Порог когерентности

– А что если они… – начал Вэй. Остановился. Длинная пауза. Его глаза – неподвижные, внимательные – были направлены не на Юна, а на Лиру. – А что если они столкнулись с той же проблемой? Что если их осколок тоже деградирует? Что если мы – их «соседний осколок»?

Тишина. Свет экрана лежал на лицах, и Рен видел, как мысль – простая, очевидная, чудовищная – проходит через каждого.

Юн открыл рот. Закрыл. Его пальцы – снова на столе, снова барабанят.

– Это… возможно, – сказал он. – Теоретически. Если их когерентная инженерия аналогична нашей, если они тоже вторгаются в швы, если их осколок тоже подвержен кумулятивной деградации – да. Это зеркальная ситуация. Но у нас нет данных, чтобы…

– У нас есть данные, – сказала Лира.

Все повернулись к ней. Она по-прежнему сидела у двери, руки на коленях, лицо – неподвижное. Но её голос изменился – стал тише, и в нём появилось что-то, чего Рен не слышал раньше. Не страх. Не сомнение. Что-то более глубокое – как шёпот человека, который видел то, чего остальные не видели.

– Структура в шве-7 была стабилизирована, – сказала Лира. – Не естественная стабилизация – направленная. Они сделали с той стороны то, что мы делаем якорями. Они удерживают свой осколок. Они работают в шве. Они – навигируют.

Вэй смотрел на неё, и его лицо было лицом человека, который нашёл паттерн – тот паттерн, который искал.

– Вы видели навигатора? – спросил он. – Их навигатора?

– Я видела присутствие, – сказала Лира. – Не форму. Не образ. Функцию. Что-то, что делало то, что делаю я. С другой стороны.

Рен поднял руку. Разговор остановился.

– Достаточно, – сказал он. – Резюме. У нас есть приказ. Коллапс соседнего осколка через устройство доктора Юна. Навигация – навигатор Вэн. Срок – сорок восемь часов на подготовку, сорок часов в шве. Экипаж – сорок семь человек. Потери – ожидаемы. Вопрос наличия разумной жизни в целевом осколке – зафиксирован, передан в рапорте командованию. Решение о проведении операции – принято не нами.

Он встал. Остальные – за ним, автоматически, как на военном совещании, хотя половина присутствующих были гражданскими.

– Доктор Юн – калибровка оборудования. Доктор Кинтана – медосмотр экипажа, протоколы когерентной терапии. Аналитик Вэй – обработка данных навигатора Вэн, всё, что есть по соседнему осколку. Навигатор Вэн – отдых и подготовка. – Он посмотрел на Лиру. – Вы не работаете до момента входа. Это приказ.

Лира кивнула. Встала. Вышла. Без слов, без возражений. Как инструмент, который положили обратно в чехол до следующего раза.

Ая вышла за ней – вполшага позади, как тень. Вэй – тихо, задумчиво. Юн задержался у экрана, выключил презентацию, постоял секунду в темноте – и тоже вышел.

Марко поднялся.

– Якоря готовы. Конденсаторы – заменил на 700-Ф, достал через поясников. Демпферы поставил на все шесть. – Он помолчал. – Командир. Сорок часов на пятом пороге. Я не уверен, что якоря это выдержат.

– Сколько?

– Если мне повезёт – все шесть дотянут. Если не повезёт – потеряем два, может три. Я буду тянуть каждый до последнего, но после критического порога – перезарядка невозможна. В шве.

– Делай, что можешь.

– Всегда делаю.

Марко вышел. Рен и Тамара остались одни.

Конференц-отсек. Погашенный экран. Полутьма. Запах – рециркулированный воздух, следы канифоли от Марко, и что-то ещё – тонкое, почти неуловимое. Рен не мог определить. Может быть, так пахнут люди, которые знают, что их отправляют умирать.

Тамара стояла у стола. Планшет – в руке, опущенной вдоль тела. Пальцы не стучали. Рен знал, что это значит: она перешла из режима работы в режим разговора. Другой человек – тот, который жил за профессиональной маской пилота.

– Ты понимаешь, что нам приказали? – спросила она.

– Да.

– Геноцид. Нам приказали геноцид. Уничтожение разумной цивилизации. Всей. До единого. Потому что кривая на экране загибается вниз.

– Да.

– И?

Рен молчал четыре секунды. Тамара ждала. Она умела ждать – восемь лет совместной службы научили.

– И мы выполним.

Тамара не кивнула. Не покачала головой. Посмотрела на него – долгим, тяжёлым взглядом, в котором было всё: несогласие, понимание, злость, принятие. Всё одновременно, как наложение, только человеческое.

– Я зафиксирую протест в бортовом журнале, – сказала она.

– Твоё право.

– И я буду вести этот корабль через пятый порог. И буду делать свою работу.

– Знаю.

– Но когда мы вернёмся – если вернёмся – я хочу, чтобы ты посмотрел мне в глаза и сказал, что это было правильно. Не необходимо. Правильно.

Рен смотрел на неё. Лицо – ровное. Глаза – холодные. Внутри – то, что он никогда не показывал и не собирался показывать: тяжесть. Не сомнение – он не мог позволить себе сомнение. Тяжесть. Вес двадцати трёх имён в планшете, к которым скоро добавятся новые. Вес приказа. Вес выбора, который не был его – и который стал его в тот момент, когда он сказал «и мы выполним».

– Иди, – сказал он. – Маршрут к утру.

Тамара вышла. Её шаги – быстрые, с подсечкой – отдались эхом и затихли.

Рен остался в конференц-отсеке. Один. Темнота и гул вентиляции.

Он стоял и думал о пятнадцати годах. О кривой, уходящей вниз. О восьми с половиной миллиардах людей, которые не знали. О четырёх людях, которых он только что встретил: физик, который создал оружие и ненавидит себя за это; медик, которая смотрит на навигатора как на смертельно больного; аналитик, который спрашивает «а что если они такие же»; и навигатор, которая знает, что это – её последний рейс, и сидит с лицом, на котором ничего нет.

Сорок семь человек. Его корабль. Его люди. Его ответственность.

Он достал личный планшет. Не открыл список – не сейчас. Убрал обратно.

Вышел в коридор. Направился к командному отсеку – писать приказ на подготовку к отходу, расписание вахт, протоколы, чеклисты. Работа. Конкретная, осязаемая, не требующая ответов на вопросы, на которые ответов нет.

У поворота к четвёртому отсеку его ждала Ая Кинтана.

Она стояла у переборки – невысокая, спокойная, с планшетом в руках. Рен не удивился. Он ждал этого – может быть, не здесь и не сейчас, но ждал. Врачи всегда приходят после брифингов, когда командир один, когда нет свидетелей. Потому что у врачей есть данные, которые меняют всё, и они знают, что эти данные лучше показывать без аудитории.

– Командир, – сказала Ая. Голос – мягкий. Обволакивающий. Профессиональный. – Минуту.

Рен остановился.

– Я хочу, чтобы вы увидели это до того, как примете окончательное решение о готовности. – Она протянула планшет.

Рен взял. На экране – медицинские данные. Нейромониторинг: кривые активности, показатели когерентной целостности, индексы расслоения. Имя наверху: Вэн Лира.

Он не был нейрофизиологом. Но он четырнадцать лет работал с навигаторами, и он умел читать базовые показатели – так же, как умел читать показатели якорей или двигателей. Цифры на экране были плохими. Не катастрофическими – ещё нет. Но плохими.

– Индекс когерентной целостности – шестьдесят два процента, – сказала Ая. Мягко. Как будто объясняла ребёнку, почему нельзя трогать горячее. – Штатный порог для допуска к навигации – семьдесят. Порог отстранения – пятьдесят. Она – между ними. Формально – допущена. Фактически…

– Фактически?

– Она на пороге, командир. Сорок часов навигации – это не рабочий ресурс. Это предел. Абсолютный. Всё, что у неё осталось. После сорока часов – необратимый распад когерентной целостности восприятия. Расслоение станет постоянным. Она будет видеть наложения непрерывно. Без возможности отключить.

Рен смотрел на экран. Кривые, цифры, графики. За ними – человек. Женщина тридцати четырёх лет, которая шестнадцать лет водила людей через места, где реальность не работает, и которую каждый такой выход ломал по кусочку, по проценту, по доле целостности. И которая шла снова. И снова. И снова.

– Вы рекомендуете отстранение? – спросил Рен. Голос – тихий.

Ая посмотрела на него. Её глаза – тёплые, карие – были глазами врача, который знает, что правильный ответ – «да», и знает, что правильный ответ – невозможен.

– Я рекомендую, чтобы вы понимали, чего стоит эта миссия, – сказала она. – Не в якорях и не в топливе. В людях. В одном конкретном человеке. Она пойдёт – потому что ей прикажут, или потому что она сама решит, не важно. Она пойдёт и не вернётся целой. Это – факт. Медицинский. Не обсуждаемый.

– Есть другой навигатор?

– Нет. Ближайший навигатор класса «Глубина» – Рейес, на базе «Юнона», орбита Юпитера. Допуск – до четвёртого порога. Не пятого. И у него ресурс – двадцать два часа. Не хватит.

– Значит, нет.

– Нет.

Рен вернул планшет. Ая взяла его, прижала к груди – непрофессиональный жест, почти материнский.

– Я буду следить за ней каждую секунду, – сказала Ая. – Каждый показатель, каждое отклонение. Если она приблизится к критическому порогу до завершения миссии – я доложу. Решение – за вами.

– Какое решение?

– Продолжить навигацию – и уничтожить её. Или прервать – и потерять миссию. Потерять всё.

Рен стоял в коридоре. Серые стены. Холодный свет. Гул вентиляции.

– Я фиксирую ваше состояние, – сказала Ая. Голос стал другим – стальным, тонким, как скальпель. – Решение за вами. Последствия – за мной.

Она кивнула и ушла. Тихие шаги по металлической палубе. Рен стоял и смотрел ей вслед.

Потом – повернулся и пошёл к командному отсеку. Работа. Приказы. Чеклисты. Конкретика.

Через сорок восемь часов – отход.

Глава 5: Вход

Корвет «Порог», затем – шов. День 5.

Последнее нормальное утро пахло синтетической яичницей и машинным маслом.

Лира сидела в столовой – длинный узкий отсек с откидными столами и скамьями, привинченными к полу, – и смотрела на поднос перед собой. Жёлтая масса, претендующая на белок. Серый хлеб. Кофе в металлическом стакане с магнитным дном. Еда была тёплой, безвкусной и абсолютно нормальной. Через несколько часов «нормальное» перестанет существовать.

Вокруг – гул столовой: голоса, стук приборов о подносы, шипение кофеварки. Сорок семь человек завтракали на корабле, который через два часа войдёт в место, где физика перестаёт работать. Некоторые знали – старшие, ветераны, те, кто бывал в швах. Они ели молча, сосредоточенно, с выражением людей, которые помнят, что после входа аппетит пропадает на сутки, и набирают впрок. Другие – новички, двенадцать из сорока семи – ели нормально: переговаривались, смеялись, один рассказывал анекдот о навигаторе и физике, который навигатор. Лира не прислушивалась.

Она пила кофе – медленно, мелкими глотками. Кофе был горьким и горячим, и она запоминала вкус. Не сентиментально – практически. В шве вкусовые рецепторы забивает металлом от якорей. Кофе становится железом. Еда – железом. Слюна – железом. Через два часа единственным вкусом в её рту будет когерентность, и так – сорок часов.

Может быть, до конца жизни.

Она допила. Поставила стакан. Встала.

Медотсек – через коридор, вторая дверь направо. Ая Кинтана уже ждала: стерильный халат, нейромонитор на стойке, два электрода на клейкой ленте, планшет с показателями.

– Садись, – сказала Ая. Мягко. Профессионально.

Лира села на кушетку. Привычный ритуал – предполётный осмотр, обязательный для каждого навигатора перед каждым выходом. Ая крепила электроды к вискам, Лира закрывала глаза. Нейромонитор гудел – тихо, на грани слышимости – и считывал то, что Лира чувствовала изнутри, но не могла измерить: степень когерентной целостности, текущий уровень расслоения, порог нервной проводимости.

– Глубокий вдох, – сказала Ая. – Задержи. Выдох.

Лира дышала. Ровно, медленно. Знакомый ритуал. Знакомые руки Аи на висках – тёплые, сухие, профессиональные. Ая была единственным человеком на борту, который прикасался к Лире. Не потому что Лира не позволяла – потому что никто больше не пробовал. Навигаторы класса «Глубина» вызывали у людей ощущение, которое никто не мог внятно сформулировать: не страх, не отвращение, а что-то вроде инстинктивной осторожности. Как рядом с высоковольтным кабелем: не тронь, может ударить.

Ая не боялась. Ая была врачом.

– Показатели стабильны, – сказала Ая, глядя в планшет. – Целостность – шестьдесят один. Вчера было шестьдесят два.

– Один процент за ночь. Штатно.

– Штатно для тебя. Для любого другого навигатора – повод для отстранения.

Лира открыла глаза. Посмотрела на Аю – не сквозь, а на. Ая стояла рядом, планшет прижат к груди, лицо – спокойное, профессиональное, и только морщинка между бровями – чуть глубже обычного – выдавала.

– Ты не отстранишь меня, – сказала Лира.

– Нет.

– Почему?

Ая помолчала. Убрала электроды с висков Лиры – осторожно, как снимают повязку с ожога.

– Потому что если я тебя отстраню, корабль не войдёт в шов. Если корабль не войдёт в шов, миссия сорвётся. Если миссия сорвётся – через пятнадцать лет реальность начнёт распадаться. Всё это ты и так знаешь.

– Знаю.

– И ты пойдёшь.

– Пойду.

Ая кивнула. Записала что-то в планшет. Её почерк на экране был аккуратным и мелким – привычка хирурга.

– Я буду на связи каждую секунду, – сказала Ая. – Нейромонитор – в реальном времени, прямой канал на мой пост. Если целостность опустится ниже пятидесяти – я доложу командиру. Ниже сорока – я потребую прекращения навигации.

– Ниже сорока я не смогу прекратить навигацию, – сказала Лира. – Ниже сорока я не буду знать, где я.

Ая не ответила. Они обе знали: ниже сорока процентов целостности навигатор теряет способность отличать свой осколок от чужого. Наложения становятся неуправляемыми. Ты ведёшь корабль – но не знаешь, в какую реальность.

Лира встала с кушетки. Одёрнула форму.

– Спасибо, доктор.

– Лира. – Ая коснулась её плеча. Короткое, лёгкое прикосновение. – Будь осторожна.

– Буду когерентна, – сказала Лира. – Что примерно то же самое.

Она вышла.

Якорный отсек – в центре корабля. Лира шла по коридору, и корабль жил вокруг неё: голоса, шаги, лязг инструментов, тихое гудение вентиляции. Нормальные звуки нормального корабля. Через два часа все эти звуки изменятся – белый шум шва наложится на них, искажая, размывая, превращая каждый знакомый звук в его нестабильную версию.

В якорном отсеке – Марко Дельгадо. Он стоял на коленях перед четвёртым якорем, и его руки – крупные, в масляных пятнах – что-то делали с панелью доступа. Рядом, на промасленной тряпке – набор инструментов: отвёртки, тестер, моток изоленты.

– Якоря, – сказала Лира. Не вопрос.

Марко не обернулся. Он разговаривал с оборудованием:

– Давай, миленький, ещё раз… – Щелчок. Гудение. Диод мигнул зелёным. – Вот так. Хорошо. Хороший мальчик.

Потом – через плечо, не отрываясь от работы:

– Шесть штук. Все зелёные. Четвёртый и пятый – перебрал, поставил 700-Ф, как командир приказал. Демпферы – на всех шести. Протестировал в режиме нагрузки. – Пауза. Бурчание. – Должны держать. Должны.

– Прогноз?

– Прогноз – это для физиков. Я работаю с железом. Железо либо работает, либо нет. Это – работает. – Он наконец обернулся. Посмотрел на Лиру – снизу вверх, с пола, с забинтованным мизинцем и масляным пятном на щеке. – Навигатор. Вы ведёте, я держу. Как всегда.

– Как всегда, – сказала Лира.

Она прошла вдоль ряда якорей. Шесть цилиндров, шесть зон стабильности, шесть причин, по которым этот корабль и все в нём смогут существовать в месте, где существование – не гарантия. Лира положила ладонь на первый якорь. Холодный металл, лёгкая вибрация под кожухом. Она чувствовала его – не физически, а тем самым местом в затылке, которым чувствовала всё, что касалось когерентности. Якорь был стабилен. Готов. Спит – и ждёт, когда его разбудят.

Она прошла дальше. Второй, третий, четвёртый. Каждый – ладонь на металл, секундная пауза, считывание. Пятый. Шестой.

– Шестой чуть тёплый, – сказала она.

Марко поднял голову.

– Тёплый?

– На полградуса. Чуть-чуть.

Марко подошёл, приложил тестер. Посмотрел на показания. Посмотрел на Лиру.

– Тестер не видит.

– Я вижу.

Марко смотрел на неё три секунды. Потом кивнул – коротко, без обсуждений – и полез к шестому якорю с панелью доступа. Он не спорил. Четырнадцать лет в когерентной инженерии научили: если навигатор говорит «тёплый» – значит, тёплый. Их нервная система видит то, чего не видят приборы. За это их и ломают.

Лира вышла из якорного отсека и направилась к навигационному.

Навигационный отсек располагался в носовой части, рядом с командным, но был отделён от него двойной переборкой с когерентной изоляцией. Маленькая комната – три метра на три – с одним креслом в центре, кольцом мониторов по периметру и нейроинтерфейсом: шлем с сенсорными контактами, который переводил ощущения навигатора в данные, а данные – в навигационные команды для пилота.

Лира села в кресло. Привычно. Как в собственную кожу.

Кресло было старым – потёртая обивка, вмятины от предыдущих навигаторов, царапина на левом подлокотнике. На правом – маленькая выбоина: след от ногтя, вдавленного в пластик. Лира знала, чей это ноготь. Навигатор Ким, её предшественник, класс «Глубина». Списан четыре года назад после расслоения на третьем пороге. Сейчас живёт в реабилитационном центре на Земле. Видит двойные тени. Узнаёт людей через раз.

Лира провела пальцем по выбоине. Не задержалась.

Она активировала мониторы. Данные побежали по экранам: состояние корабля, показатели якорей, нейромониторинг (её собственный – цифры, которые Ая видела в реальном времени), маршрут – рассчитанный Тамарой, утверждённый Реном. Входная точка – шов-7, тот самый, где она была пять дней назад. Тот самый, где потеряла Обе и Ласса. Тот самый, где увидела структуру.

Она будет входить через это же место. Логично – шов-7 ближайший к точке соприкосновения осколков. Но Лира знала, что логика – не единственная причина, по которой выбрали именно этот шов. Шов-7 – место, где она видела. Где контакт уже был – пусть случайный, пусть на долю секунды.

Что-то в этом ощущалось как возвращение.

– Навигатор, – голос Рена по интеркому. Ровный, командный. – Готовность?

– Готова, – сказала Лира.

– Тамара?

– На месте. – Голос Тамары – из пилотного отсека, через стену. Рубленый, сухой. – Системы – зелёные. Маршрут загружен. Маневровые – в режиме.

– Связь с командованием – открыта, – сказал Рен. – Последний сеанс. Задержка – двенадцать минут. После входа – тишина.

Пауза. Лира слышала, как Рен дышит – ровно, глубоко, контролируемо. Дыхание человека, который готовится к прыжку.

– Всему экипажу. Говорит командир. «Порог» входит в шов через тридцать минут. Все на станциях. Привязные ремни – затянуть. Свободные предметы – закрепить. Протокол шовной операции – активен. – Пауза. – Мы возвращаемся домой. Все.

Интерком щёлкнул и замолк.

Лира сидела в кресле. Тридцать минут. Она закрыла глаза и начала процедуру, которую не описывали ни в одном учебнике, – потому что описать её было невозможно. Навигаторы называли это «настройкой», «калибровкой», «фокусировкой» – слова, заимствованные у техников, потому что своих не было. Суть: сужение восприятия до одного канала. Отключение всего лишнего – визуального шума, звуков корабля, запахов, мыслей, страхов, воспоминаний. Оставить только то самое место в затылке. Давление когерентности. Единственный компас в мире без координат.

Лира дышала. Считала вдохи. На двадцатом – мир стал тише. На сороковом – тело исчезло: не физически, но из фокуса внимания. Осталось давление. Ровное, стабильное, плотное. Нормальная реальность – тяжёлая, как толща воды над головой.

Через тридцать минут эта толща начнёт истончаться.

– Навигатор, вход через пять минут, – голос Тамары.

Лира открыла глаза.

– Готова. Якорь навигационного – в активный режим.

Где-то за стеной – в якорном отсеке – Марко нажал кнопку. Лира почувствовала, как первый якорь проснулся: волна тепла в затылке, мгновенная и острая, как первый глоток горячего чая. Металлический привкус во рту – резче, чем от кофе, – заполнил ротовую полость, и Лира сглотнула, запуская привычный рефлекс подавления тошноты.

Второй якорь. Третий. Четвёртый. Пятый. Шестой – тот, что был чуть тёплый. Лира прислушалась. Марко починил, подкрутил, подлатал – шестой теперь звучал ровно, как остальные. Звучал – не для ушей. Для затылка.

Шесть якорей, шесть зон стабильности, шесть островков нормального мира внутри корабля, который через четыре минуты войдёт в ненормальный.

– Все якоря – зелёные, – голос Марко по интеркому. – Активны. Стабильны. – Пауза. Бурчание. – Удачи нам.

– Вход через две минуты, – Тамара.

Лира почувствовала, как корабль двигается – маневровые двигатели, слабая тяга, корректировка курса. Через переборку – тихий рокот, вибрация, проходящая по корпусу, как дрожь по хребту спящего зверя. «Порог» поворачивался – нос к входной точке, к тому месту в пространстве, где нормальная физика заканчивалась и начиналось другое.

Лира видела это по данным на мониторе: входная точка шва-7, координаты зафиксированы, зона нестабильности – впереди и чуть справа, расширяющаяся, пульсирующая, как рана, которая не заживает.

Но она не смотрела на монитор. Она чувствовала.

Давление в затылке изменилось. Не ослабло – сместилось. Как будто мир, тяжёлый и плотный, чуть наклонился, и Лира стояла на склоне, который медленно становился круче. Впереди – разреженность. Тонкость. Место, где реальность – не толща, а плёнка.

– Одна минута.

Лира положила руки на подлокотники. Прижала спину к спинке кресла. Нейроинтерфейсный шлем – рядом, на крюке, но она не надевала его. Не сейчас. Шлем усиливал сенсорный поток, превращал интуицию в данные, а данные – в команды. Но на входе – на самом первом мгновении перехода – Лира предпочитала голое восприятие. Без фильтров. Без буфера. Чистый контакт нервной системы с тканью реальности.

Это было больно. Это было необходимо.

– Тридцать секунд. Все – по станциям. Привязные – проверить.

Лира затянула ремни. Пять точек – плечи, пояс, бёдра. Кресло обхватило её, как кокон.

– Десять секунд.

Тишина. Гул вентиляции. Стук собственного сердца – восемьдесят два удара в минуту. Ровно. Спокойно.

– Пять.

Лира закрыла глаза.

– Три. Два. Один.

– Вход.

Мир растворился.

Не мгновенно – не как выключатель, не как обрыв. Медленно, как сахар в горячей воде: сначала – края, контуры, границы. Переборки навигационного отсека потеряли чёткость. Не размылись – стали менее определёнными, как предмет, на который смотришь боковым зрением. Кресло под Лирой осталось твёрдым, ремни – натянутыми, но пол за пределами зоны якоря – пол, на который она не наступала, но который знала – стал вероятностным. Он был. И не был. Одновременно.

Лира открыла глаза.

Навигационный отсек выглядел нормально. Мониторы светились, данные бежали по экранам, воздух – рециркулированный, с привкусом металла – заполнял лёгкие. Якорь держал: двенадцать метров стабильности вокруг неё. Внутри этих двенадцати метров – нормальный мир. Стены – стены. Пол – пол. Физика – физика.

Но за переборкой – Лира чувствовала – начинался шов.

Ощущение было знакомым. Шестнадцать лет знакомым. И всё равно – каждый раз заново. Давление в затылке изменилось радикально: не тяжесть, а разреженность. Как будто кто-то снял с её головы шлем, о котором она не знала, и воздух хлынул туда, где был защитный слой. Тонкость. Открытость. Уязвимость.

Реальность за переборкой была жидкой. Не в физическом смысле – в онтологическом. Она не определилась. Стены корабля – за пределами якорных зон – были одновременно стенами и не стенами. Материал корпуса – сталь, титан, композитные панели – оставался собой внутри якоря и становился неопределённым за его пределами. Не исчезал – переставал быть конкретным.

Лира знала, что другие этого не чувствуют. Для экипажа – для тех, кто сидел внутри якорных зон – мир оставался нормальным. Металл был металлом, воздух – воздухом. Они могли знать теоретически, что за стенами – квантовая каша, но не ощущали этого. Не могли. Их нервная система не была перестроена шестнадцатью годами шовной работы.

Лирина – была.

– Пилот, курс – плюс два по третьему, минус полтора по вертикали, – сказала Лира. Голос – навигационная команда: короткая, обрубленная, безэмоциональная. – Удерживать. Скорость – минимальная.

– Принято, – Тамара.

Корабль двигался. Маневровые – слабая, осторожная тяга, как шаги по тонкому льду. «Порог» входил в шов – медленно, по сантиметру, по метру – и шов принимал его, обтекал, смыкался за кормой. Лира чувствовала это, как пловец чувствует воду: тело корабля рассекало зону нестабильности, и нестабильность расступалась – не охотно, не враждебно, а равнодушно. Шов не был живым. Шов был – отсутствием решения. Пространством, где реальность не выбрала, чем быть.