Садовники бездны

– Ваше предложение, – сказала она. – Насчёт аспирантуры. Оно серьёзное?

– Абсолютно.

– Почему?

Дмитрий посмотрел на неё. Его глаза – карие, тёплые – были сейчас совершенно обычными. Человеческими. Но где-то в глубине зрачков таилось что-то – что-то, что она видела вчера и что пугало её, и привлекало, и заставляло хотеть узнать больше.

– Потому что вы нашли дверь, – повторил он. – Ту самую, которую я искал. И потому что… – он запнулся.

– Потому что?

– Потому что я знаю, кто вы, Майя Никитина.

Она замерла.

– Что вы имеете в виду?

– Не бойтесь. – Он поднял руки – примирительный жест. – Ничего мистического. Я читал вашу курсовую два года назад. «Энтропийные ограничения на передачу информации через сингулярность». Небольшая работа, опубликованная в малоизвестном журнале. Но я нашёл её – случайно, через цепочку ссылок. И подумал: эта девочка из Санкт-Петербурга думает так же, как я. Задаёт те же вопросы.

– Вы следили за мной?

– Следил – неправильное слово. Я наблюдал. За вашими публикациями. За вашим путём. Когда увидел в программе конференции ваше имя – решил приехать.

– Чтобы… что? Завербовать меня?

– Чтобы встретить вас. – Он улыбнулся, но глаза были серьёзными. – В науке есть люди, которые решают задачи. И есть те, кто находит задачи, которые стоит решать. Вы – из вторых. Это редкость.

– Откуда вы знаете? Вы слышали один доклад. С ошибкой.

– Ошибка – не важна. Важно направление мысли. Вы смотрите туда, куда другие боятся смотреть. В чёрные дыры. В бесконечности. В места, где физика заканчивается и начинается… что-то другое.

Что-то другое.

Майя думала о своём сне. О крае, на котором она стояла. О голосе, который говорил: то, что ты ищешь, – внутри.

– Вы верите, что там что-то есть? – спросила она. – Внутри чёрных дыр. За горизонтом.

Дмитрий молчал долго. Солнце поднялось выше, озеро заблестело серебром, где-то вдалеке прогудел пароход.

– Да, – сказал он наконец. – Верю. Не как в бога – как в гипотезу. Гипотезу, которую можно проверить. Когда-нибудь.

– И вы думаете, что мы – вместе – сможем это сделать?

– Я думаю, что у нас есть шанс. – Он допил остатки кофе, давно остывшего. – Маленький шанс – но шанс.

Майя смотрела на него и думала: это безумие. Принять предложение от человека, которого я знаю меньше суток. Поверить в разговоры о дверях и гипотезах. Связать свою карьеру – свою жизнь – с кем-то, кого я не понимаю.

И другая часть её – та, что вылезала на крышу в детстве, та, что смотрела на звёзды и хотела понять, – говорила: это не безумие. Это то, чего ты ждала. Сама не знала чего – но ждала.

– Хорошо, – сказала она.

– Хорошо?

– Аспирантура. Ваша лаборатория. Я согласна.

Дмитрий улыбнулся – широко, открыто, так, что морщинки разбежались от глаз.

– Вы не пожалеете.

– Откуда вы знаете?

– Интуиция.

Они рассмеялись – оба, одновременно – и смех был лёгким, и утро было светлым, и всё, что случилось на конференции, осталось позади, как дурной сон.

Позже – много лет спустя – Майя будет вспоминать это утро и думать: вот момент, когда всё началось.

Не доклад. Не ошибка в уравнении. Не спасительное вмешательство Дмитрия.

Это утро. Кофе на террасе. Озеро, блестящее серебром. И слово «хорошо», которое изменило её жизнь.

Она не знала тогда – не могла знать – что Дмитрий искал её не по случайности. Что он нашёл её курсовую не через цепочку ссылок, а через сны. Что голос, который шептал ему «ты ищешь не там», шептал также: найди её, найди Майю Никитину из Санкт-Петербурга, она – ключ.

Она не знала, что его пробуждение – момент, когда наноструктуры в его мозгу наконец активировались – произошло двенадцать лет назад, в ночь защиты докторской. Что с тех пор он жил с голосом в голове – не постоянным, не громким, но направляющим. Указывающим путь. Отмечающим людей, которых нужно найти.

Она была отмечена ярче всех.

Он не знал почему. Просто знал: эта женщина важна. Для будущего, которое он не мог увидеть, но чувствовал – как чувствуют приближение грозы.

И теперь, глядя на неё через столик в маленьком женевском кафе, он думал: началось. Что бы это ни было – началось.

Вслух он сказал:

– Ваш рейс. Который час?

Майя взглянула на часы и вскочила.

– Боже. Я опаздываю.

– Такси до аэропорта – пятнадцать минут. Успеете.

– Вы уверены?

– Я часто летаю из Женевы.

Он встал, оставил деньги на столе – слишком много, старик Жан-Пьер точно будет ругаться – и вышел с ней на улицу.

Такси нашлось сразу – маленькая жёлтая машина, водитель с усами и газетой.

Майя открыла дверь, но не села. Обернулась.

– Спасибо, – сказала она. – За всё.

– До встречи в Петербурге, – ответил он. – В сентябре. Я пришлю документы.

– Хорошо.

Она села в такси. Дверь захлопнулась. Машина тронулась.

Дмитрий стоял на тротуаре и смотрел, как она уезжает. Утреннее солнце било ему в спину, и его тень – длинная, тонкая – тянулась вперёд, к озеру.

Началось, повторил он про себя. Что бы это ни было – началось.

В его голове – там, где жил голос – было тихо. Впервые за двенадцать лет.

Это могло значить что угодно: конец задания, начало нового этапа, просто пауза.

Он не знал.

Но он знал одно: Майя Никитина – та женщина, которую он искал. Та, что найдёт дверь. Та, что задаст вопросы, на которые никто не решается ответить.

Через тридцать восемь лет она узнает правду. О нём. О Ткачах. О Солнце.

Но сейчас – в это мартовское утро 2309 года, на набережной Женевского озера – она была просто молодой учёной, которая согласилась на кофе с незнакомцем.

И это было хорошо.

Это было достаточно.

Дмитрий развернулся и пошёл прочь. У него была лекция в Цюрихе через два дня. Работа. Жизнь. Всё, что заполняло годы между моментами, когда голос указывал направление.

Но теперь – впервые за долгое время – он чувствовал: направление найдено. Путь определён.

Осталось только пройти его.

Глава 4: Раскол

Земля, июнь 2347 года – три месяца после контакта

Москва

Площадь перед Кремлём не вмещала всех.

Люди стояли плотно, плечом к плечу, – сто тысяч человек, может быть, больше. Они заполнили Красную площадь до краёв, выплеснулись на прилегающие улицы, облепили крыши и балконы старых зданий. Над толпой колыхались знамёна – чёрные, с белым солнцем в центре. Символ, который три месяца назад не существовал, а теперь был известен каждому человеку на Земле.

Консервативный Альянс. Защитники человечества. Те, кто сказал «нет».

Виктор Рен стоял на трибуне и смотрел на море голов внизу. Солнце – настоящее, земное, то самое, которому осталось восемьдесят лет – било ему в лицо, и он не щурился. Он разучился щуриться сорок девять лет назад, когда другое солнце – солнце Новой Эллады – взорвалось вместе с его семьёй.

Рядом с ним на трибуне – офицеры, политики, лица, которые он едва знал. Они пришли к нему, не он к ним. Три месяца назад он был отставным маршалом, человеком, чьё время прошло. Теперь – голос сопротивления.

Смешно, подумал он. Я не хотел этого. Я хотел только покоя.

Но покой – роскошь для мёртвых. А он всё ещё был жив.

Толпа скандировала его имя. «Рен! Рен! Рен!» Ритмично, как удары сердца. Как военный марш.

Он поднял руку, и площадь замолчала. Не сразу – волна тишины прокатилась от трибуны к краям, гася голоса, как огонь гасит свечи. Через минуту – полная тишина. Сто тысяч человек ждали.

Рен не любил речи. Он был солдатом, не политиком. Но солдат делает то, что нужно.

– Три месяца назад, – начал он, и голос, усиленный динамиками, разнёсся над площадью, – мы узнали, что не одиноки.

Пауза. Он позволил словам осесть.

– Три месяца назад существа, называющие себя Садовниками, объявили нам приговор. Наше Солнце умрёт. Через восемьдесят лет. Не случайно – намеренно. Они убьют его, как убили тысячи других звёзд до этого. Они назвали это Протоколом Засева.

Ропот в толпе – гневный, низкий.

– Они сказали нам: выбирайте. Эвакуация, сопротивление или принятие. Три варианта. Три судьбы. – Рен сделал паузу. – Но они забыли сказать главное.

Он наклонился вперёд, к микрофону, и его голос стал тише – но не менее отчётливым.

– Они забыли сказать, что мы – не скот. Не семена. Не удобрение для их космических садов. Мы – люди.

Рёв толпы. Знамёна взметнулись вверх, чёрное море с белыми солнцами.

Рен поднял руку снова, и рёв стих.

– Они называют себя Садовниками. Они называют нас – материалом. Сырьём. Чем-то, что можно использовать и выбросить.

Его голос стал жёстче.

– Я называю их – врагами.

Снова рёв. Громче, яростнее.

– Они хотят убить наше Солнце. Они хотят уничтожить наш дом. Они хотят, чтобы мы поблагодарили их за это.

Он выпрямился. Шрам на его лице – память о Новой Элладе, о дне, когда мир рухнул – белел на загорелой коже.

– Я говорю – нет.

Пауза. Тишина – абсолютная.

– Лучше погибнуть людьми, чем выжить рабами. Лучше красивая смерть, чем жалкая жизнь под присмотром тех, кто считает нас насекомыми. Лучше сражаться – даже если победа невозможна – чем склонить голову перед теми, кто видит в нас только топливо для своих вселенных.

Он обвёл взглядом толпу – сто тысяч лиц, сто тысяч пар глаз, устремлённых на него.

– Нам говорят: сопротивление бессмысленно. Они сильнее. Они древнее. Они умнее.

Его губы искривились в подобии улыбки – холодной, режущей.

– Может быть. Но они не знают одного. Они не знают, на что способен человек, которому нечего терять.

Он поднял кулак – жест, который через три месяца станет символом Альянса на всех плакатах, на всех экранах, в памяти всех, кто выберет его сторону.

– Мы – Консервативный Альянс. Мы – те, кто помнит, что значит быть человеком. И мы не сдадимся. Никогда. Ни за какую цену.

Рёв толпы был оглушительным. Он накатил на трибуну, как волна, и Рен стоял в его центре – неподвижный, несгибаемый, как скала посреди шторма.

Он не улыбался. Он никогда не улыбался.

Марина, подумал он, глядя на бушующее море людей внизу. Алёша. Катя. Петя. Я делаю это для вас. Для всех, кого они убили своим равнодушием.

Толпа скандировала его имя, и он принимал это – не как почесть, а как ношу.

Война началась.

Позже, в машине по дороге с площади, Волков – его адъютант, тень, которая следовала за ним уже двадцать лет – спросил:

– Маршал, вы правда верите, что мы можем победить?

Рен смотрел в окно. Москва проплывала мимо – старые здания, новые башни, люди на улицах, которые ещё не знали, что их мир изменился навсегда.

– Нет, – сказал он.

Волков замолчал. Ждал.

– Победа невозможна, – продолжил Рен. – Они сильнее нас на миллиарды лет эволюции. У нас нет оружия, которое могло бы их остановить. У нас нет технологий, которые могли бы спасти Солнце.

– Тогда зачем?..

– Затем, что есть вещи важнее победы.

Рен повернулся к нему. Его глаза – выцветшие, почти белые – были холодны и спокойны.

– Если мы сдадимся – мы перестанем быть людьми. Станем тем, чем они нас считают: скотом, который ведут на убой. Если мы будем сражаться – мы останемся собой. До последнего вздоха.

– Это… философия, маршал.

– Это истина, Волков. Единственная, которая у нас есть.

Машина свернула на закрытую улицу, к зданию штаба Альянса – бывшему военному комплексу, который три месяца назад был почти заброшен, а теперь кипел жизнью.

– Есть ещё кое-что, – добавил Рен, когда машина остановилась.

– Что?

– Если мы будем сражаться достаточно долго, достаточно яростно – может быть, они нас заметят. Может быть, впервые за миллиарды лет они увидят, что мы – не просто функция. Что мы способны на выбор, который они не предусмотрели.

– И что тогда?

Рен открыл дверь машины.

– Не знаю. Но это – шанс. Единственный, который у нас есть.

Он вышел в московский вечер, и охрана сомкнулась вокруг него – люди, готовые умереть за человека, который вёл их в войну без надежды на победу.

Достоинство, подумал он, глядя на здание штаба. Это единственное, что они не смогут у нас отнять. Если мы сами не отдадим.

Женева

В тот же день, на другом конце планеты, Ли Чжэнфэй сидел в углу зала заседаний ООН и пил чай из термоса, который принёс с собой.

Зал был старым – построенным в двадцать первом веке, пережившим три глобальных кризиса и две перестройки. Дерево обшивки потемнело от времени, кресла были неудобными, акустика – отвратительной. Но именно здесь, в этом пыльном реликте прошлого, решалась судьба человечества.

Или не решалась. Чаще – не решалась.

За три месяца после контакта Федерация Человечества провела сорок семь заседаний. Приняла ноль решений. Каждый раз голосование заходило в тупик: слишком много фракций, слишком много интересов, слишком много страха.

Ли наблюдал. Это было его работой – наблюдать, анализировать, искать точки соприкосновения. Верховный дипломат Федерации. Человек, который должен был найти компромисс там, где его не существовало.

Тридцать лет, думал он, глядя на споривших делегатов. Тридцать лет я занимаюсь этим. И впервые – не знаю, что делать.

На трибуне говорил кто-то из представителей Марсианской колонии – молодой, горячий, с речью, полной громких слов и пустых обещаний. Ли не слушал. Он слышал эту речь сорок раз в разных вариациях.

«Мы должны объединиться!» – говорили одни.

«Мы должны сражаться!» – говорили другие.

«Мы должны принять их условия!» – говорили третьи.

«Мы должны найти техническое решение!» – говорили четвёртые.

Никто не говорил: «Мы должны подумать».

Марсианский делегат закончил. Жидкие аплодисменты. Следующий – представитель лунных колоний. Ещё одна речь. Ещё одна пустота.

Ли отпил чай. Зелёный, с жасмином, из запасов, которые он привёз с Земли двадцать лет назад и растягивал, как последнюю связь с прошлым. Запах напомнил о Шанхае, о доме, который он почти не помнил. О дочери, которая больше с ним не разговаривала.

Мэй.

Мысль пришла непрошеной, как всегда. Он отогнал её – не время.

– Дипломат Ли?

Он поднял голову. Председатель заседания – бюрократ из Европейского сектора, чьё имя Ли никогда не мог запомнить – смотрел на него.

– Вы хотели что-то сказать?

Ли не помнил, чтобы просил слова. Но сотня глаз смотрела на него, и он понял: они ждут. Ждут чего-то – чего угодно – что разобьёт тупик.

Он отставил термос. Медленно встал. Прошёл к трибуне – неторопливо, как человек, которому некуда спешить.

– Мой дед, – начал он, – участвовал в переговорах о создании Федерации. Это было… – он сделал паузу, вспоминая, – сто пятьдесят лет назад. Три года споров. Четырнадцать покушений. Две гражданских войны.

Зал притих. Ли говорил редко, и когда говорил – его слушали.

– Мы выжили. Не потому что были правы. Не потому что были сильны. Потому что были терпеливы. Мой дед говорил: время – единственный ресурс, который нельзя украсть. Можно убить человека. Можно уничтожить планету. Но время идёт. Всегда.

Он обвёл взглядом зал.

– Сегодня я слышал много речей. О достоинстве, о сопротивлении, о принятии, о технологиях. Каждый из вас – прав. По-своему. И каждый – неправ.

Ропот. Ли поднял руку – жест, который он подсмотрел у Рена на записи с московской площади.

– Маршал Рен говорит: сражаться. Хорошо. Но с кем? С существами, которые старше нашей галактики? С технологиями, которые мы не можем понять? Мы проиграем. Это не пессимизм – это арифметика.

Он повернулся к другой части зала.

– Еретики Смолина говорят: принять. Понять нашу роль в космосе. Прекрасно. Но что это значит на практике? Лечь и умереть? Благодарить тех, кто приговорил нас к смерти?

Ещё поворот.

– Прометейцы говорят: найти техническое решение. Остановить Засев. Спасти Солнце. Чудесно. Но мы не знаем, как. Мы даже не понимаем, как работает их технология. Мы – дети, пытающиеся разобрать атомную бомбу с помощью отвёртки.

Тишина. Абсолютная.

– И что предлагаете вы? – спросил кто-то из задних рядов.

Ли помолчал. Посмотрел на свой термос – остывший чай, последние капли жасмина.

– Выживать, – сказал он. – Любой ценой. Не красиво. Не гордо. Не достойно. Просто – выживать. Потому что мёртвые не спорят о достоинстве. Мёртвые вообще не спорят.

Он сделал паузу.

– Восемьдесят лет – это много. Достаточно, чтобы эвакуировать тех, кто хочет уйти. Достаточно, чтобы подготовить тех, кто хочет остаться. Достаточно, чтобы понять – может быть, понять – с чем мы имеем дело.

– Вы предлагаете переговоры? – спросил марсианский делегат. – С теми, кто собирается нас уничтожить?

– Я предлагаю время. Переговоры – инструмент. Не цель.

– А если переговоры провалятся?

Ли пожал плечами.

– Тогда мы попробуем что-то другое. Но живые могут пробовать. Мёртвые – нет.

Он вернулся к своему месту. Сел. Взял термос.

Зал молчал.

Потом – медленно, неуверенно – начались аплодисменты. Не бурные, как на площади Рена. Тихие, задумчивые. Аплодисменты людей, которые не были уверены, что услышали правду – но хотели, чтобы это было правдой.

Выживание, подумал Ли, глядя в пустую чашку. Самая некрасивая из добродетелей. Но единственная, которая работает.

Он думал о Мэй. О дочери, которая ушла к Еретикам, потому что не могла простить ему эту философию. Выживание любой ценой. Компромисс вместо принципов. Жизнь вместо достоинства.

Ты трус, папа, сказала она в последний раз, когда они говорили. Ты всегда был трусом.

Может быть. Но трусы живут дольше.

Заседание продолжалось. Голосование – снова без результата. Но что-то изменилось. Ли чувствовал это – сдвиг в воздухе, в настроении, в том, как люди смотрели друг на друга.

Он посеял семя. Маленькое, незаметное.

Время покажет, что из него вырастет.

Неизвестная локация

Трансляция началась в полночь по среднеземному времени.

Все каналы. Все частоты. Одновременно – на Земле, на Марсе, на Луне, на орбитальных станциях, на кораблях в глубоком космосе. Кто-то взломал сети Федерации – профессионально, элегантно, так, что следов не осталось.

Лицо на экране было молодым, энергичным, с серыми глазами и резкими чертами. Женщина лет тридцати пяти, может быть, сорока – короткие тёмные волосы, одежда без знаков различия, фон – нейтральный серый.

Анна Орлова. Биолог. Дочь Майи Орловой. Имя, которое через три месяца будут знать все.

– Меня зовут Анна Орлова, – начала она. Голос был спокойным, но с той вибрацией, которая заставляет людей слушать. – Я не политик. Не генерал. Не дипломат. Я учёный. И я хочу рассказать вам историю.

Она сделала паузу. Камера – кто бы её ни держал – не двигалась.

– Мой дедушка был инженером. Он строил космические лифты – помните, когда это ещё было возможно? Моя бабушка – историк науки. Мой отец – физик. Моя мать – космолог. Все они задавали один вопрос: почему? Почему вселенная такая, какая есть? Почему мы существуем? Почему звёзды горят и умирают?

Она чуть наклонила голову – жест, который делала всегда, когда переходила к главному.

– Теперь мы знаем ответ.

Экран за её спиной ожил. Схемы. Диаграммы. Вселенная, разворачивающаяся из точки, разветвляющаяся на триллионы путей.

– Вселенная размножается. Это не метафора – это физика. Каждая чёрная дыра порождает новую вселенную внутри себя. Новые звёзды, новые планеты, новую жизнь. Космологический естественный отбор – теория, которую предложил Ли Смолин ещё в двадцатом веке.

Диаграммы сменились: дерево, ветвящееся бесконечно, и на каждой ветви – галактики.

– Ткачи – или Садовники, как они себя называют – поняли это миллиарды лет назад. Они не уничтожают звёзды – они сеют. Каждый коллапс – не смерть, а рождение. Каждая чёрная дыра – не могила, а колыбель.

Анна подалась вперёд, к камере, и её глаза – серые, как у матери – смотрели прямо в объектив.

– И мы – часть этого. Не жертвы. Не материал. Часть. Разумная жизнь – это способ вселенной познать себя. Мы – её глаза, её уши, её понимание. Без нас она слепа.

Пауза.

– Маршал Рен говорит: сражаться. Защищать наше достоинство. – Анна покачала головой. – Но какое достоинство в том, чтобы сражаться с законами природы? Мы не сражаемся с гравитацией, когда падаем. Мы учимся летать.

Она встала. Камера отодвинулась, показывая её целиком – высокую, худую, в простой одежде, без украшений.

– Дипломат Ли говорит: выживать. Выигрывать время. – Она пожала плечами. – Выживание ради выживания – это не цель. Это страх. Страх смерти, который не даёт нам жить.

Она подошла к экрану за своей спиной. Коснулась его – и изображение изменилось. Теперь там была спираль – ДНК или галактика, было невозможно сказать.

– Доктор Штейн говорит: найти техническое решение. Остановить Засев. Спасти Солнце. – Её голос стал мягче, почти сочувственным. – Я понимаю это желание. Кто из нас не хотел бы жить вечно? Но вечность – иллюзия. Звёзды умирают. Вселенные умирают. Это не трагедия – это процесс.

Она повернулась к камере.

– Мы – Еретики Смолина. Мы не сражаемся с вселенной. Мы понимаем её. И мы говорим: да.

Её голос окреп.

– Да – нашему месту в космосе. Да – нашей роли в величайшем процессе, который когда-либо существовал. Да – тому, что мы – не центр мироздания, но часть его. Важная. Необходимая. Прекрасная.

Она раскинула руки – жест, который мог быть религиозным или научным, или и тем, и другим.

– Садовники – не враги. Они – старшие братья. Они прошли этот путь миллиарды лет назад, и они показывают нам дорогу. Не к смерти – к пониманию.

Её глаза – серые, знакомые, материнские – смотрели с экрана.

– Мой отец однажды сказал мне: звёзды – семена. Тогда я не поняла. Теперь – понимаю.

Экран за ней погас. Осталось только её лицо – освещённое снизу, как на старинных портретах.

– Присоединяйтесь к нам. Не потому что мы правы – а потому что понимание лучше страха. Знание лучше невежества. И принятие – лучше бесполезной борьбы.

Она улыбнулась – первый раз за всю трансляцию.

– Мы – Еретики Смолина. И мы ждём вас.

Экран погас.

Луна

Лунный Институт Перспективных Исследований занимал целый кратер – Циолковский, на обратной стороне Луны, вдали от Земли и её проблем. Сюда приезжали те, кто хотел думать, не отвлекаясь на политику, войны и прочую человеческую суету.

Маркус Штейн приехал сюда двадцать лет назад – молодым постдоком с амбициями, превышающими его достижения. Теперь он был директором, и его достижения наконец догнали амбиции.

Почти.

Конференц-зал Института был заполнен до отказа. Двести человек – лучшие физики, космологи, инженеры человечества. Они приехали со всей Солнечной системы по его приглашению, и теперь ждали, что он скажет.

Штейн стоял на сцене, перед голографическим экраном, и смотрел на них. Высокий, худощавый, с резкими чертами лица и глубоко посаженными глазами. Седые волосы собраны в хвост – анахронизм, который он культивировал, потому что это помогало людям его запоминать.

– Три месяца назад, – начал он, – нам сказали, что мы бессильны.

Пауза. Он любил паузы – они давали аудитории время осознать сказанное.

– Нам сказали, что Ткачи непобедимы. Что их технологии за пределами нашего понимания. Что мы – муравьи, пытающиеся остановить цунами.

Он прошёлся по сцене – медленно, руки за спиной.

– Маршал Рен говорит: сражаться. Благородно. Глупо. Дипломат Ли говорит: выживать. Практично. Унизительно. Доктор Орлова говорит: принять. Философично. Фаталистично.

Он остановился.

– Я говорю: понять.

На экране за его спиной появилась схема – звезда в разрезе, слои плазмы, термоядерное ядро.

– Ткачи не боги. Они – технология. Очень древняя, очень сложная – но технология. А любую технологию можно понять. Понятую – взломать. Взломанную – контролировать.

Ропот в зале. Штейн поднял руку.

– Я знаю, что вы думаете. «Это невозможно». «Мы недостаточно развиты». «Они на миллиарды лет впереди нас».