Садовники бездны

Экран молчал.

Майя стояла у консоли, наблюдая за исходом. Двести человек – весь персонал Обсерватории Края – превратились в толпу беженцев, спасающихся от невидимой катастрофы. Она видела, как молодой техник из энергетического отдела – Паоло, кажется, или Пабло – прислонился к стене и сполз на пол, обхватив голову руками. Видела, как двое астрофизиков из её отдела – Чен и Коваленко – стояли, держась за руки, хотя раньше едва разговаривали друг с другом. Видела, как главный инженер Нкозо, шестидесятилетний ветеран с тремя десятками лет космического стажа, плакал беззвучно, не пытаясь скрыть слёзы.

Она видела всё это – и не чувствовала ничего.

Нет, не так. Она чувствовала – но не то, что должна была. Не страх, не отчаяние, не гнев. Что-то другое, чему не было названия. Что-то похожее на облегчение.

Двадцать лет. Наконец-то.

– Майя.

Елена. Её заместитель стояла рядом, и в её голосе – обычно спокойном, чуть насмешливом – слышалась трещина.

– Мне нужна запись, – сказала Майя. – Полная. С начала.

– Зачем?

– Для анализа.

Елена смотрела на неё так, словно видела впервые. Веснушчатое лицо – обычно открытое и дружелюбное – застыло в выражении, которое Майя не могла прочитать.

– Ты серьёзно? Анализ? Они только что сказали, что убьют Солнце, а ты хочешь…

– Они сказали больше. Я слышала только конец. Мне нужно всё.

Пауза. Елена моргнула – раз, другой – и Майя увидела, как к ней возвращается привычный прагматизм. Якорь, за который можно ухватиться в шторм. Задача. Действие. То, что можно сделать.

– Хорошо, – Елена повернулась к консоли. – Дай мне минуту.

Зал почти опустел. Остались только те, кто не мог уйти: Паоло на полу, Чен и Коваленко у стены, ещё несколько человек, застывших в разных позах шока. Майя должна была что-то сделать – послать за медиками, организовать помощь. Директор заботится о персонале.

Но она не двигалась. Стояла и ждала.

– Готово, – сказал Елена. – Перекинула на твой терминал. Майя… ты уверена, что хочешь смотреть это снова?

– Не хочу. Должна.

Она направилась к выходу, но Елена поймала её за рукав.

– Подожди.

Майя обернулась.

– Там, в начале… когда они впервые заговорили… – Елена сглотнула. – Это было в голове. Не в ушах. Понимаешь? Я слышала по-венгерски. Родной язык. Язык, на котором я не думала уже двадцать лет. А Чен – она сказала – по-китайски. И Нкозо – на суахили. Все одновременно. Как это возможно?

– Гравитационные волны, – ответила Майя. – Модулированные. Напрямую в слуховую кору. Теоретически возможно, но технология должна быть на несколько порядков выше нашей.

– На несколько порядков.

– Да.

Елена смотрела на неё долго – слишком долго.

– Ты говоришь так, будто это не удивительно. Будто ты… ожидала.

Майя не ответила. Высвободила рукав и вышла из зала.

Её кабинет находился в двух модулях от конференц-зала – три минуты быстрым шагом, пять обычным. Майя дошла за две.

Она не бежала. Директора не бегают. Но её шаги были длиннее обычного, а дыхание – чаще.

Кабинет встретил её привычным полумраком. Узкое помещение три на четыре метра: стол, терминал, кресло, стеллаж с бумажными книгами – анахронизм, который она привезла с Земли и отказывалась выбрасывать. На стене – единственное украшение: фотография Дмитрия с детьми, сделанная за год до его смерти. Анна – серьёзная, напряжённая, смотрит мимо камеры. Кирилл – улыбается, но глаза холодные. Дмитрий между ними – усталый, больной уже тогда, хотя никто ещё не знал, – обнимает обоих за плечи.

Майя отвела взгляд от фотографии и села за терминал.

Файл с записью ждал её – иконка мигала в углу экрана. Она коснулась её, и изображение развернулось во всю стену.

04:31 по корабельному времени. Конференц-зал. Пусто.

Запись начиналась за двадцать минут до того, как Майя получила сообщение от Елены. Автоматическая камера – стандартная процедура безопасности, которую большинство персонала давно перестало замечать.

В 04:32 на экране появился первый человек – дежурный оператор связи, молодая женщина по имени Соня Ким. Она вбежала в зал, споткнулась о порог, едва не упала. Её лицо было белым.

В 04:33 зазвучала общая тревога – три коротких гудка, означающих «срочный сбор всего персонала». Майя вспомнила, что не слышала их в своём смотровом зале. Либо звук не дошёл, либо она была слишком погружена в мысли.

В 04:35 зал начал заполняться. Люди входили группами и поодиночке, в форме и в пижамах, с чашками кофе и без. Некоторые ругались – кому понадобилось будить их в такую рань? Другие молчали, заразившись тревогой от тех, кто пришёл раньше.

Елена появилась в 04:38 – деловитая, собранная, с планшетом в руках. Она говорила что-то дежурному оператору, и Соня Ким кивала, показывая на главный экран.

В 04:41 экран ожил.

Майя остановила запись.

Она смотрела на застывшее изображение – чёрный экран с единственной точкой света в центре, как звезда перед рождением. Её пальцы зависли над консолью.

Ты можешь не смотреть, – сказала часть её разума. – Ты уже знаешь, что они сказали. Знаешь больше, чем они сказали. Двадцать лет знаешь.

Но другая часть – та, что была учёным до мозга костей – настаивала: данные. Тебе нужны данные. Не пересказ, не интерпретация – первичный источник.

Она нажала «воспроизведение».

Точка света начала расширяться. Не как изображение на экране – как присутствие в комнате. Даже через запись Майя чувствовала это: давление на виски, лёгкое покалывание в затылке. Камера фиксировала, как люди в зале отшатывались, хватались за головы, оглядывались в поисках источника ощущения.

Потом появилось лицо.

Нет – конструкт лица. Нечто, созданное существом, которое знало, как выглядят человеческие лица, но никогда не носило одного. Симметрия, доведённая до абсурда. Черты, лишённые любых индивидуальных признаков. Кожа – если это можно было назвать кожей – цвета старой слоновой кости, без пор, без морщин, без волос. Глаза – тёмные провалы, не отражающие света. Губы – тонкие, неподвижные.

И голос.

Голос пришёл не из динамиков. Он пришёл изнутри – из того места в голове, где рождаются мысли. Майя слышала его по-русски, с интонациями, которые напоминали её покойную бабушку, – низкий, спокойный голос женщины, которая много видела и давно перестала удивляться.

«Мы – Садовники».

На записи люди замерли. Кто-то закричал – звук оборвался, словно его выключили.

«Мы существуем четыре целых семь десятых миллиарда ваших лет. Мы были, когда ваша галактика ещё не обрела форму. Мы будем, когда последняя звезда погаснет».

Майя заставила себя дышать ровно. Цифры. Сосредоточься на цифрах. 4,7 миллиарда лет – старше Солнечной системы. Старше Земли. Разум, существовавший, когда жизнь на нашей планете ещё не поднялась из первичного бульона.

«Мы служим Обязанности. Это не наш выбор – это наша природа. Как гравитация притягивает, как свет распространяется, так мы – служим».

Обязанность. Слово прозвучало с заглавной буквы – Майя услышала это, хотя голос не менял интонации.

«Ваша вселенная способна к репродукции. Чёрные дыры – её семена. Каждая чёрная дыра, рождённая коллапсом звезды, создаёт внутри себя новую вселенную – с иными константами, иной физикой, иным потенциалом для жизни».

На записи – движение в толпе. Кто-то пытался выйти; другие удерживали его. Лицо Елены – крупным планом, случайно попавшее в кадр – застыло в выражении человека, который слышит собственный смертный приговор.

«Это не теория. Это факт, подтверждённый наблюдениями за триллионами коллапсов за миллиарды лет. Мы называем этот процесс космологическим естественным отбором. Вы называете его теорией Смолина – по имени вашего учёного, который угадал правду, не имея способов её проверить».

Смолин. Майя помнила, как читала его работы в студенчестве – с недоверием скептика, как читают философские спекуляции, не имеющие экспериментального подтверждения. А потом – в ту ночь двадцать лет назад – как доставала его книгу с полки снова и снова, ища объяснение цифрам на своём экране.

«Мы – Ткачи. Мы ускоряем процесс. Мы выбираем звёзды с оптимальными параметрами и помогаем им стать семенами раньше, чем это произошло бы естественным путём».

Помогаем им стать семенами.

Эвфемизм. Красивые слова для того, что на языке физики означало: заставляем звёзды коллапсировать. Убиваем их – вместе со всем, что вращается вокруг.

«Ваше Солнце было выбрано».

На записи – крик. Женский, высокий, переходящий в визг. Кто-то упал – глухой удар тела о пол.

«Семенной коэффициент вашей звезды – ноль целых девяносто одна сотая. Это означает: чёрная дыра, рождённая её коллапсом, создаст дочернюю вселенную с высоким потенциалом сложности. С высокой вероятностью жизни. С высокой вероятностью разума».

0.91.

Та же цифра. Та же, что лежала в её зашифрованном файле двадцать лет.

Майя смотрела на экран, и внутри неё что-то медленно, со скрежетом, вставало на место – как кости после перелома, который никак не срастался.

Я была права. Всё это время – права.

«Протокол Засева был активирован двенадцать ваших лет назад. Процесс необратим».

Двенадцать лет назад. 2335 год. Майя помнила этот год – смутно, как помнят год без особых событий. Анна окончила университет. Кирилл получил первое звание. Дмитрий… Дмитрий был ещё здоров. Или казался здоровым.

И где-то – в глубине Солнца, невидимое для любых телескопов – что-то начало прорастать.

«Через восемьдесят ваших лет Солнце коллапсирует в чёрную дыру. Внутри родится новая вселенная – с триллионами звёзд, с потенциалом для триллионов цивилизаций».

Восемьдесят лет. Меньше человеческой жизни. Дети, рождённые сегодня, ещё будут живы, когда Земля исчезнет.

«Вам предоставляется выбор».

На записи – внезапная тишина. Крики смолкли. Люди слушали – не потому что хотели, а потому что не могли не слушать.

«Первый путь: эвакуация. Мы предоставим транспорт в безопасные системы. Ваш вид сохранится. Ваша культура – частично. Ваша планета – нет».

Частично. Ещё один эвфемизм.

«Второй путь: сопротивление. Это ваше право. Мы не будем препятствовать. Результат предсказуем, но выбор остаётся за вами».

На записи кто-то засмеялся – истерически, захлёбываясь.

«Третий путь: принятие. Понимание вашей роли в космической эволюции. Вы не жертвы – вы участники процесса, который породил вас и породит других после вас».

Пауза. Лицо на экране оставалось неподвижным – если оно когда-либо двигалось.

«Мы сообщаем, а не спрашиваем. Великий Посев начался. Двенадцать звёзд. Восемьдесят лет. Выбирайте мудро».

Экран погас.

На записи – хаос. Крики, плач, кто-то бьётся в истерике. Елена пытается навести порядок, её голос тонет в общем шуме.

И в этот момент в кадре появляется Майя – входит в зал, пробирается сквозь толпу. Камера фиксирует её лицо: спокойное, сосредоточенное, неудивлённое.

Майя остановила запись.

Она смотрела на собственное застывшее изображение и думала: вот так это выглядит со стороны. Человек, который знал. Человек, который молчал.

Они подтвердили всё. Каждую цифру, каждый вывод. Двадцать лет я думала – может, ошибка. Может, мой алгоритм сбоит. Может, я схожу с ума.

Не схожу. Не ошибка. Правда.

И теперь – что?

Стук в дверь вырвал её из оцепенения.

– Открыто.

Елена вошла без приглашения – привилегия, которую Майя дала ей много лет назад и никогда не отбирала. Её заместитель выглядела так, словно постарела на десять лет за последний час: тёмные круги под глазами, сгорбленные плечи, руки, которые не находили места.

– Я отправила всех по каютам, – сказала Елена. – Выдала снотворное тем, кто просил. Паоло – техник из энергетического – в медблоке, они боятся суицидального эпизода. Чен и Коваленко заперлись вместе и не отвечают на вызовы. Нкозо…

– Достаточно.

Елена замолчала. Стояла у двери, не решаясь войти дальше.

– Сядь.

Она села – на край стула для посетителей, как человек, готовый вскочить в любой момент.

Молчание.

– Ты смотрела запись? – спросила наконец Елена.

– Да.

– И?

– И ничего. Они сказали то, что сказали. Данные не изменились от повторного просмотра.

Елена издала странный звук – не смех, не всхлип. Что-то среднее.

– Данные. Ты говоришь «данные». Они сказали, что Солнце умрёт, Майя. Что всё умрёт. Земля. Марс. Венерианские колонии. Все, кто не успеет эвакуироваться за… сколько? Восемьдесят лет?

– Семьдесят восемь с половиной, если их хронология точна.

– Точна. – Елена качнула головой. – Конечно, точна. Почему бы ей быть неточной? Они существуют четыре миллиарда лет, они наверняка научились считать.

Сарказм – защитный механизм. Майя понимала это. Она сама пользовалась им достаточно часто.

– Елена.

– Что?

– Ты хочешь спросить. Спрашивай.

Пауза. Елена смотрела на неё – и в её глазах Майя видела борьбу: желание знать против страха узнать.

– Ты не удивилась, – сказала Елена наконец. – Там, в зале. Я смотрела на тебя – когда они говорили – и ты… ты слушала так, будто уже слышала это раньше. Будто это повторение, а не новость.

– Может быть.

– Что это значит?

Майя откинулась в кресле. Потолок кабинета был низким – стандарт для станций, экономия объёма – и в полумраке казался ещё ниже. Давил. Напоминал о крышке гроба.

Рассказать? Или соврать? Или уклониться, как делала двадцать лет?

– Помнишь мой проект по солнечному спектру? – спросила она.

– Который? Ты работаешь над солнечным спектром с тех пор, как я тебя знаю.

– Проект «Орион». Личный. Зашифрованный.

Елена напряглась.

– Я… видела папку. Давно. Не заглядывала.

– Знаю. Иначе мы бы уже поговорили.

– Что там?

Майя помолчала. Слова, которые она собиралась произнести, пролежали внутри неё двадцать лет – как опухоль, которую боишься трогать. Теперь опухоль вскрылась сама, и выбора не осталось.

– Там данные, – сказала она. – Мои расчёты. Двадцатилетней давности.

– Какие расчёты?

– Семенной коэффициент. Термин, который я придумала сама. Показатель оптимальности звезды для… – она запнулась, хотя знала это определение наизусть, – для формирования определённого типа чёрной дыры при коллапсе.

Елена смотрела на неё. Не понимала – пока.

– Коэффициент Солнца в моих расчётах: ноль целых девяносто одна сотая.

Молчание.

Потом – Елена медленно, очень медленно, выпрямилась.

– Они сказали ту же цифру.

– Да.

– Ты знала. Двадцать лет. Ты знала.

– Я подозревала. Не была уверена. Каждый год проверяла и перепроверяла, искала ошибку…

– Но не нашла.

– Нет.

Елена встала. Её лицо изменилось – Майя видела, как дружелюбие сменяется чем-то другим. Гневом? Страхом? Отвращением?

– Двадцать лет, – повторила Елена, и её голос был чужим. – Ты знала двадцать лет. И молчала.

– Да.

– Почему?

Почему. Простой вопрос. Сложный ответ. Слишком сложный для одной ночи, для одного разговора.

– Потому что не была уверена.

– Чушь. Ты – лучший космолог из живущих. Если ты не была уверена, никто бы не был.

– Моя уверенность – не доказательство.

– Но это был бы шанс. – Елена шагнула вперёд, и Майя увидела, как дрожат её руки. – Двадцать лет! Мы могли бы… готовиться. Строить корабли. Искать место. Что угодно!

– Могли бы паниковать. Убивать друг друга. Развязать войны за ресурсы.

– Это не тебе решать!

Елена выкрикнула последние слова – и тут же отшатнулась, словно испугавшись собственного голоса.

Тишина.

Майя смотрела на свою заместительницу – на женщину, которую считала если не другом, то союзником; на человека, которому почти доверяла, – и думала: вот так это выглядит. Предательство. Непрощаемый грех.

– Ты права, – сказала она тихо. – Не мне было решать. Но я решила.

– Почему?

– Потому что боялась.

Признание далось легче, чем она ожидала. Словно нарыв наконец лопнул.

– Боялась ошибиться – и выставить себя дурой. Боялась оказаться правой – и уничтожить мир этим знанием. Боялась, что никто не поверит. Боялась, что все поверят. Боялась… – она запнулась, – боялась, что если скажу вслух, это станет правдой. Глупо, да? Иррационально. Но я боялась.

Елена молчала. Её руки перестали дрожать – но лицо оставалось чужим.

– И ещё, – продолжила Майя, – я ждала. Сама не знала чего. Какого-то знака. Подтверждения. Голоса извне, который скажет: «Да, ты права» или «Нет, ты ошиблась». Двадцать лет ждала.

– И дождалась.

– И дождалась.

Елена отвернулась. Стояла спиной к Майе, глядя на тёмную стену.

– Что теперь? – спросила она, и голос снова был её собственным – усталым, практичным, голосом человека, который ищет решение, а не виноватого.

– Теперь – работа. Нужно проанализировать передачу. Сопоставить с моими данными. Найти расхождения, если они есть.

– Ты думаешь, они солгали?

– Не думаю. Но проверить – мой долг.

Елена обернулась.

– Твой долг, – повторила она с горечью. – Ты говоришь о долге после двадцати лет молчания.

– Да.

– Это лицемерие.

– Возможно.

– Ты… – Елена осеклась. Покачала головой. – Я не понимаю тебя. Никогда не понимала.

– Знаю.

– Ты не извинишься.

– Нет.

– Почему?

Майя помолчала. Подбирала слова – не для оправдания, для объяснения.

– Потому что извинение ничего не изменит. Потому что я не уверена, что поступила бы иначе, если бы можно было начать сначала. И потому что… – она замолчала, потом продолжила тише, – потому что, может быть, моё молчание ничего не изменило. Они начали Засев двенадцать лет назад. До того, как я открыла аномалию. Даже если бы я опубликовала данные на следующий день – что бы это изменило?

– Мы бы знали раньше.

– И что? Что бы мы сделали с этим знанием?

Елена не ответила. Потому что ответа не было.

– Я не говорю, что была права, – сказала Майя. – Я говорю, что не знаю, была ли неправа. И этого незнания я не могу простить себе больше, чем самого молчания.

Елена ушла через полчаса. Не простила – но перестала обвинять. Или устала обвинять. Или отложила обвинения на потом, когда мир не будет рушиться вокруг.

Майя осталась одна.

За окном кабинета – узким иллюминатором, выходящим на внешнюю сторону станции – была тьма. Не та драматичная тьма, что окружала чёрную дыру, – обычная космическая чернота, усыпанная безразличными звёздами. Где-то там, в шести тысячах световых лет, светило Солнце. Жёлтый карлик. Заурядная звезда. Единственный дом, который знало человечество.

Семенной коэффициент – 0.91.

Двенадцать лет назад они начали Засев.

Восемьдесят лет до коллапса.

Майя открыла файл «Орион». Впервые за три недели. Впервые – не для проверки, а для сравнения.

Данные выстроились столбцами: дата, параметр, значение, погрешность. Двадцать лет работы. Тысячи измерений. Сотни версий модели. И в конце – вывод, который она так и не решилась сформулировать окончательно:

Солнце демонстрирует аномально высокую оптимизацию для формирования чёрной дыры звёздной массы с максимальным информационным потенциалом.

Вероятность естественного происхождения этой оптимизации – менее 0.001%.

Наиболее вероятное объяснение: внешнее вмешательство.

Она написала это пять лет назад. И удалила. И написала снова. И снова удалила. Восемь версий заключения – ни одна не пережила рассвета.

Теперь это не имело значения. Они сами пришли. Они сами сказали.

Ваше Солнце было выбрано.

Майя закрыла файл и открыла новый – пустой документ. Курсор мигал, ожидая слов.

Она начала печатать:

«17 января 2347 года. 06:14 по корабельному времени.

Первый контакт состоялся.

Цивилизация, называющая себя «Ткачами» или «Садовниками», вступила в связь с человечеством через модулированные гравитационные волны. Механизм передачи: прямая стимуляция слуховой коры, минуя наружное и среднее ухо. Каждый реципиент получил сообщение на своём родном языке.

Содержание сообщения подтверждает теорию космологического естественного отбора (Смолин, 1992) и мои собственные наблюдения за солнечным спектром (2327–2347).

Ключевые факты: 1. Солнце было «выбрано» для Засева – ускоренного коллапса в чёрную дыру. 2. Процесс начат 12 лет назад (2335) и необратим. 3. Коллапс произойдёт через 80 лет (приблизительно 2427). 4. Чёрная дыра породит «дочернюю вселенную» с высоким потенциалом для жизни.

Человечеству предложено три пути: эвакуация, сопротивление, принятие.

Мои предварительные выводы…»

Она остановилась. Пальцы зависли над клавиатурой.

Мои предварительные выводы.

Какие выводы? Что двадцать лет назад она открыла правду и побоялась её произнести? Что теперь, когда правду произнесли за неё, она не знает, что чувствовать – облегчение или ужас?

Что Дмитрий, возможно, знал? Что его последние слова – «они придут, ты должна быть готова» – были не бредом, а предупреждением?

Мои предварительные выводы…

Она стёрла последнюю строку и написала вместо неё:

«Мои предварительные выводы будут сформулированы после детального анализа. На данный момент приоритетная задача – поддержание порядка на станции и сбор дополнительных данных.

Примечание: информация о моих ранних исследованиях (файл «Орион») остаётся засекреченной до особого распоряжения. Причины: необходимость избежать дополнительного стресса для персонала; недостаточность данных для публичных заявлений; личные.

М.О.»

Она сохранила файл и закрыла терминал.

Личные.

Смешно. Через восемьдесят лет Земля перестанет существовать, а она беспокоится о «личном».

Но это было правдой. Часть её – та, что всё ещё была человеком, а не учёным, – боялась. Не конца света. Не смерти Солнца. Боялась того, что узнает, если копнёт глубже.

Дмитрий знал. Она была почти уверена теперь.

И если он знал – то откуда?

В 07:00 по корабельному времени – через два с половиной часа после контакта – Майя вышла из кабинета.

Станция просыпалась. Вернее – пыталась проснуться. Люди бродили по коридорам с пустыми глазами, сталкивались друг с другом, бормотали извинения и шли дальше. Кают-компания была переполнена: там собрались те, кто не мог оставаться в одиночестве.

Майя прошла мимо, не задерживаясь.

Она направлялась в архив – хранилище физических носителей, пережиток эпохи, когда данные не доверяли только цифровым копиям. Там хранились личные вещи умерших сотрудников, документы основания станции, и – среди прочего – коробка с пометкой «Д. Орлов. Личное».

Вещи Дмитрия. То, что осталось после его смерти и было отправлено на станцию, потому что Майя не захотела везти их на Землю. Потому что боялась.

Всё та же причина. Всё тот же страх.

Архив был пуст – в такой день никому не было дела до старых записей. Майя включила свет, нашла нужный стеллаж, нужную полку.

Коробка была небольшой – стандартный контейнер для хранения, серый пластик, запечатанный шесть лет назад. Имя на этикетке было написано её почерком.

Она сорвала печать.

Внутри – немного. Дмитрий не был человеком, привязанным к вещам. Несколько книг (бумажных, как у неё). Старые часы с разбитым циферблатом. Голографический кристалл с семейными записями. И – на самом дне – тонкий планшет, которого Майя не помнила.

Она достала планшет. Старая модель, лет двадцать назад популярная. Экран был тёмным, но индикатор батареи – жив. Кто-то подзаряжал его перед отправкой.

Майя нажала кнопку включения.

Экран вспыхнул. Появился запрос пароля.

Она ввела дату их первой встречи – 14 марта 2309 года. Не сработало.

Дату свадьбы. Не сработало.

Дату рождения Анны. Дату рождения Кирилла. Даты их собственных дней рождения. Ничего.

Она сидела на полу архива, держа планшет в руках, и думала: что бы выбрал Дмитрий?

И тогда – внезапно, словно кто-то шепнул на ухо – она поняла.

Ввела: 07042327.

7 апреля 2327 года. Дата, когда она сделала открытие. Дата, которую знала только она сама.

Планшет разблокировался.

На экране появилась папка с единственным файлом. Название файла: «Майя».

Она коснулась его.

И мир – уже изменившийся, уже рухнувший – изменился снова.