Садовники бездны

Он улыбнулся – холодно, уверенно.

– Вы ошибаетесь.

Схема изменилась. Теперь она показывала ядро звезды – и странную структуру внутри, похожую на кристалл.

– Семенная масса. Это то, что Ткачи вводят в ядро звезды, чтобы запустить процесс коллапса. Мы получили данные о ней – не спрашивайте как. Важно другое: мы знаем, как она выглядит. Мы знаем, как она работает. И мы знаем – теоретически – как её остановить.

Тишина. Абсолютная.

– Проект «Анти-Засев».

На экране появилась новая схема: устройство, окружающее семенную массу концентрическими кольцами.

– Направленное антигравитационное поле. Мы создаём «пузырь стабильности» вокруг семени, изолируя его от термоядерных реакций ядра. Семя остаётся – но не прорастает. Звезда продолжает гореть. Коллапс не происходит.

Кто-то в первом ряду поднял руку.

– Доктор Штейн, это… – голос был скептическим. – Это теория. У нас нет данных о параметрах семенной массы. Мы не знаем точно, как она интегрируется с ядром звезды. Мы не можем…

– Мы можем, – перебил Штейн. Его голос был спокойным, но твёрдым. – Мы можем, потому что у нас нет выбора. Альтернатива – смерть. Или бегство. Или капитуляция. Я не принимаю ни одну из этих опций.

Он обвёл взглядом зал.

– Кто из вас стал учёным, чтобы принимать поражения? Кто из вас пришёл в науку, чтобы сдаться перед проблемой, которую ещё даже не пытались решить?

Молчание.

– Дайте мне пять лет. Пять лет – и мы будем знать, возможно это или нет. Если возможно – мы спасём Солнце. Если нет… – он пожал плечами, – тогда у Рена и Ли ещё останется семьдесят пять лет на их войну и их переговоры.

Он вернулся к центру сцены.

– Но я верю, что возможно. Я верю в силу человеческого разума. Я верю, что мы способны на большее, чем бегство и смирение.

Пауза. Потом – аплодисменты. Громкие, уверенные. Аплодисменты учёных, которые наконец услышали то, что хотели услышать: надежду.

Штейн улыбнулся.

Пять лет, думал он, глядя на аплодирующий зал. Пять лет – и я либо спасу человечество, либо докажу, что спасения не существует.

Он не знал тогда – не мог знать – что через пять лет 340 человек, включая его жену, погибнут на станции «Икар». Что его проект закончится катастрофой, которая докажет: остановить Засев невозможно.

Но в тот момент, на сцене Лунного Института, он верил. Верил в себя, в науку, в способность человеческого разума победить любую проблему.

Это была прекрасная вера.

И она была ошибкой.

Обсерватория Края

Майя смотрела на экран.

Четыре лица – Рен, Ли, Анна, Штейн. Четыре речи. Четыре ответа на вопрос, который не имел ответа.

Она сидела в своей каюте на Обсерватории Края, в шести тысячах световых лет от Земли, и смотрела записи, которые прибыли с двухмесячной задержкой. Там, внизу, человечество раскалывалось на части. Здесь, наверху, она была одна со своим секретом.

Двадцать лет, подумала она. Двадцать лет я знала – и молчала. Теперь – поздно.

Она перемотала запись. Анна – её дочь, её маленькая Анна, которая когда-то боялась темноты – смотрела с экрана серыми глазами, такими похожими на её собственные.

«Мой отец однажды сказал мне: звёзды – семена. Тогда я не поняла. Теперь – понимаю».

Майя замерла.

Дмитрий.

Он говорил это. Она помнила – та ночь на Обсерватории, тридцать лет назад, когда они лежали под звёздами и смотрели на чёрную дыру.

«Звёзды – семена, Майя. Каждая звезда, которая умирает, рождает что-то новое».

Она думала тогда – метафора. Поэзия. Любовь, выражающая себя через образы.

Теперь знала: он говорил буквально. Он знал. Всё это время – знал.

Анна на экране улыбалась. Её дочь – лидер движения, которое проповедовало принятие Засева. Которое называло Ткачей «старшими братьями». Которое говорило: смерть Солнца – не трагедия, а часть космического процесса.

И она не знала, что её отец был частью этого процесса задолго до её рождения.

Должна ли я рассказать?

Майя задавала себе этот вопрос каждый день с тех пор, как нашла планшет Дмитрия. С тех пор, как прочитала его дневники. С тех пор, как поняла, кем он был.

Контактёр. Агент Ткачей. Человек, чей мозг модифицировали до его рождения. Человек, который нашёл её – не случайно, как она думала, а по указанию голоса в своей голове.

Человек, который любил её.

Она верила в это. Хотела верить. Несмотря ни на что.

«Я любил тебя. Каждый день. Это была единственная правда. Единственное, что было моим».

Его последнее письмо. Его последнее признание.

Можно ли любить и использовать одновременно? Можно ли быть инструментом – и при этом оставаться человеком? Можно ли простить того, кто обманывал тебя тридцать лет – если обман был ради чего-то большего?

Майя не знала. Никто не знал.

На экране Анна заканчивала свою речь.

«Мы – Еретики Смолина. И мы ждём вас».

Ирония, подумала Майя. Моя дочь проповедует то, во что верил её отец. И не знает, что он был частью того, во что она верит.

Она выключила экран.

За окном – чёрная дыра Лебедя X-1. Аккреционный диск горел золотом и пурпуром. В центре – ничто. Место, где заканчивалось пространство и начиналось что-то другое.

Что ты нашёл там, Дмитрий? Что ты видел в своих снах? Что говорил тебе голос?

Она не знала. Он умер, не рассказав.

Но он оставил ей инструменты. Планшет с чертежами. Устройство, которое она ещё не собрала. «Эхо Хокинга» – способ позвонить туда, откуда не возвращаются.

Когда придёт время – ты поймёшь, зачем.

Может быть, время пришло.

Может быть.

Майя встала. Подошла к окну. Прижала ладонь к холодному стеклу.

Внизу – человечество, раскалывающееся на части. Вверху – бездна, полная секретов.

И она – между ними. Хранительница знания, которое могло всё изменить.

Что бы ты сделал, Дмитрий? Если бы был здесь?

Молчание. Мёртвые не отвечают.

Но иногда – она могла поклясться – она слышала его голос. Не слова – понимание. Как будто он был здесь, рядом, и смотрел на неё своими карими глазами, которые иногда становились другими.

Информация важнее выживания, прошептала память. Дай людям знать – и они выберут сами.

Может быть, он был прав.

Может быть, пора.

Земля, вечер

В тот вечер – после речей, после трансляций, после всего – несколько человек приняли решения.

Виктор Рен, в своём кабинете в Москве, смотрел на старую фотографию. Женщина, трое детей. Лица, которые он помнил лучше, чем собственное отражение.

– Я сделаю это, – сказал он вслух. – Я заставлю их заплатить. Не победой – вниманием. Они увидят, кто мы такие. Они запомнят.

Фотография не ответила. Мёртвые не отвечают.

Ли Чжэнфэй, в своей квартире в Женеве, набирал номер. Номер, который он не набирал два года.

Гудок. Второй. Третий.

– Алло?

Голос Мэй. Его дочери. Женщины, которая называла его трусом.

– Это я, – сказал он.

Пауза.

– Папа?

– Я видел твою подругу по новостям. Орлову.

Молчание. Потом:

– Ты звонишь, чтобы осудить меня?

– Нет. Я звоню, чтобы сказать… – он запнулся. Слова не приходили. – Чтобы сказать, что я понимаю.

– Что ты понимаешь?

– Почему ты ушла. Почему выбрала их. Я не согласен – но понимаю.

Тишина в трубке. Долгая.

– Папа…

– Я люблю тебя, Мэй. Что бы ни случилось. Помни это.

Он положил трубку, не дожидаясь ответа.

За окном – Женева. Город, который пережил века. Который переживёт, может быть, ещё восемьдесят лет.

Выживание, подумал он. Самая некрасивая из добродетелей.

Но единственная, в которую он верил.

Анна Орлова, в убежище где-то на Марсе, сидела перед погасшим экраном.

Трансляция закончилась. Её лицо видели миллиарды людей. Её слова – слышали миллиарды ушей.

Она не чувствовала триумфа. Только усталость.

Мэй, подумала она. Где ты сейчас? Смотрела ли?

Мэй Ли – дочь того самого дипломата Ли, который говорил о выживании. Женщина, которая пришла к Еретикам вопреки отцу. Женщина, которую Анна любила.

Они не виделись две недели. Мэй была на Земле – координировала ячейки движения. Анна – здесь, в марсианском подполье, записывала манифесты.

Когда всё это закончится, подумала Анна, мы будем вместе. Когда человечество поймёт. Когда страх отступит.

Она верила в это.

Через полгода Мэй погибнет в теракте. Бомба в штаб-квартире Еретиков. 47 погибших.

Но сейчас – в этот вечер, в этом убежище – Анна этого не знала. Она знала только, что любит женщину, которая научила её сомневаться. И что впереди – будущее, которое они построят вместе.

Звёзды – семена, думала она, глядя на красное марсианское небо. Папа был прав. Он всегда был прав.

Она не знала, насколько буквально это было правдой.

Маркус Штейн, в своём кабинете на Луне, смотрел на схемы проекта «Анти-Засев».

Уравнения танцевали перед глазами – знакомые, послушные. Он вывел их сам, без помощи, как когда-то вывел свою первую работу по теории струн.

– Это сработает, – сказал он пустой комнате. – Я знаю, что это сработает.

Рядом – фотография. Елена – его жена, главный инженер проекта. Женщина, которая верила в него больше, чем он сам.

– Мы справимся, – сказал он ей, хотя она была на станции «Кеплер», в миллионах километров отсюда. – Мы должны справиться.

Через пять лет он будет стоять на мостике корабля «Дедал» и смотреть, как станция «Икар» – вместе с Еленой, вместе с 340 людьми, которые поверили в его проект – исчезает во вспышке преждевременного коллапса.

Но сейчас – в этот вечер, в этом кабинете – он верил.

Вера была прекрасной.

И она была ошибкой.

Обсерватория Края, ночь

Майя не спала.

Она сидела в смотровом зале – одна, как всегда ночью – и смотрела на чёрную дыру.

Аккреционный диск медленно вращался, закручиваясь в спираль. Газ падал к горизонту событий, разогреваясь до миллионов градусов, и свет его был так ярок, что затмевал звёзды.

А в центре – ничто. Место, где свет заканчивался. Где время останавливалось. Где законы физики, которым она посвятила жизнь, переставали работать.

Что там, внутри?

Она задавала этот вопрос сорок лет – с той ночи на крыше в Санкт-Петербурге, когда впервые посмотрела на звёзды и захотела понять.

Теперь она знала ответ. Или часть ответа. Или думала, что знала.

Дочерние вселенные. Триллионы звёзд за горизонтом. Жизнь, которая могла бы возникнуть – или уже возникла – в космосах, рождённых из смерти.

Звёзды – семена.

Дмитрий был прав. Всегда был прав.

И он был частью этого – не наблюдателем, а инструментом. Рукой Ткачей, протянутой к человечеству. Голосом, который направлял, указывал, формировал.

Сформировал её.

Майя прижала ладонь к стеклу. Холод космоса просачивался сквозь обшивку – едва ощутимый, но реальный.

Был ли хоть один мой выбор – моим? Или всё было спланировано? Конференция в Женеве, ошибка в уравнении, «случайная» встреча с человеком, который искал меня во снах?

Она не знала. Никогда не узнает.

Но – и это было самым странным – ей было всё равно.

Она любила Дмитрия. Любила тридцать лет – и любила до сих пор, несмотря на правду. Может быть, благодаря правде. Он использовал её – и при этом любил. Он обманывал – и при этом был честен в единственном, что имело значение.

«Любовь – мой выбор. Единственное, что было только моим».

Она верила ему. Хотела верить. И это – тоже было выбором.

За стеклом чёрная дыра медленно пожирала газ, превращая материю в энергию, энергию – в излучение, излучение – в вечность.

Восемьдесят лет, подумала Майя. Восемьдесят лет – и наше Солнце станет таким же. Будет ли кто-нибудь смотреть на него с другой стороны? Будет ли кто-нибудь помнить нас?

Она не знала.

Но она знала одно: молчание закончилось. Двадцать лет она хранила секрет. Теперь – пора говорить.

Не потому что хотела. Потому что должна была.

Дай людям знать – и они выберут сами.

Дмитрий был прав. В последний раз – был прав.

Майя отошла от окна. Подошла к терминалу. Открыла файл – тот самый, который хранила двадцать лет.

«Семенной коэффициент Солнца: 0.91».

Цифры смотрели на неё с экрана – равнодушные, неумолимые.

Она начала писать отчёт.

На Земле – раскол. Четыре фракции, четыре ответа, четыре пути в будущее.

На Обсерватории Края – женщина, которая знала больше, чем все они вместе взятые.

И в центре всего – чёрная дыра. Бездна, полная семян. Дверь, за которой начиналось что-то новое.

Человечество стояло на пороге.

Оставалось только решить – войти или остаться.

Глава 5: Сын

Флагман «Немезида», орбита Марса. 2347 год.

Удар пришёлся в корпус – жёсткий, без замаха, точно в печень.

Кирилл сместился влево, перехватил инерцию и вернул контратакой: локоть в рёбра, проворот, подсечка. Тело противника описало короткую дугу и впечаталось в мат с глухим хлопком.

Лейтенант Дорохов – широкоплечий, рыжий, с мальчишеским лицом и синяком под глазом от вчерашней тренировки – смотрел снизу вверх. Рука его была заломлена, болевой зафиксирован.

– Сдаюсь, – выдохнул он сквозь стиснутые зубы.

Кирилл отпустил захват, протянул руку.

– Хороший бой.

– Вы меня уничтожили, капитан.

– Значит, в следующий раз будешь лучше.

Дорохов принял руку, поднялся. Потёр запястье – останется след, дня на три. Но в глазах не было обиды, только уважение и что-то похожее на восхищение.

Кирилл не любил это выражение. Оно напоминало о том, чем он стал – символом, плакатом, идеальным солдатом с идеальным лицом. Консерваторы распечатывали его фотографии тиражами: «Защитим дом. Защитим будущее». Он видел себя на станциях, в коридорах кораблей, в новостных лентах. Капитан Кирилл Орлов, позывной «Солнцеворот», герой Флота.

Героем он себя не чувствовал. Но об этом никто не спрашивал.

– Разрешите идти, капитан?

Кирилл кивнул. Дорохов отсалютовал – неформально, по-флотски – и направился к выходу из зала, чуть прихрамывая на левую ногу.

Тренировочный зал «Немезиды» был небольшим – двадцать на пятнадцать метров, стандарт для крейсера класса «Возмездие». Серые стены, синтетические маты на полу, стойки с тренировочным оружием вдоль переборки. В углу – голографический тренажёр для отработки тактических манёвров, сейчас выключенный. Пахло потом, дезинфекцией и металлом. Запах, к которому Кирилл привык за годы службы. Запах дома.

Он остался один.

Мышцы приятно ныли от нагрузки. Три спарринга за утро – его обычная норма. Первый – разминочный, с младшим офицером из технического отдела. Второй – серьёзнее, с сержантом морпехов. Третий – Дорохов, самый способный из молодых.

Никто из них ни разу не победил.

Кирилл подошёл к стойке, взял полотенце, вытер лицо. Зеркальная поверхность переборки отразила его – высокий, широкоплечий, с тёмными волосами и карими глазами отца. Лицо, созданное для пропаганды. Тело, натренированное для войны.

Шрам на левой руке был скрыт под длинным рукавом тренировочной формы. Он всегда носил длинные рукава – даже здесь, в зале, где температура держалась на двадцати пяти градусах и остальные ходили в майках.

Не из стыда. Из памяти.

Он потянулся, разминая плечи, и привычным усилием отогнал мысли о том, о чём не хотел думать. О восьми именах. О трёх секундах. О ночи, которую не помнил – и помнил слишком хорошо.

Больше никогда.

Эта фраза стала его молитвой. Его клятвой. Его проклятием.

Каюта капитана располагалась на третьей палубе, рядом с мостиком. Небольшая – восемь квадратных метров, стандарт для командира корабля. Койка, встроенный шкаф, рабочий терминал, санузел за перегородкой. Никаких излишеств, никакого декора.

Единственное личное – фотография на стене.

Кирилл остановился перед ней, как делал каждое утро и каждый вечер. Дмитрий Орлов смотрел на него с изображения – улыбающийся, загорелый, с морщинками вокруг глаз. Фотография была сделана за год до смерти, на Земле, в том заповеднике, где они охотились вместе.

Отец выглядел счастливым. Живым. Настоящим.

Кирилл помнил тот день. Помнил запах хвои, треск веток под ногами, тяжесть винтовки в руках. Помнил голос отца – низкий, спокойный, с той особой интонацией, которую тот использовал, когда хотел чему-то научить.

– Зачем мы охотимся, папа?

Ему было двенадцать. Первая охота. Настоящая, не симуляция.

– Чтобы помнить, кто мы.

– Кто мы?

– Хищники, Кирилл. Не жертвы. Хищники.

Он запомнил. На всю жизнь.

Но хищники не колеблются, подумал он сейчас, глядя на улыбающееся лицо отца. Хищники не теряют три секунды.

Он отвернулся от фотографии, стянул форму, шагнул в душевую кабину. Горячая вода ударила по плечам – сильно, почти болезненно. Он не убавлял напор. Боль была хорошей. Настоящей. Понятной.

Под водой он мог не думать. Несколько минут – его ежедневная привилегия.

Но сегодня – не получалось.

Два года назад. Эсминец «Прометей». Пояс Койпера.

Корабль еретиков «Лотос» висел на экране – маленький, гражданский, с облезлой обшивкой и устаревшими двигателями. Судно беженцев, переоборудованное под транспорт. На борту, по данным разведки, – контрабанда: запрещённые материалы о Каталоге, пропагандистские файлы Еретиков Смолина.

Кирилл стоял на мостике «Прометея», своего первого корабля. Год в командирском кресле. Двадцать девять лет. Молодой капитан с безупречным послужным списком.

– «Лотос», это крейсер Консервативного Альянса «Прометей». Заглушите двигатели и приготовьтесь к досмотру.

Молчание в эфире. Потом – голос, женский, с акцентом внешних колоний:

– «Прометей», мы – гражданское судно. У нас дети на борту. Мы не представляем угрозы.

– У вас на борту запрещённые материалы. Это нарушение статьи 47-бис Акта о безопасности. Заглушите двигатели.

Снова молчание. Потом – вспышка на корме «Лотоса». Двигатели загорелись, судно начало разворот.

– Они бегут, – голос лейтенанта Соколова был холодным, как вакуум за бортом. – Протокол требует предупредительного выстрела.

Кирилл смотрел на экран. «Лотос» уходил – неуклюже, медленно. Гражданский корабль с гражданским экипажем. Женщина сказала – дети.

– Предупредительный, – приказал он. – Мимо двигателей.

Луч прошёл в двадцати метрах от кормы «Лотоса». Судно дёрнулось – паника на мостике, руль в перекос. Разворот стал ещё более хаотичным.

– Они не останавливаются, – Соколов шагнул к оружейной консоли. На груди у него блестел значок – маленький золотой солнечный диск. «Хранители Солнца» – неофициальное движение внутри Консерваторов, радикалы, которых Рен не одобрял, но и не запрещал.

Кирилл видел, как рука Соколова потянулась к панели управления огнём. Видел, как палец завис над кнопкой.

– Что ты делаешь?

– Протокол требует…

– Отставить!

Три секунды.

Он помнил каждую из них. Первая – рука Соколова над консолью. Вторая – его собственный палец над кнопкой отмены. Третья – тишина, в которой решалась судьба двенадцати человек.

Он колебался.

Выстрел ушёл. Не по двигателям – по корпусу. Жилой отсек.

На экране – вспышка. Разгерметизация. Тела, вылетающие в космос.

– Цель поражена, – голос Соколова был ровным. – Движение прекращено.

Кирилл стоял и смотрел.

Двенадцать человек на борту. Выживут четверо – те, кто успел добраться до спасательных капсул.

Восемь погибших. Восемь имён, которые он выучит наизусть в ту же ночь. Восемь лиц, которые будут смотреть на него с экрана рапорта.

Мария Чен, 34, биолог. Юрий Волошин, 28, пилот. Анна-Мария Росси, 19, студентка.

Студентка. Девятнадцать лет.

Он мог отменить. Три секунды – целая вечность для человека, обученного принимать решения за доли мгновения.

Он не отменил.

Он колебался.

Официальное расследование длилось три недели. Итог: «инцидент при задержании, вина экипажа „Лотоса", действия капитана Орлова признаны правомерными».

Соколова перевели на другой корабль – формально повышение, фактически – удаление. Слишком резвый, слишком радикальный. Такие полезны, но не на виду.

Кирилла наградили. Медаль «За решительность в условиях боевого контакта». Он смотрел на неё в своей каюте – блестящую, тяжёлую, с гравировкой его имени на обороте – и думал: Это не решительность. Это провал.

Три ночи он не спал. Смотрел в потолок и видел лица. Восемь лиц. Восемь имён.

На четвёртую ночь он напился. Синтетический виски из офицерского рациона – невкусный, но крепкий. Он пил, пока мир не стал размытым, пока мысли не превратились в белый шум.

Он не помнил, как разбил стакан. Не помнил, как взял осколок. Не помнил, как провёл им по руке – раз, другой, третий.

Он помнил только боль. Ясную, острую, правильную.

Утром медик зашил рану и не задал ни одного вопроса. На «Прометее» научились не задавать вопросы капитану.

Шрам остался. Бледный, неровный, от запястья до середины предплечья. Он носил длинные рукава с тех пор – всегда, везде. Не чтобы скрыть от других. Чтобы не видеть самому.

Больше никогда, поклялся он тогда.

Колебание – смерть. Колебание – восемь имён на экране. Колебание – девятнадцатилетняя студентка, чьё тело плывёт в космосе.

Хищники не колеблются.

Он научится не колебаться.

Вода продолжала литься. Кирилл открыл глаза, провёл ладонью по лицу.

Два года прошло. Восемнадцать месяцев с момента, когда он принял командование «Немезидой» – флагманом Консервативного Альянса, одним из мощнейших крейсеров Флота. Новый корабль, новый экипаж, новая жизнь.

Старые кошмары.

Он выключил воду, шагнул из душа. Зеркало над раковиной отразило его тело – мускулистое, тренированное, испещрённое мелкими шрамами от давних тренировок. И один шрам – крупнее других, бледнее других, спрятанный на левой руке.

Он отвёл взгляд.

Форма ждала в шкафу – чёрная, с серебряными нашивками капитана. Он надел её привычными движениями: сначала термобельё, потом китель, потом ботинки. Застегнул ворот под горло. Проверил отражение – безупречно, как положено офицеру.

Символ. Плакат. Идеальный солдат.

Сигнал на терминале прервал его мысли. Входящее сообщение – личный канал.

Кирилл шагнул к экрану, активировал приём.

Лицо Танаки возникло на голограмме – спокойное, непроницаемое, как всегда. Первый офицер «Немезиды», командир Хидэо Танака, был на семь лет старше Кирилла и служил во Флоте вдвое дольше. Он никогда не стремился к собственному кораблю – говорил, что предпочитает «смотреть со стороны». Некоторые считали его лишённым амбиций. Кирилл знал лучше: Танака был из тех, кто видит больше других и говорит меньше, чем знает.

– Капитан, – голос Танаки был ровным. – Сообщение от штаба. Приоритет «Красный».

– От кого?

– От маршала Рена. Лично.

Кирилл ощутил, как что-то дрогнуло в груди. Не страх – настороженность. Рен редко выходил на связь напрямую. Обычно – приказы через штаб, директивы через командную цепочку. Личное обращение означало что-то серьёзное.

– Перенаправь на мой терминал.

Танака кивнул, его лицо исчезло. Секунду спустя экран мигнул, и на нём появился Рен.

Виктор Рен выглядел так, как выглядел всегда – каменным, усталым, старым. Шрам на его лице – от виска до подбородка, память о Ледяной войне – казался глубже обычного в резком свете его кабинета. Глаза были выцветшими, почти белыми – цвет, которого Кирилл не видел ни у кого другого. Глаза человека, который смотрел в бездну слишком долго.

– Кирилл, – голос Рена был низким, хриплым. – У меня есть для тебя задание.

– Слушаю, маршал.

– Прибудь на Луну. Завтра. Детали при встрече.

Пауза.

– Это важно, – добавил Рен. И экран погас.

Кирилл смотрел на пустую голограмму. Детали при встрече. Это не похоже на Рена – тот предпочитал конкретику, ясность, чёткие приказы. «Завтра», «детали при встрече», «это важно» – слова, которые ничего не объясняли и объясняли слишком много.