из базы данных. Майя Орлова – космолог, учёный, предательница. Женщина, которая бросила семью ради звёзд. Которая работала на Обсерватории Края, пока её муж умирал от рака на Земле.

Кирилл был на похоронах отца. Мать – тоже, прилетела специально, впервые за три года. Они стояли рядом у гроба и не смотрели друг на друга.

– Он любил тебя, сказала она тогда.

– Знаю.

– Я тоже его любила.

– Тогда почему не была рядом?

Она не ответила. Просто стояла, сухими глазами глядя на тело мужа.

Кирилл не простил её тогда. Не простил потом. Не простит, наверное, никогда.

Но Танака был прав: факты меняются. Три дня – и «Немезида» будет в зоне досягаемости Обсерватории Края. Что, если приказ Рена связан с этим? Что, если маршал хочет…

Нет.

Он не будет думать об этом. Не сейчас.

Он закрыл глаза, заставил себя считать дыхание. Раз-два-три вдох. Раз-два-три-четыре выдох. Техника, которой его учили в академии – способ успокоить разум, отключить ненужные мысли.

Вместо тишины пришёл другой образ.

Два года назад. «Прометей». Четвёртая ночь после инцидента.

Каюта кружилась. Виски в крови превращал мир в размытые пятна, и Кирилл сидел на полу, прижавшись спиной к переборке. В руке – осколок стекла от разбитого стакана.

Он не помнил, как разбил его. Не помнил, как оказался на полу. Помнил только лица на экране – восемь лиц, список погибших, который он читал снова и снова.

Мария Чен. 34. Биолог. Два ребёнка на Церере. Юрий Волошин. 28. Пилот. Недавно женился. Анна-Мария Росси. 19. Студентка. Летела к родителям на Титан.

Три секунды. Я мог отменить. Я колебался.

Осколок был острым. Боль от первого пореза была резкой, чистой, настоящей. Не как боль в груди – тупая, расплывчатая, невыносимая. Эта боль можно было понять. Измерить. Контролировать.

Он провёл осколком ещё раз. И ещё.

Кровь текла по руке – тёмная, густая. Он смотрел на неё и думал: Это правильно. Это честно. Я заслуживаю этого.

Три секунды. Восемь жизней.

Больше никогда.

Он не помнил, как заснул. Утром медик пришёл по вызову, зашил рану, не задавая вопросов. Кирилл смотрел на его работу – аккуратные стежки, антисептик, повязка – и чувствовал только пустоту.

Больше никогда.

Он открыл глаза. Потолок каюты, тусклое аварийное освещение.

Сколько прошло? Он не знал. Минута, час – не имело значения.

Кирилл сел на койке. Посмотрел на левую руку – рукав термобелья скрывал шрам, но он знал, где тот находится. Мог нарисовать его с закрытыми глазами.

Два года. Два года он держал клятву. Не колебался – действовал. Не думал – решал. Превратил себя в машину, в инструмент, в оружие.

А теперь… теперь что-то менялось. Танака был прав. Времена менялись. И люди менялись вместе с ними.

Он встал, подошёл к терминалу, вызвал информационную сводку.

Новости с Земли – хаос, манифесты, столкновения. Консерваторы требовали сопротивления, Еретики – принятия, Акселерационисты – переговоров, Прометейцы – технического решения. Четыре фракции, четыре ответа, четыре пути в будущее.

И где-то среди всего этого – его мать. Женщина, которая двадцать лет хранила секрет. Которая знала о Посеве раньше всех – и молчала.

Почему? Этого он не понимал.

Может, не хотел понимать.

Он закрыл сводку. Открыл другой файл – личный, зашифрованный.

Фотография Дмитрия Орлова. Та же, что на стене. Отец улыбался – живой, настоящий, далёкий.

– Хищники не колеблются.

– А что делают хищники, когда цель неясна?

Отец не ответил. Мёртвые не отвечают.

Но живые… живые иногда находят ответы сами.

Утро пришло серым – как все утра на корабле, без рассветов, без солнца, только смена освещения в коридорах.

Кирилл стоял в шлюзовом отсеке, одетый в дорожную форму. Танака был рядом – провожал, как положено первому офице|.

– Статус корабля?

– Без изменений, капитан. «Немезида» в вашем распоряжении.

– Если придут новые директивы…

– Следую стандартному протоколу. Информирую вас немедленно.

Кирилл кивнул. Шаттл ждал в доке – небольшой, быстрый, способный доставить его на Луну за восемь часов.

– Командор… – он помедлил. – Вчерашний разговор.

– Да, капитан?

– Вы не договорили. О своём отце.

Танака чуть улыбнулся.

– Я сказал главное.

– Нет. Вы сказали, что он выбрал море. Не сказали, что вы выбрали.

Пауза.

– Я выбрал помнить, – сказал Танака. – Помнить, что он был. Помнить, почему ушёл. Помнить, что выбор – это не только действие. Это последствия.

– И?

– И жить с этим.

Кирилл смотрел на него долго.

– Это мудро или трусливо?

– Зависит от того, кто смотрит.

– А вы как думаете?

Танака пожал плечами.

– Я думаю, мудрость и трусость иногда выглядят одинаково. Разница – в том, что внутри.

Люк шаттла открылся. Пилот ждал внутри.

– Капитан, готовы?

Кирилл обернулся к Танаке последний раз.

– Присматривайте за кораблём.

– Как всегда, капитан.

– И за экипажем.

– Это само собой.

– И… – Кирилл запнулся. – Спасибо.

Танака кивнул. Ничего не сказал. Ничего не нужно было говорить.

Кирилл шагнул в шаттл. Люк закрылся за ним.

Через минуту корабль оторвался от дока и взял курс на Луну.

Восемь часов полёта.

Кирилл сидел в пассажирском отсеке – один, если не считать пилота за переборкой. Можно было поспать, посмотреть сводки, заняться документами.

Он смотрел в иллюминатор.

Космос был чёрным – абсолютно, равнодушно чёрным. Звёзды горели вдалеке, холодные и безразличные. Марс уменьшался за кормой, превращаясь в красную точку.

Где-то там, в миллионах километров – Обсерватория Края. Мать.

Где-то там, в миллиардах километров – Солнце. Приговорённое к смерти. К рождению.

Звёзды – семена.

Он не понимал, что это значит. Не хотел понимать. Для него всё было проще: есть угроза – устрани. Есть враг – победи. Есть долг – исполни.

Но что, если врага нельзя победить? Что, если угроза – сама природа вселенной?

Он закрыл глаза.

Три секунды. Восемь имён.

Больше никогда.

Клятва звенела в голове – привычная, как сердцебиение.

Но теперь к ней примешивалось что-то новое. Сомнение? Нет, не совсем. Вопрос. Маленький, тихий, настойчивый.

Что, если придётся выбирать между клятвой и… чем-то ещё?

Он не знал ответа.

Он не знал, хочет ли его знать.

Луна приближалась – серая, безжизненная, испещрённая кратерами. База «Селена» светилась огнями на тёмной стороне – крупнейший военный комплекс Консервативного Альянса, штаб-квартира Рена.

Шаттл пошёл на снижение.

Кирилл смотрел на базу и думал об отце.

Дмитрий Орлов никогда не говорил о политике. Не примыкал к фракциям, не произносил речей, не строил планов. Он был учёным – физиком, исследователем, мечтателем. Человеком, который смотрел на звёзды и видел чудо.

– Папа, зачем мы охотимся?

– Чтобы помнить, кто мы.

Может быть, отец имел в виду не то, что Кирилл думал. Может быть, «помнить, кто мы» – это не о хищниках и жертвах. Это о чём-то другом.

О связи. О корнях. О том, что делает человека – человеком.

Слишком поздно спрашивать.

Шаттл коснулся посадочной площадки. Толчок, шипение декомпрессии, щелчок замков.

– Прибыли, капитан.

Кирилл встал. Расправил форму. Проверил, на месте ли идентификатор.

За иллюминатором серел лунный пейзаж – камень, пыль, пустота. И где-то там, внутри горы – Виктор Рен. Человек, который учил его быть солдатом. Который заменил отца, когда отец умер.

Который сейчас позвал его – непонятно зачем.

Готовься к тому, что придётся выбирать. Быстро. Без колебаний.

Слова Рена из старого разговора всплыли в памяти – сказанные год назад, на этой самой базе.

Без колебаний.

Кирилл вышел из шаттла.

Лунная гравитация подхватила его – лёгкая, непривычная после «Немезиды». Он сделал шаг, другой. Привыкая заново.

Охранники у шлюза отсалютовали. Он кивнул в ответ.

Коридоры базы «Селена» были белыми, стерильными, безжизненными. Люди попадались редко – штабные офицеры, техники, охрана. Все отводили взгляд, когда он проходил мимо. Все знали, кто он.

Сын. Орлов. Символ.

Он шёл к кабинету Рена и думал о том, что его ждёт.

Думал о матери.

Думал о восьми именах.

Думал о выборе, который, может быть, придётся сделать.

И впервые за два года – не был уверен, что готов.

Лифт остановился на командном уровне. Кирилл вышел.

Коридор здесь был уже – одна дверь в конце, без таблички. Кабинет маршала.

Он сделал десять шагов. Остановился перед дверью.

Три секунды.

Он не колебался. Просто – думал.

Ты готов?

Он не знал.

Тогда узнаешь.

Кирилл поднял руку и постучал.

– Войди, – голос Рена, глухой, из-за двери.

Кирилл вошёл.

Глава 6: Наставник

Штаб Консервативного Альянса, база «Селена», Луна. 2347 год.

Дверь открылась.

Кабинет Виктора Рена был таким, каким Кирилл его помнил: простым до аскетизма. Стол – металлический, без украшений. Два кресла – функциональные, жёсткие. Голоэкран на стене – выключенный. Никаких наград, никаких фотографий, никаких личных вещей.

Только шрам на лице хозяина.

Рен стоял у окна, глядя на лунный пейзаж снаружи. Серая пыль, чёрное небо, далёкие огни горнодобывающих комплексов. Земля висела над горизонтом – голубая, хрупкая, невозможно далёкая.

– Садись, сынок.

Голос был негромким. Рену никогда не нужно было повышать его – люди слушали и так. Что-то в его интонации, в том, как он произносил слова – медленно, взвешенно, словно каждое стоило усилия.

Кирилл сел в кресло напротив стола. Рен остался у окна – привычка командира, который предпочитает смотреть сверху вниз.

Молчание длилось полминуты. Кирилл ждал – он научился ждать за годы службы. Рен не любил торопиться. Рен вообще мало что любил, если верить слухам.

Наконец маршал обернулся.

В семьдесят один год Виктор Рен выглядел так, словно его вырубили из камня и забыли отшлифовать. Лицо – угловатое, жёсткое, с глубокими морщинами вокруг рта. Шрам – от виска до подбородка, память о Ледяной войне – казался светлее окружающей кожи, как будто та рана так и не зажила до конца. Глаза были выцветшими, почти белыми, словно слишком долго смотрели на что-то, чего не должны были видеть.

– Как долетел?

– Без происшествий, маршал.

– «Немезида» в порядке?

– Да.

– Танака справляется?

– Всегда.

Рен кивнул. Подошёл к столу, но не сел – оперся руками о край, глядя на Кирилла сверху.

– Ты знаешь, зачем я тебя вызвал.

Это был не вопрос.

– Нет, маршал. Вы не сказали.

– Не сказал, – согласился Рен. – Потому что по связи – нельзя. Даже по защищённой. Особенно – по защищённой.

Он помолчал. Потом медленно обошёл стол и сел в своё кресло – напротив Кирилла, на одном уровне. Это было необычно. Рен редко садился, когда разговаривал с подчинёнными.

– Что ты знаешь о Новой Элладе?

Кирилл напрягся. Новая Эллада – тема, которую во Флоте не обсуждали. Не потому, что было запрещено – потому, что все знали: это больное место маршала. Его личная трагедия, его личная рана.

– Колония в системе Эпсилон Эридана, – сказал он осторожно. – Полмиллиона населения. Уничтожена астероидом в 2298 году.

– И?

– Вы потеряли там семью.

Рен смотрел на него – пристально, неподвижно. В выцветших глазах не было ни гнева, ни боли. Только что-то древнее и холодное, как сама Луна за окном.

– Марина, – сказал он. – Моя жена. Алёша – старший сын, двенадцать лет. Катя и Петя – близнецы, семь лет.

Он произносил имена медленно, как будто доставал их из запертого ящика, куда давно не заглядывал.

– Я был на Земле. Военная конференция. Рутина. Думал вернуться через неделю.

Пауза.

– Астероид появился из ниоткуда. Системы обнаружения не сработали – или сработали слишком поздно. К тому моменту, когда мы узнали, было уже поздно. Эвакуация невозможна. Времени – три часа.

Кирилл молчал. Он слышал эту историю раньше – в общих чертах, в пересказах, в шёпоте офицеров. Но никогда – от самого Рена.

– Три часа, – повторил маршал. – Я смотрел трансляцию из своего номера в Женеве. Смотрел, как астероид входит в атмосферу. Смотрел, как вспышка накрывает континент.

Он замолчал. Кирилл видел, как его руки – лежащие на столе – чуть дрогнули. Один раз. Потом снова стали неподвижными.

– Пятьсот тысяч человек. Моя жена. Мои дети. Все.

– Маршал… – начал Кирилл.

– Подожди. Я не закончил.

Рен встал. Отошёл к окну снова – как будто ему нужно было смотреть на что-то далёкое, чтобы говорить о близком.

– Официальная версия – несчастный случай. Блуждающий астероид, не замеченный вовремя. Статистика. Космос опасен, колонии уязвимы, такое случается.

Он обернулся.

– Это ложь.

Кирилл замер.

– Тридцать лет я верил в эту ложь. Тридцать лет искал виноватых – в командовании, в учёных, в самом себе. Почему не заметили? Почему не успели? Почему я не был там?

Рен вернулся к столу. Сел. Теперь его глаза смотрели прямо на Кирилла – и в них было что-то новое. Не боль – ярость. Холодная, выдержанная, как вино, которое слишком долго хранили в погребе.

– Потом Ткачи появились. И я узнал правду.

Кирилл слушал.

Он не перебивал, не задавал вопросов, не двигался. Только слушал – как учил его отец когда-то. Когда человек говорит о важном – молчи. Слова сами найдут дорогу.

– Ткачи знали об астероиде, – говорил Рен. Голос был ровным, почти лишённым эмоций – но Кирилл слышал, чего это стоило. – Знали за шесть месяцев. И они… предупредили.

Он произнёс последнее слово так, словно оно было ядом.

– Предупредили?

– По-своему. Не словами – они не умели говорить с нами тогда. Не было контактёров нужного уровня, не было протоколов связи. Они отправили сигнал.

– Какой сигнал?

– Аномалия в радиодиапазоне. Повторяющийся паттерн – математическая структура, которая не могла быть случайной. Наши астрономы на Новой Элладе зафиксировали её. Они даже написали отчёт.

Рен достал из ящика стола планшет. Положил перед Кириллом.

На экране – документ. Старый, пожелтевший от времени формат, который уже почти не использовали. Заголовок: «ОТЧЁТ О ВОЗМОЖНОЙ ИСКУССТВЕННОЙ СТРУКТУРЕ В РАДИОСИГНАЛЕ – СИСТЕМНЫЙ АНАЛИЗ».

Дата: 14 марта 2298 года.

За шесть месяцев до катастрофы.

– Читай последний абзац, – сказал Рен.

Кирилл прокрутил документ вниз.

«Заключение: обнаруженный паттерн демонстрирует признаки неслучайного происхождения. Математическая структура сигнала не соответствует известным естественным источникам радиоизлучения. Рекомендация: дополнительное исследование с привлечением специалистов по криптографии и ксенолингвистике.

Примечание: в текущих условиях бюджетных ограничений реализация рекомендации требует дополнительного обоснования. Отчёт направлен в архив до получения подтверждающих данных.

Статус: ЗАКРЫТ».

Кирилл поднял глаза.

– Они положили его в архив.

– «Недостаточно данных для выводов», – процитировал Рен. Голос был мёртвым. – Стандартная формулировка. Стандартная процедура. Стандартная бюрократическая трусость.

Он забрал планшет. Спрятал обратно в ящик – бережно, как прячут реликвию.