Садовники бездны

– Когда Ткачи установили контакт – настоящий контакт, через контактёров, – я спросил их. Напрямую. Через Кеплера, того, который говорит с людьми. Спросил: вы знали о Новой Элладе?

– И что они ответили?

– Да.

Слово упало в тишину кабинета, как камень в колодец.

– Они знали. Они предупредили. Они отправили сигнал, который мы могли расшифровать – если бы потрудились. Они сделали всё, что считали нужным.

– Но они могли…

– Могли прилететь? – Рен усмехнулся – горько, без намёка на веселье. – Могли сказать яснее? Могли убедиться, что мы поняли?

Он покачал головой.

– Я спросил об этом. Знаешь, что ответил Кеплер?

Кирилл молчал.

– Он сказал: «Мы не вмешиваемся напрямую. Мы даём информацию. Как её используют – не наша ответственность».

Рен встал. Подошёл к окну в третий раз – как будто не мог усидеть на месте, когда говорил об этом.

– Не их ответственность. Пятьсот тысяч человек – не их ответственность. Пять тысяч детей, которые сгорели заживо – не их ответственность. Моя дочь, мои сыновья – не их ответственность.

Он обернулся. В его глазах – тех выцветших, почти белых глазах – горело что-то тёмное.

– Это не жестокость, Кирилл. Жестокость требует внимания. Требует, чтобы ты видел того, кому причиняешь боль. Ткачи нас не видят. Для них мы – статистика. Одна колония больше, одна меньше – какая разница? Вселенная большая. Цивилизаций много. Если одна не поняла предупреждения – что ж, её проблемы.

– Равнодушие, – сказал Кирилл.

– Да. Равнодушие. – Рен кивнул. – И равнодушие хуже жестокости. Хуже ненависти. Хуже любого зла, которое ты можешь представить. Потому что с ненавистью можно бороться. Ненависть – это связь. Но как бороться с тем, кто тебя просто не замечает?

Он вернулся к столу. Сел. Сложил руки перед собой – аккуратно, как будто собираясь молиться.

– Я не ненавижу Ткачей за то, что они сделали. Я ненавижу их за то, чего они не сделали. За то, что не потрудились сказать яснее. За то, что бросили предупреждение – как бросают кость собаке – и ушли, не оглянувшись.

Его голос стал тише.

– Моя дочь любила звёзды. Семь лет – и она уже знала созвездия. Показывала мне: «Папа, смотри, Орион! А вон Кассиопея!» Она хотела стать астронавтом. Хотела летать к этим звёздам, которые так любила.

Пауза.

– Она сгорела вместе с ними. Со всеми своими мечтами. Потому что какой-то чиновник положил отчёт в архив. Потому что Ткачи не сочли нужным повторить сигнал. Потому что мы – не важны.

Кирилл смотрел на маршала – на этого каменного человека, который пятьдесят лет строил империю из своей боли – и впервые видел его настоящим. Не символом, не легендой, не «Чёрным Солнцем» из пропагандистских плакатов.

Отцом, который потерял детей.

Молчание длилось долго.

Рен сидел неподвижно, глядя на свои руки. Кирилл не решался заговорить – слова казались неуместными, неловкими, как попытка зажечь свечу в урагане.

Наконец маршал поднял глаза.

– Ты спросишь, зачем я тебе это рассказываю.

– Да, маршал.

– Потому что ты – часть плана. Моего плана. Того, который я строил сорок девять лет.

Кирилл выпрямился в кресле.

– Какого плана?

– Я не могу победить Ткачей. Никто не может – они существуют четыре миллиарда лет, они видели расцвет и гибель тысяч цивилизаций, они знают вселенную так, как мы не узнаем никогда. Но я могу сделать кое-что другое.

– Что?

Рен наклонился вперёд.

– Заставить их заметить.

– Как?

– Показать, что мы – не статистика. Что мы – не материал для их садов. Что мы можем выбрать смерть вместо рабства. Выбрать небытие вместо превращения в удобрение для чужих вселенных.

Его голос окреп.

– Еретики говорят: примите Обязанность. Станьте частью чего-то большего. Акселерационисты говорят: договоритесь. Найдите компромисс. Прометейцы говорят: решите проблему технически.

Он покачал головой.

– Все они ошибаются. Они думают, что Ткачей можно убедить. Можно перехитрить. Можно обмануть.

– А вы?

– Я знаю: единственное, что они понимают – это выбор. Свободный выбор разумных существ. Они показали нам будущее – и ждут, что мы покорно пойдём на заклание. Но если мы откажемся…

– Они всё равно уничтожат Солнце.

– Да. Но мы не дадим им того, чего они хотят. Не дадим себя – свои умы, свои знания, свою готовность. Мы уйдём – но уйдём свободными. С достоинством. И они запомнят.

Кирилл смотрел на маршала. В словах Рена была логика – холодная, железная логика человека, который давно примирился с неизбежным и теперь думал только о том, как встретить конец.

– И какова моя роль? – спросил он.

Рен откинулся в кресле.

– Пока – готовься. Готовь корабль. Готовь людей. Готовь себя.

– К чему?

– К тому, что придётся выбирать. Быстро. Без колебаний.

Без колебаний.

Слова ударили Кирилла, как пощёчина. Он почувствовал, как кровь отхлынула от лица.

Он знает? О «Прометее»? О трёх секундах?

– Маршал…

– Я знаю, что случилось на «Лотосе».

Кирилл замер.

– Знаю, что ты колебался. Знаю, что люди погибли. Знаю, что ты до сих пор носишь это с собой.

Рен смотрел на него – прямо, без осуждения.

– Я видел рапорт. Настоящий рапорт, не ту чушь, которую показали трибуналу. Три секунды, Кирилл. Ты потерял три секунды – и восемь человек погибли.

Молчание.

– Ты ненавидишь себя за это. Думаешь, что подвёл. Что недостоин звания, корабля, всего, что получил.

Кирилл не отвечал. Что тут было отвечать?

– Ты ошибаешься.

Он поднял глаза.

– Что?

– Ты ошибаешься, – повторил Рен. – Те три секунды – не слабость. Это человечность. Ты колебался, потому что понимал цену выстрела. Потому что видел людей, а не цели.

– Из-за моего колебания…

– Из-за твоего колебания ты научился. – Рен встал, обошёл стол, остановился рядом с креслом Кирилла. – Большинство офицеров никогда не узнают эту цену. Они стреляют, не задумываясь. Выполняют приказы, не спрашивая. Они – функции. Инструменты.

Он положил руку Кириллу на плечо. Тяжёлую, жёсткую руку человека, который убивал и терял, и знал, что это такое.

– Ты – не функция. Ты – человек, который понял, что значит выбирать. И поэтому – ты мне нужен.

Кирилл молчал.

Рука Рена лежала на его плече – тяжёлая, как якорь. Как приговор. Как благословение.

– Маршал… – начал он, но Рен перебил.

– У меня есть кое-что для тебя.

Он вернулся к столу, открыл нижний ящик – тот, который был заперт, Кирилл видел замок. Достал что-то. Поставил на стол.

Бутылка. Тёмное стекло, выцветшая этикетка, пыль на горлышке.

– Настоящий виски, – сказал Рен. – Не синтетика. Шотландский. Двадцатилетней выдержки. – Он помолчал. – Твой отец подарил мне его.

Кирилл застыл.

– Мой отец?

– Дмитрий Орлов. Мы были знакомы. Не близко – но достаточно. Он приезжал на Луну за год до смерти. На конференцию по физике чёрных дыр, кажется. Мы встретились случайно – в баре, в нижних уровнях базы.

Рен взял бутылку, повертел в руках.

– Странный был разговор. Он говорил о звёздах. О том, что они – не просто огни в небе. Что внутри каждой – возможность. Я не понял тогда, думал – философия, поэзия. Учёные любят такое.

Он поставил бутылку обратно.

– Перед уходом он подарил мне это. Сказал: «Откройте, когда будет трудно. По-настоящему трудно».

– И вы не открывали?

– Не открывал. Сорок девять лет жду момента, который будет достаточно труден.

Он посмотрел на Кирилла.

– Сейчас – начало. Ещё не момент. Но начало момента.

Рен достал два стакана из того же ящика. Открыл бутылку – пробка вышла с мягким хлопком, и по кабинету поплыл запах: дуб, карамель, торф, что-то древнее и тёплое.

– Выпьем. За твоего отца. За моих детей. За всех, кого мы потеряли.

Он налил – аккуратно, по два пальца в каждый стакан. Протянул один Кириллу.

Кирилл взял. Стекло было холодным, виски – янтарным в тусклом свете кабинета.

– За тех, кого мы потеряли, – повторил он.

Они выпили.

Виски был… настоящим. Не как синтетика на «Немезиде» – молекулярно точная, но пустая. Этот нёс в себе историю: годы в бочке, дожди над Шотландией, руки мастеров, которых давно не было в живых.

Виски с историей, подумал Кирилл. Как солдат с семьёй.

– Твой отец, – сказал Рен, глядя в свой стакан. – Он любил тебя?

Вопрос застал Кирилла врасплох.

– Да. Я думаю – да.

– Ты думаешь?

– Он… был сложным человеком. Много работал. Много думал о вещах, которые я не понимал. Но когда мы были вместе – он был там. Полностью.

Кирилл замолчал, вспоминая.

– Он учил меня охотиться. В заповеднике на Земле, настоящем, с живыми деревьями. Говорил: «Хищники не колеблются». Я тогда думал – это про охоту. Про то, как стрелять.

– А сейчас?

– Сейчас думаю – может, он имел в виду что-то другое.

Рен кивнул.

– Хорошие родители редко говорят прямо. Они дают тебе слова – и ждут, пока ты вырастешь достаточно, чтобы понять.

Он отпил ещё глоток.

– Мой отец был военным. Как я. Как его отец до него. Он говорил: «Сын, самое трудное в жизни – не сражаться. Самое трудное – знать, когда не сражаться».

– Вы научились?

– Нет. – Рен усмехнулся – криво, без веселья. – Я до сих пор учусь. Сорок девять лет учусь.

За окном лунный пейзаж оставался неизменным – серая пыль, чёрное небо, далёкие огни. Время на Луне было условностью; база жила по земному ритму, но за окном всегда была ночь.

Кирилл смотрел на виски в стакане – последний глоток, который он не допил. Думал об отце. О Рене. О том, что их связывало.

– Маршал…

– Да?

– Почему вы выбрали меня?

Рен поставил свой стакан на стол.

– Ты правда не знаешь?

– Я – сын известного учёного и космолога с Обсерватории Края. Моя сестра – лидер Еретиков. Моя мать – возможно, главный источник информации о Ткачах. – Кирилл посмотрел на Рена. – Я – худший выбор для секретной операции.

– Или лучший.

– Как это?

Рен встал. Подошёл к окну – в четвёртый раз за этот разговор.

– Ты помнишь, как мы познакомились?

Кирилл помнил.

2340 год. Семь лет назад.

Ангар на лунной базе «Армстронг». Кирилл – двадцать два года, лейтенант, только что закончил академию. Его перевели на Луну для дополнительной подготовки: пилотирование в условиях низкой гравитации, боевые маневры, тактика.

Отец умер три месяца назад.

Кирилл стоял у иллюминатора, глядя на Землю. Голубой шар в чёрной пустоте – так далеко и так близко. Где-то там был заповедник, где они охотились вместе. Женева, где родители познакомились. Москва, где жила мать, пока не улетела к своим звёздам.

Он не плакал. Он отучился плакать ещё в академии, в первые месяцы, когда старшекурсники выбивали из новичков всё человеческое. Но что-то внутри него – что-то хрупкое, что-то, что держалось на отце, как на якоре, – разваливалось.

– Лейтенант Орлов?

Он обернулся.

Мужчина стоял в тени ангара – высокий, седой, с лицом, которое выглядело так, словно его вырезали из камня. Форма маршала Консервативного Альянса. Шрам от виска до подбородка.

Виктор Рен. Легенда. «Чёрное Солнце». Человек, который превратил Консерваторов из маргинальной группы в главную военную силу Федерации.

Кирилл вытянулся по стойке смирно.

– Так точно, сэр!

– Вольно, – Рен подошёл ближе. – Я знал твоего отца.

– Сэр?

– Мы встречались. Один раз. Он подарил мне бутылку виски.

Кирилл не знал, что ответить.

– Он был странным человеком, – продолжал Рен. – Говорил вещи, которые я не понимал. Но он любил тебя. Это было видно.

– Откуда вы знаете?

– Он показывал фотографию. Ты – мальчик, на его плечах. Охота, кажется. Он сказал: «Мой сын. Он будет лучше меня».

Кирилл почувствовал, как что-то сжалось в груди.

– Маршал… зачем вы мне это говорите?

Рен помолчал.

– Потому что знаю, каково это – терять отца. Моего убили в Ледяной войне. Мне было тридцать. Взрослый, военный, командир. Я думал, что готов. Оказалось – нет.

Он посмотрел на Землю за иллюминатором.

– Никто не готов. Но мы справляемся. Потому что должны.

– Как? – вырвалось у Кирилла. – Как справляться?

Рен обернулся к нему. В выцветших глазах было что-то, чего Кирилл не мог прочитать.

– Найди то, во что веришь. Держись за это. Не отпускай – даже когда больно. Особенно – когда больно.

– А если не знаю, во что верить?

– Тогда ищи. Пока не найдёшь.

Он положил руку Кириллу на плечо – тяжёлую, жёсткую руку человека, который знал, что такое терять.

– Если тебе понадобится помощь – приходи. Я не заменю отца. Никто не заменит. Но я могу быть… наставником. Если захочешь.

Кирилл смотрел на него.

– Почему? Вы меня не знаете.

– Потому что твой отец попросил.

– Что?

– В тот вечер, в баре. Перед уходом он сказал: «Если со мной что-то случится – присмотрите за Кириллом. Он хороший мальчик, но потеряется без якоря».

Рен убрал руку.

– Я не знал, что он имел в виду. Теперь – знаю.

Кирилл вернулся в настоящее.

Рен стоял у окна, глядя на лунный пейзаж. Тот же силуэт, что семь лет назад в ангаре. Старше, усталее – но тот же.

– Вы были моим якорем, – сказал Кирилл. – Все эти годы. После смерти отца, после академии, после «Прометея». Вы были тем, кто держал меня на плаву.

– Я делал то, что обещал.

– Почему?

Рен обернулся.

– Потому что я потерял своих детей. И когда увидел тебя в том ангаре – потерянного, сломанного, не знающего, куда идти – я увидел… возможность.

– Возможность чего?

– Быть отцом снова. Не заменой – я не настолько наивен. Но… кем-то, кто понимает. Кто может научить. Кто может передать то, что знает.

Он подошёл ближе.

– Ты спрашиваешь, почему я выбрал тебя для того, что готовится. Вот ответ: потому что ты – мой сын. Не по крови – по выбору. Моему и твоему.

Кирилл смотрел на него.

– Что вы хотите, чтобы я сделал?

– Пока – ничего. Вернись на «Немезиду». Жди приказа. Когда придёт время – ты узнаешь.

– А когда придёт время?

Рен улыбнулся – или то, что было у него вместо улыбки: лёгкое движение губ, не затронувшее глаз.

– Скоро. События ускоряются. Федерация раскалывается. Фракции дерутся за влияние. А твоя мать… – он помолчал. – Твоя мать делает кое-что, что может всё изменить.

– Что именно?

– Это я скажу, когда придёт время.

Кирилл хотел спросить больше – но что-то в тоне Рена говорило: разговор окончен. По крайней мере – эта его часть.

– Понял, маршал.

– Хорошо. – Рен вернулся к столу, сел. Снова стал командиром, а не… кем? Наставником? Отцом?

– И ещё одно, – добавил он.

– Да?

– Готовься к тому, что придётся выбирать. Быстро. Без колебаний. Не как на «Лотосе» – там ты не знал. Теперь – знаешь. Теперь ты понимаешь цену трёх секунд.

Без колебаний.

– Маршал… – Кирилл помедлил. – Как вы это делаете? Как решаете – без сомнений, без оглядки?

Рен смотрел на него долго.

– Я не решаю без сомнений. Я решаю несмотря на сомнения. Это разница.

– Какая?

– Тот, кто не сомневается, – глупец или машина. Тот, кто сомневается и не решает, – трус. Но тот, кто сомневается, понимает цену – и всё равно решает… – он сделал паузу. – Тот – человек.

Он встал.

– Иди, Кирилл. Отдохни. Шаттл обратно – завтра утром.

Кирилл поднялся. Отсалютовал – по уставу, как положено.

– Маршал.

– Кирилл.

Он направился к двери. Остановился на пороге.

– Маршал?

– Да?

– Спасибо. За всё.

Рен кивнул.

– Не благодари. Мы ещё не закончили.

Гостевая каюта на базе «Селена» была такой же аскетичной, как кабинет Рена: койка, терминал, санузел. Консерваторы не тратили ресурсы на комфорт – это был один из их принципов. «Мягкость – враг готовности», говорили они.

Кирилл лежал на койке, глядя в потолок.

Разговор с Реном крутился в голове – обрывками, образами, словами. Новая Эллада. Предупреждение Ткачей. Бутылка виски от отца. Ангар семь лет назад. «Ты – мой сын. По выбору».

Он думал о выборе.

На «Лотосе» он колебался – и люди погибли. Три секунды нерешительности, которые стоили восьми жизней. Он носил этот груз два года, как шрам на руке – спрятанный, но всегда ощутимый.

Больше никогда, поклялся он тогда. Больше никогда не буду колебаться.

Но Рен сказал другое. Сказал, что сомнение – не слабость. Что слабость – это неспособность решать, несмотря на сомнения.

В чём разница?

Кирилл перевернулся на бок. За окном – всё та же лунная ночь, вечная и неизменная.

Он думал об отце.

Дмитрий Орлов – учёный, мечтатель, человек, который смотрел на звёзды и видел возможности. Который учил сына охотиться и говорил: «Хищники не колеблются».

А потом – умер. И оставил вопросы, на которые не было ответов.

Почему ты попросил Рена присмотреть за мной? Что ты знал? Что видел, когда смотрел в космос?

Отец не отвечал. Мёртвые не отвечают.

Но где-то – далеко, на краю известной вселенной – была мать. Женщина, которую он не видел шесть лет. Которую не простил за то, что она работала, пока отец умирал. Которая, по словам Рена, «делала кое-что, что может всё изменить».

Что она делала? Что знала?

И почему Рен говорил о ней с таким… напряжением?

Кирилл закрыл глаза.

Готовься к тому, что придётся выбирать.

Он был готов. Он думал, что был готов.

Но в глубине души – там, где жили восемь имён и три секунды – что-то шептало: А если выбор окажется невозможным? Если придётся выбирать между тем, во что веришь, и тем, кого любишь?

Он отогнал эту мысль. Не время для сомнений. Сейчас – время для отдыха.

Завтра – обратно на «Немезиду». Обратно к кораблю, экипажу, рутине. Обратно к ожиданию – того, что Рен называл «началом».

Без колебаний.

Он уснул с этими словами в голове.

Ему снился отец. Снился заповедник на Земле, запах хвои, тяжесть винтовки. Снился голос – низкий, спокойный, знакомый:

«Хищники не колеблются, Кирилл. Но помни: мы – не только хищники. Мы – люди. И люди выбирают».

Он не помнил этот разговор. Может, его и не было.

Но слова остались – как всё, что говорил отец. Как семена, посаженные в землю, которые ждут своего часа, чтобы прорасти.

Утро пришло – условное, лунное, отмеченное только сигналом будильника и сменой освещения в коридорах.

Кирилл собрался быстро – военная привычка, въевшаяся в плоть. Форма, ботинки, идентификатор. Проверка в зеркале – безупречно, как положено офицеру.

Шрам на руке был скрыт под рукавом. Как всегда.

Он вышел из каюты и направился к шлюзу, где ждал шаттл.

База «Селена» просыпалась вместе с ним – в коридорах появились люди, зазвучали голоса, застучали шаги. Консерваторы начинали свой день: тренировки, инструктажи, подготовка к тому, что Рен называл «неизбежным».

Кирилл шёл и думал.

О Рене. О его ненависти к равнодушию Ткачей. О сорока девяти годах боли, превращённой в цель.

О себе. О своей ненависти – к кому? К матери, которая бросила семью? К сестре, которая «предала» память отца? К Ткачам, которые угрожали всему, что он знал?

Или к себе – за три секунды, которые стоили восьми жизней?

Он не знал. Может, не хотел знать.

Готовься к тому, что придётся выбирать.

Он был готов.

По крайней мере – так он себе говорил.

Шаттл ждал в доке – маленький, быстрый, с эмблемой Консервативного Альянса на борту. Пилот – тот же, что привёз его вчера – отсалютовал при виде капитана.

– Готовы, сэр?

– Да.

Кирилл поднялся на борт. Занял место в пассажирском отсеке.

Люк закрылся. Двигатели загудели. Шаттл оторвался от поверхности Луны и взял курс на орбиту, где ждала «Немезида».

Кирилл смотрел в иллюминатор.

База «Селена» уменьшалась внизу – огни в сером камне, последний форпост Консерваторов. Где-то там, в глубине, Виктор Рен смотрел на те же звёзды и думал о своих мёртвых детях.

Мы все несём своих мертвецов, подумал Кирилл. Рен – своих детей. Я – восемь имён с «Лотоса». Мать – может быть, отца. Может быть, что-то ещё.

Но мертвецы не мешают жить. Они помогают – помнить. Помнить, ради чего всё это.

Луна осталась позади. Впереди – чёрный космос, усеянный звёздами.

Где-то там – Обсерватория Края. Мать.

Где-то там – будущее, которое ещё предстояло выбрать.

Кирилл откинулся в кресле и закрыл глаза.

Без колебаний.

Он повторял это как мантру. Как клятву. Как молитву.

Без колебаний.

Вот кем он хотел стать. Человеком, который не колеблется. Который решает – и действует. Который несёт цену своих решений, не сгибаясь под их тяжестью.

Как Рен. Как отец – или тот образ отца, который он помнил.

Но где-то в глубине – там, где жили сомнения и страхи – голос шептал другое.

А если решение окажется неправильным? Если действие принесёт больше боли, чем бездействие? Если хищник, который не колеблется, окажется чудовищем?

Он не знал ответов.

Может, ответов и не было.

Может, в этом и был смысл – жить без ответов, принимать решения без гарантий, нести ответственность без оправданий.

Человек, который сомневается, понимает цену – и всё равно решает.

Рен был прав. Это и значило быть человеком.

Шаттл летел к «Немезиде».

Кирилл летел к своему будущему.

Не зная, что оно принесёт.

Но готовый – насколько можно быть готовым – встретить его.

Глава 7: Ночь на Обсерватории

Обсерватория Края, 2318 год. Двадцать девять лет назад.

Смотровой зал был пуст.

Майя лежала на надувном матрасе – контрабанда, привезённая с последним грузовым рейсом, запрещённая по уставу станции как «нефункциональное оборудование» – и смотрела в бездну.

Аккреционный диск Лебедя X-1 медленно вращался за прозрачным куполом: спираль раскалённого газа, золото и пурпур на периферии, бело-голубое сияние ближе к центру. А в самом центре – ничто. Не тьма, не пустота – отсутствие. Место, где заканчивалось всё, что можно было измерить, описать, понять.

Рядом – тепло. Дмитрий лежал на спине, заложив руки за голову, и тоже смотрел вверх. Его дыхание было ровным, спокойным, и Майя чувствовала, как его грудь поднимается и опускается рядом с её плечом.

Семь лет. Семь лет с того дождливого дня в Женеве, когда он подошёл к ней после провального доклада и сказал: «Вы ошиблись в уравнении 7.4. Но ошибка интереснее правильного решения».

Тогда она подумала: странный человек. Потом: интересный. Потом – через месяцы переписки, споров, совместных проектов – необходимый.

Она никогда не понимала, как это произошло. Любовь подкралась незаметно, как рассвет – не было момента, когда темнота сменилась светом, просто в какой-то момент она обнаружила, что уже день.

– Страшно? – спросил Дмитрий.

Его голос был низким, тёплым – таким, каким бывал только наедине с ней. На людях он говорил иначе: точнее, суше, как положено профессору теоретической физики. Но здесь, в темноте смотрового зала, когда на станции спали все двести человек, он позволял себе быть собой.

– Нет, – ответила Майя. – Красиво.

– Красиво?

– Да.

Она повернула голову, чтобы видеть его лицо. В отсветах аккреционного диска его черты казались вырезанными из бронзы: высокий лоб, прямой нос, морщинки у глаз – ему было сорок восемь, и возраст начинал оставлять следы. Седина на висках. Тонкие линии вокруг губ.

Он был красив. Не классической красотой – чем-то другим. Тем, как он смотрел на мир, словно видел в нём что-то, невидимое другим.

– Ты – единственный человек, которого я знаю, кто называет чёрную дыру красивой, – сказал он.

– А ты?

Пауза. Дмитрий повернулся к ней, и Майя увидела, как его глаза – карие, тёплые – на секунду стали другими. Пустыми. Смотрящими сквозь неё, сквозь стены, сквозь само пространство.

Это случалось иногда. Мгновения, когда он словно слушал что-то, чего не слышала она. Уходил куда-то – не физически, но как-то иначе. Майя научилась не спрашивать. Научилась ждать, пока он вернётся.

– Я называю её… обещанием, – сказал он наконец.

– Обещанием чего?

Он не ответил сразу. Его взгляд скользнул к куполу – к чёрной точке в центре сияния, к месту, где свет исчезал навсегда.