Садовники бездны

– Что внутри чёрной дыры? – спросил он вместо ответа.

Майя улыбнулась. Это была их игра – он задавал вопросы, на которые сам знал ответ, только чтобы услышать, как она думает вслух.

– Сингулярность. Точка бесконечной плотности.

– А если нет?

– Физика говорит…

– Физика говорит то, что мы умеем измерять, – перебил он мягко. – А что, если там – больше?

Майя приподнялась на локте, глядя на него сверху вниз. Его глаза всё ещё были другими – смотрящими куда-то, куда она не могла последовать.

– Что ты имеешь в виду?

Дмитрий улыбнулся. Но улыбка не достигла глаз – они оставались пустыми, отстранёнными.

– Звёзды – семена, Майя, – сказал он. – Каждая звезда, которая умирает, рождает что-то новое. Мы этого не видим. Но оно там. Внутри.

Слова повисли в воздухе – странные, поэтичные, непонятные. Майя хотела спросить: что ты имеешь в виду? какие семена? что рождает? – но что-то в его голосе остановило её.

Это было не объяснение. Это было… признание?

– Ты говоришь загадками, – сказала она вместо вопросов.

– Я знаю. – Его глаза снова стали прежними – тёплыми, живыми, здесь. – Прости. Иногда… иногда слова приходят раньше понимания.

– Чьи слова?

Пауза. Долгая.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Может быть – мои. Может быть – чьи-то ещё.

Майя хотела расспросить – но он притянул её к себе, обнял, и вопросы растворились в тепле его тела.

– Расскажи мне о своём детстве, – попросил он, меняя тему. – О том, как ты впервые посмотрела на звёзды.

Она рассказывала.

О крыше в Санкт-Петербурге – старом доме на Васильевском острове, где они жили с мамой. О ночи, когда ей было восемь, и электричество отключили из-за аварии на подстанции. О том, как она вылезла на крышу через чердачное окно – вопреки всем запретам, вопреки страху – и увидела небо.

– Город обычно светится, – говорила она, чувствуя, как его рука медленно гладит её волосы. – Фонари, окна, реклама. Звёзд почти не видно. Но в ту ночь – темнота. Полная. И небо… небо было другим.

– Каким?

– Живым. Миллионы огней – и каждый был где-то далеко, и каждый что-то означал. Я не знала тогда, что это солнца. Не знала про расстояния, про световые годы, про всё это. Я просто смотрела и думала: там что-то есть.

– И захотела узнать.

– Да. – Она помолчала. – Это глупо, наверное. Детская фантазия.

– Нет. – Дмитрий чуть сжал её плечо. – Это самое важное, что может случиться с человеком. Момент, когда ты понимаешь: мир больше, чем ты думал. Намного больше.

– У тебя был такой момент?

Молчание. Она почувствовала, как его тело чуть напряглось – незаметно, на секунду.

– Да, – сказал он наконец. – Был.

– Расскажешь?

– Когда-нибудь.

Это «когда-нибудь» висело между ними – как и многое другое. Майя знала: у Дмитрия были секреты. Тени в прошлом, о которых он не говорил. Моменты отстранённости, когда он смотрел сквозь мир, словно видел что-то по ту сторону.

Она научилась не давить. Научилась ждать. Любовь – это и про терпение тоже.

– Майя, – сказал он вдруг.

– Да?

– Я рад, что ты здесь.

Она улыбнулась в темноте.

– Я тоже рада.

– Нет, ты не понимаешь. – Он повернулся к ней, и в его глазах было что-то новое – серьёзность, которой не было раньше. – Я рад, что ты существуешь. Что ты – это ты. Что мы нашли друг друга.

– Ты нашёл меня, – поправила она. – Подошёл после доклада. Я бы не осмелилась.

– Я знал, что должен.

– Знал?

Снова эта пауза. Снова глаза, которые смотрели сквозь.

– Иногда, – сказал Дмитрий медленно, – мы знаем вещи, которые не можем объяснить. Чувствуем связи, которые не видим. Это не мистика – это… другой способ понимания. Интуиция. Или что-то большее.

– Ты веришь в судьбу?

– Нет. Я верю в выбор. Но иногда выборы делаются за нас – не кем-то, а… обстоятельствами. Структурой вселенной. Законами, которые мы ещё не открыли.

– Это звучит как судьба, только с научным оформлением.

Он засмеялся – тихо, тепло.

– Может быть. Может быть, судьба – это просто физика, которую мы пока не понимаем.

Станция жила своим ночным ритмом.

Гул систем жизнеобеспечения – низкий, постоянный, на грани слышимости. Щелчки термокомпенсаторов, когда обшивка расширялась и сжималась от перепадов температуры. Шипение вентиляции где-то в коридорах. И раз в несколько часов – стон. Металл, протестующий против гравитационных приливов от чёрной дыры.

Майя привыкла к этим звукам за три года работы здесь. Обсерватория Края стала её домом – или чем-то похожим на дом. Маленьким миром на краю бездны, где двести человек жили, работали, любили, сходили с ума от одиночества и близости к ничему.

Дмитрий прилетал, когда мог. Несколько раз в год – на неделю, на две. Его работа была на Земле, её – здесь. Разлука была ценой, которую они платили за свои призвания.

Но эти ночи – эти украденные ночи в смотровом зале, когда весь мир сжимался до двух тел и одного окна в бесконечность – стоили любой цены.

– Анна спрашивала, когда ты вернёшься, – сказала Майя.

– Что ты ей сказала?

– Правду. Что не знаю. Что ты много работаешь.

– Она сердится?

– Ей семь лет. Она не умеет сердиться долго.

Дмитрий вздохнул.

– Я плохой отец.

– Ты – хороший отец, который мало бывает дома. Это разные вещи.

– Разница небольшая. Для ребёнка.

Майя села, поджав ноги. Матрас качнулся под её движением.

– Мы оба выбрали этот путь. Оба. Ты знал, кем я была, когда женился. Я знала, кем был ты. Мы не обычные люди, Дмитрий. Наша семья – не обычная семья.

– Это оправдание?

– Это факт. – Она взяла его руку, переплела пальцы. – Анна вырастет и поймёт. Или не поймёт – но это будет её выбор. Мы даём ей то, что можем: любовь, пример, возможности. Остальное – не в наших руках.

Дмитрий смотрел на неё – снизу вверх, с чем-то похожим на удивление.

– Когда ты стала такой мудрой?

– Когда родила ребёнка и поняла, что ничего не контролирую.

Он засмеялся. Потянул её обратно – к себе, рядом, в тепло.

– Я люблю тебя, – сказал он. – Ты это знаешь?

– Знаю.

– Я не говорю это часто.

– Не нужно говорить часто. Нужно – иногда. И правильно.

Они лежали в тишине. Чёрная дыра медленно пожирала газ за стеклом, и свет аккреционного диска играл на их лицах – золотой, пурпурный, белый.

– Дмитрий, – сказала Майя.

– Да?

– Я беременна.

Тишина.

Долгая, как падение в сингулярность.

Майя чувствовала, как он замер рядом – перестал дышать на мгновение, как останавливается сердце перед следующим ударом.

– Беременна, – повторил он. Не вопрос – констатация. Слово, которое он пробовал на вкус.

– Да.

– Давно?

– Шесть недель. Я узнала позавчера. Хотела сказать лично.

Он сел – медленно, как человек, которому нужно время, чтобы осознать услышанное. Его силуэт темнел на фоне сияющего диска.

– Шесть недель, – сказал он тихо. – В марте. Когда я прилетал в последний раз.

– Да.

Пауза.

– Мальчик или девочка?

– Не знаю ещё. Слишком рано.

– Хочешь узнать?

Майя села рядом с ним. Их плечи соприкасались – тепло к теплу.

– Нет. Пусть будет… сюрприз.

Он обернулся к ней. В полумраке его лицо было неразличимо – только глаза блестели, отражая далёкий свет.

– Ты уверена? – спросил он. – В том, что хочешь этого?

– Уверена.

– Здесь? На станции?

– Я полечу на Землю на последние месяцы. Рожу там. Потом… потом решим.

– Твоя работа…

– Работа подождёт. Или не подождёт – тогда найду другую.

Дмитрий смотрел на неё. В его глазах было что-то, чего она не могла прочитать – не его обычная загадочность, а что-то новое. Глубже.

– Ты удивительная, – сказал он.

– Почему?

– Потому что ты… ты просто решаешь. Без страха. Без сомнений. Берёшь и делаешь.

– Я боюсь, – призналась она. – Каждый день. Но страх – не повод не жить.

Он обнял её – крепко, отчаянно, как человек, который боится потерять.

– Я буду рядом, – сказал он в её волосы. – Обещаю. Больше, чем раньше. Я… я найду способ.

– Не обещай того, что не можешь выполнить.

– Я выполню.

– Дмитрий…

– Я выполню.

В его голосе было что-то – не уверенность, нет. Что-то более странное. Словно он знал что-то, чего не знала она. Словно видел будущее – и хотел его изменить.

Майя не стала спорить. Обняла его в ответ, прижалась щекой к его груди, слушая стук сердца.

За стеклом чёрная дыра продолжала своё вечное вращение. Газ падал к горизонту, раскаляясь до миллионов градусов, и исчезал навсегда – переходил туда, откуда нет возврата.

Звёзды – семена.

Слова Дмитрия всплыли в памяти – странные, непонятные. Она не спросила тогда, что они означают. Решила, что это метафора. Поэзия физика, влюблённого в космос.

– О чём ты думаешь? – спросила она.

– О будущем, – ответил он. – О том, каким оно будет.

– Каким?

Долгое молчание. Его рука медленно гладила её спину – вверх-вниз, вверх-вниз, успокаивающий ритм.

– Сложным, – сказал он наконец. – Но стоящим. Я верю в это.

– Ты всегда такой оптимист?

– Нет. Но с тобой – да.

Майя улыбнулась. Закрыла глаза.

Внутри неё – новая жизнь. Клетки, делящиеся и умножающиеся. Начало чего-то, что однажды станет человеком. Их ребёнком.

Мальчик, подумала она почему-то. Это будет мальчик.

Она не знала, откуда пришла эта уверенность. Просто чувствовала – как чувствуют иногда вещи, которые нельзя объяснить.

– Если мальчик – назовём Кириллом, – сказала она.

– Почему Кирилл?

– Не знаю. Нравится.

Дмитрий чуть напрягся – на секунду, почти незаметно.

– Кирилл, – повторил он. – Хорошее имя. Сильное.

– А если девочка?

– Тогда выберешь ты.

– Уже выбрала. Анна.

– У нас уже есть Анна.

– Значит, будет мальчик.

Он засмеялся – тихо, тепло. Поцеловал её в макушку.

– Кирилл. Пусть будет Кирилл.

Они заснули на рассвете – условном рассвете станции, когда освещение в коридорах начинало медленно усиливаться, имитируя земной циркадный ритм.

Майя проснулась первой. Дмитрий спал рядом – лицо расслабленное, как бывает только во сне. Во сне он выглядел моложе, мягче. Без той загадочности, которая окутывала его наяву.

Она смотрела на него и думала о том, как мало знает этого человека. Семь лет брака – а он всё ещё оставался для неё тайной. Моменты отстранённости. Взгляды сквозь мир. Слова, которые приходили откуда-то.

«Звёзды – семена».

Что это значило? Метафора? Философия? Или… что-то ещё?

Она не знала. Может, никогда не узнает.

Но в то утро – в то первое утро после известия о беременности – это не имело значения. Был он, была она, был ребёнок внутри неё. Было будущее – неизвестное, пугающее, прекрасное.

Достаточно.

Обсерватория Края, 2347 год. Настоящее время.

Майя открыла глаза.

Смотровой зал был таким же – и совсем другим. Те же стены, тот же купол, та же бездна за стеклом. Но двадцать девять лет оставили следы: потёртости на полу, царапины на консолях, запах, который появляется в местах, где слишком долго живут одни и те же люди.

Она сидела в том же кресле, что и двадцать лет назад, когда обнаружила семенной коэффициент. Смотрела на ту же чёрную дыру, которая пожирала газ с тем же равнодушием.

Двадцать девять лет.

Целая жизнь. Анна выросла, ушла к Еретикам, потеряла Мэй. Кирилл вырос, стал солдатом, научился убивать. Дмитрий… Дмитрий умер, оставив загадки вместо ответов.

«Звёзды – семена, Майя. Каждая звезда, которая умирает, рождает что-то новое».

Теперь она знала, что это не метафора.

Теперь – после Контакта, после откровений Ткачей, после всего – она понимала.

Дмитрий знал. Тогда, в ту ночь, глядя на чёрную дыру с ней рядом, он уже знал правду. Знал, что Солнце станет семенем. Знал, что человечеству предстоит выбор. Знал – и молчал.

Почему?

Она задавала этот вопрос каждую ночь с тех пор, как узнала правду о муже. Контактёр – агент Ткачей, инструмент, через который древняя цивилизация направляла человечество. Он нашёл её не случайно. Полюбил – не случайно. Всё было частью плана, которому миллиарды лет.

Или нет?

«Любовь – мой выбор. Единственное, что было только моим».

Его последние слова. Бред умирающего – или правда, которую он наконец осмелился сказать?

Майя не знала. Может, никогда не узнает.

Но та ночь – та ночь двадцать девять лет назад, когда они лежали на контрабандном матрасе и смотрели на бездну – была настоящей. Она верила в это. Хотела верить.

Он любил меня. По-настоящему. Несмотря на всё остальное – или благодаря ему.

За стеклом аккреционный диск продолжал вращаться – золото, пурпур, белый свет. Газ падал к горизонту, раскалялся, исчезал. И где-то там, внутри, за границей, откуда не возвращается даже свет – рождались новые вселенные. Триллионы звёзд в каждой. Потенциал жизни. Потенциал разума.

Звёзды – семена.

Дмитрий был прав. Всегда был прав.

Теперь она понимала.

Теперь – слишком поздно.

Дверь смотрового зала открылась. Майя не обернулась – она узнала шаги.

– Не спишь, – сказала Елена. Не вопрос – констатация.

– Привычка.

Заместитель подошла, села в соседнее кресло. В руках – две чашки кофе. Протянула одну Майе.

– Настоящий. Марко прислал из оранжереи.

– Спасибо.

Они сидели в тишине, глядя на чёрную дыру. Две женщины – одна молодая, другая старая – на краю известной вселенной.

– О чём думаешь? – спросила Елена наконец.

– О прошлом.

– О муже?

Майя не ответила. Отпила кофе – горький, крепкий, настоящий.

– Я помню его, – сказала Елена. – Он прилетал сюда несколько раз, когда я только начинала. Странный был человек. Смотрел на тебя так, словно видел насквозь.

– Он многое видел.

– Больше, чем говорил?

– Намного больше.

Елена помолчала. Потом:

– Ты злишься на него?

Майя задумалась. Злюсь ли?

– Нет, – сказала она наконец. – Злилась – раньше. Когда узнала правду. Но теперь… теперь понимаю. Он делал то, что должен был. Как и все мы.

– Это оправдание?

– Это факт.

Она посмотрела на Елену – молодую, острую, голодную до истины.

– Когда ты узнаёшь что-то важное, – сказала Майя, – у тебя есть выбор. Сказать или промолчать. Оба варианта имеют цену. Дмитрий выбрал молчание. Я – двадцать лет – тоже выбирала молчание. Мы похожи в этом. Оба несли тайны, которые не могли разделить.

– Почему?

– Потому что некоторые знания… – Майя помедлила, подбирая слова. – Некоторые знания меняют мир самим фактом своего существования. И тот, кто их несёт, становится ответственным за последствия. Даже если не хочет.

– Ты была ответственна двадцать лет?

– Да.

– И как это – нести такой груз?

Майя улыбнулась – устало, горько.

– Тяжело. Но меньше, чем ты думаешь. Человек привыкает ко всему – даже к знанию конца света.

Елена смотрела на неё – острым, оценивающим взглядом.

– Ты когда-нибудь жалела?

– О чём?

– О том, что не сказала раньше?

Майя думала о этом каждый день. Двадцать лет молчания. Двадцать лет, когда человечество могло готовиться – и не готовилось.

– Я не знаю, – сказала она честно. – Если бы я сказала раньше – что бы изменилось? Паника? Войны? Массовые самоубийства? Или – мобилизация, подготовка, надежда? Я не знаю. Никто не знает.

– Но ты решила за всех.

– Да. Как и Дмитрий решил за меня. Как решает каждый, кто хранит секреты. Это не оправдание – это цена. Я заплатила её. Буду платить до конца жизни.

Елена молчала. За стеклом чёрная дыра продолжала своё вечное пиршество.

– Почему ты рассказываешь мне это? – спросила она наконец.

– Потому что ты – следующая.

– Что?

– После меня – ты. Станция, данные, ответственность. Когда я уйду – а я уйду, рано или поздно – ты останешься. И тебе придётся решать. Что говорить. Кому. Когда.

– Я не хочу этого.

– Никто не хочет. Но иногда – приходится.

Майя допила кофе. Поставила чашку на подлокотник.

– Дмитрий однажды сказал мне: «Мы все делаем то, что должны». Я тогда не поняла. Думала – красивые слова. Теперь понимаю: это не философия. Это просто правда. Мы делаем то, что можем, с тем, что имеем. И надеемся, что этого достаточно.

– А если недостаточно?

– Тогда надеемся, что те, кто придёт после нас, справятся лучше.

Елена смотрела на чёрную дыру – на бездну, полную семян, на дверь в бесконечность.

– Это страшно, – сказала она тихо.

– Да, – согласилась Майя. – Но и красиво. Одновременно.

Позже – когда Елена ушла, когда кофе остыл, когда станция начала просыпаться к новому дню – Майя осталась одна.

Она смотрела на чёрную дыру и думала о той ночи двадцать девять лет назад.

О надувном матрасе – контрабанде, которую они так и не вернули.

О словах Дмитрия – странных, пророческих, непонятных тогда.

О ребёнке внутри неё – Кирилле, который вырос, стал солдатом, который сейчас летел обратно на свой корабль после разговора с человеком, который учил его ненавидеть.

Звёзды – семена.

Лейтмотив её жизни. Фраза, которая преследовала её через десятилетия – сначала как загадка, потом как предупреждение, теперь как факт.

Дмитрий знал. Он пытался сказать ей – по-своему, как мог. Но она не услышала. Не хотела слышать. Списала на поэзию, на эксцентричность гения, на что угодно, кроме правды.

Мы видим то, что готовы видеть. Остальное – игнорируем.

Она была не готова. Тогда – нет.

Теперь – слишком поздно.

Или нет?

Восемьдесят лет. Минус двенадцать, прошедших с начала Засева. Шестьдесят восемь лет до коллапса.

Целая жизнь. Или – мгновение. Зависит от масштаба.

«Я верю в выбор», сказал Дмитрий в ту ночь. «Но иногда выборы делаются за нас – не кем-то, а обстоятельствами. Структурой вселенной. Законами, которые мы ещё не открыли».

Может, он был прав. Может, всё – судьба, физика, которую они ещё не поняли.

Но может – и нет. Может, внутри заданных границ остаётся пространство для свободы. Для решений, которые никто не предсказал.

Дай людям знать – и они выберут сами.

Голос Дмитрия – или её собственный?

Она не знала. Не имело значения.

Решение было принято.

Майя встала. Направилась к выходу из смотрового зала. В голове – план: данные, которые нужно собрать. Послания, которые нужно расшифровать. Правда, которую нужно рассказать миру.

Она оглянулась на чёрную дыру – в последний раз. Бездна, полная семян. Дверь в бесконечность. Обещание – или угроза.

Звёзды – семена.

– Ты был прав, Дмитрий, – сказала она вслух. – Как всегда.

Чёрная дыра не ответила. Чёрные дыры не отвечают.

Но где-то – может быть – он услышал.

Глава 8: Ночь в морге

Марсианский университет, Новый Олимп. 2336 год.

Морг находился в подвале биологического корпуса – там, где стены были толще, а температура стабильнее. Три этажа вниз по служебной лестнице, мимо лабораторий с образцами экстремофилов, мимо хранилищ генетического материала, мимо всего, что делало этот факультет одним из лучших в Солнечной системе.

Анна знала дорогу наизусть. Она проходила здесь сотни раз – на практикумы, на исследования, на ночные сессии с Леной, когда они засиживались над образцами до рассвета и пили отвратительный синтетический кофе из автомата на втором подземном уровне.

Сейчас коридоры были пусты. Три часа ночи – время, когда даже самые одержимые аспиранты спали. Анна шла в темноте, не включая свет, ориентируясь по памяти и по тусклому аварийному освещению у потолка.

Дверь морга была заперта. Биометрический замок – только для персонала.

Анна приложила ладонь к сканеру. Красный свет. Доступ запрещён.

Она ждала этого. Её уровень допуска – аспирант, не сотрудник. Морг – закрытая зона. Особенно сейчас, когда там лежало тело, которое ещё не забрали родственники.

Родственники. Родители Лены жили на Земле, в каком-то маленьком городке в Сибири. Они прилетят завтра – первым же рейсом после получения известия. Анна представила себе этот звонок: голос администратора, официальные слова, пауза, крик матери.

Она не хотела представлять. Но мозг работал сам по себе – выстраивал сценарии, проигрывал варианты, как делал всегда.

Анна достала из кармана карту. Не свою – Лены. Та оставила её в лаборатории месяц назад, забыла на столе, и Анна собиралась вернуть, но всё откладывала. Теперь – уже некому возвращать.

Карта Лены имела допуск к моргу. Она работала там летом – помогала каталогизировать образцы тканей для проекта по криоконсервации.

Зелёный свет. Дверь открылась.

Холод ударил в лицо – сухой, стерильный, пахнущий антисептиком и чем-то ещё. Чем-то, что Анна не могла определить, но что её тело узнавало на уровне инстинктов.

Смерть. Так пахла смерть.

Морг был небольшим – университетский, не городской. Шесть криокамер вдоль стены, рабочий стол с инструментами, терминал для документации. Освещение – холодное, голубоватое, как на дне океана.

Пять камер были пусты. Шестая – нет.

Анна подошла медленно, как будто боялась разбудить.

Прозрачная крышка. Внутри – Лена.

Она была красивой. Даже сейчас – с закрытыми глазами, с бледной кожей, с неподвижным лицом – она была красивой. Веснушки на носу и щеках – россыпь золотистых точек, которые Анна так любила считать в те редкие моменты, когда Лена засыпала рядом с ней в лаборатории. Рыжие волосы – убранные под голову, но одна прядь выбилась и лежала на стекле, как будто Лена пыталась выбраться.

Анна положила ладонь на крышку. Холод пластика проник сквозь кожу.

– Привет, – сказала она.

Голос прозвучал странно в тишине морга – слишком живой для этого места.

– Я пришла попрощаться. Знаю, что нельзя. Знаю, что против правил. Но когда это нас останавливало?

Она улыбнулась – криво, болезненно. Лена не ответила. Лена никогда больше не ответит.

Несчастный случай при погружении в подповерхностные океаны Европы.

Анна повторяла эти слова весь день – с того момента, как узнала. Повторяла, как мантру, как заклинание, как будто если произнести достаточно много раз, они станут понятными.

Они не становились.

Лена была лучшим пилотом глубоководных аппаратов в их потоке. Она прошла все тренировки, сдала все экзамены, получила все сертификаты. Она была осторожной – не той безрассудной осторожностью, которая парализует, а той умной, которая позволяет рисковать правильно.

И всё равно – несчастный случай. Сбой в системе жизнеобеспечения. Потеря давления в глубоководном модуле. Смерть наступила за секунды – так сказали врачи. Она не мучилась.

Она не мучилась.

Как будто это что-то меняло. Как будто скорость смерти делала её менее окончательной.

Анна села на пол рядом с криокамерой. Прислонилась спиной к металлическому корпусу. Холод проник сквозь одежду, но она не обратила внимания.

– Мы должны были лететь вместе, – сказала она тишине. – Следующим летом. Ты и я. Экспедиция к гейзерам южного полюса. Помнишь, как мы планировали?

Она помнила. Каждую деталь.

Ночь в лаборатории, три месяца назад. Они закончили работу над образцами, устали до дрожи в руках, но не хотели расходиться. Лена достала карту Европы – голографическую, с отмеченными точками погружений – и начала показывать.

«Вот здесь – гидротермальные источники. Температура до ста двадцати градусов на выходе. Экстремофилы, которых мы там найдём, могут перевернуть всё, что мы знаем о пределах жизни».

«А если не найдём?»

«Тогда придумаем что-нибудь ещё. Мы всегда придумываем».

Она улыбнулась тогда – той улыбкой, от которой у Анны перехватывало дыхание. Улыбкой, которая говорила: мы – команда, мы справимся, мы вместе.

«Лена…»

«Да?»

Анна хотела сказать что-то. Что-то важное. Что-то, что носила в себе месяцами, не решаясь произнести. Но слова застряли в горле, и момент ушёл, и Лена переключилась на другую тему, и Анна убедила себя, что успеет. Потом. После экспедиции. Когда они вернутся, усталые и счастливые, с образцами и открытиями, тогда она скажет.