Порог когерентности

Эдуард Сероусов

Порог когерентности

Часть I: Трещины

Глава 1: Шов-7

Шов-7, зона разведки. День 0.

Металл на языке – значит, якорь работает.

Лира сглотнула, перекатывая привычную горечь к корню языка, и сверилась с показаниями на запястном дисплее. Два зелёных маркера, восемь оранжевых точек биометрии, расстояние до входной точки – четыреста двенадцать метров. Штатно. Всё штатно.

– Группа, темп, – сказала она, не оборачиваясь. – Двести метров до первой развилки. Якоря стабильны. Дистанция – не больше семи метров друг от друга.

Восемь человек в узком коридоре, который не был коридором. Шов-7 выглядел как тоннель, прорезанный в чём-то, что человеческий мозг отказывался классифицировать. Стены – если их можно так назвать – мерно пульсировали: сжимались и расширялись с ритмом, не совпадающим ни с чьим дыханием. Как диафрагма. Как будто они шли внутри чего-то живого, и это живое дышало.

Лира не смотрела на стены. Шестнадцать лет в швах научили: не смотри на то, что не обязано быть стеной. Она смотрела внутрь – в то место между затылком и позвоночником, где когерентность ощущалась как давление, как невидимая рука, удерживающая кости черепа на месте. Пока давление ровное – реальность держится. Когда начинает плыть – уходи.

Сейчас давление было ровным. Почти.

– Навигатор, стены или мне кажется? – Голос за спиной. Фельс, геолог. Первый выход в шов.

– Не кажется. Не смотри. Иди.

– Они двигаются.

– Я знаю. Иди.

Фельс замолчал. Правильно. В шве слова – лишний расход когнитивного ресурса. Каждая мысль, направленная на осмысление того, что видишь, – это мысль, не направленная на удержание собственной целостности. Лира экономила. Привычка.

Позади неё – техник-якорщик Данн нёс первый когерентный якорь на спинной раме. Шестнадцать килограммов оборудования, создающего вокруг себя сферу стабильной физики радиусом двенадцать метров. Внутри сферы – нормальный мир: гравитация, электромагнитные поля, причинно-следственные связи. Снаружи – квантовая каша, где частицы не определились, в каком состоянии им быть.

Второй якорь нёс Торрес, замыкающий группу. Между двумя сферами – перекрытие в четыре метра. Этого хватало, чтобы вся группа шла в зоне стабильности. Еле-еле, но хватало.

– Триста метров до развилки, – сказала Лира.

Она чувствовала топографию шва так, как слепой чувствует стены комнаты – не зрением, а каким-то довербальным знанием о форме пространства. Шов-7 был старым, относительно стабильным, картированным до третьего порога. Рутинная разведка: пройти, зафиксировать показания деградации, вернуться. Четыре часа. Премия за выход. Отчёт в штаб. Следующий.

Рутина.

Лира сжала челюсти и сосредоточилась.

Перед ней воздух – если это был воздух – слегка мерцал. Шовное мерцание: на периферии зрения мир выглядел нормально, но стоило сфокусироваться на одной точке, и она начинала двоиться, троиться, расслаиваться на варианты самой себя. Потолок тоннеля был одновременно в трёх метрах над головой и в шести, и в полутора. Ни одно из расстояний не было «правильным» – все они были правильными одновременно, пока якорь не выбирал одно.

Металлический привкус усилился. Лира сплюнула. Слюна попала на пол – или на то, что изображало пол – и на секунду повела себя странно: капля одновременно растеклась и осталась каплей, прежде чем якорь Данна навязал ей нормальную физику. Растеклась. Обычная слюна на обычном полу.

Обычная.

– Развилка, – объявила Лира.

Тоннель раздваивался. Левый рукав уходил вниз под углом градусов в двадцать – Лира чувствовала его как область более плотной когерентности, будто воздух там загустел. Правый оставался горизонтальным, но ощущался иначе: тоньше, прозрачнее, как лёд, под которым чёрная вода.

– Налево. Плотнее. Показания будут чище.

Она не объясняла, почему «плотнее» – лучше. Никто не спрашивал. Семь человек за её спиной знали: навигатор ведёт, остальные идут. Так работает шов. Автоматика здесь слепа – гироскопы сбоят, GPS не существует, даже компас показывает в четыре стороны одновременно. Только живой разум – натренированный, откалиброванный, медленно ломающийся – может прочитать топографию зоны нестабильности.

Только навигатор.

Группа начала спуск. Гравитация здесь вела себя предсказуемо – в зоне якоря всегда вела себя предсказуемо – но за границей сферы Лира чувствовала флуктуации. Вектор тяготения подёргивался, как стрелка испорченного компаса: вниз, вниз, чуть влево, вниз, сильно влево, снова вниз. Если бы кто-то из группы вышел за зону покрытия, его бы швырнуло в стену – или в потолок – или в то, что через полсекунды станет полом.

– Данн, индикация, – сказала Лира.

– Первый – зелёный, девяносто три процента. Второй – зелёный, восемьдесят девять.

Восемьдесят девять. На входе было девяносто шесть. Деградация штатная: один-два процента в час, через четыре часа они вернутся с показателями в семидесяти. Критический порог – сорок. Ниже сорока якорь начинает мигать: зона стабильности пульсирует, то расширяясь, то схлопываясь. Ниже двадцати – коллапс.

Они не собирались быть здесь так долго.

Лира вела группу дальше. Левый рукав сужался – три метра в ширину, два с половиной, два – и стены пульсировали сильнее, сжимаясь ближе, словно кто-то вдыхал. Конденсат – или его аналог – выступал на поверхностях: мелкие капли, которые были не совсем водой. Они переливались, как нефтяная плёнка, и Лира знала, что трогать их не стоит.

– Не касайтесь стен, – сказала она. На автомате. Как перед каждым выходом, на каждом брифинге, в каждом шве.

Кто-то – кажется, Мирен, вторая геолог – всё равно коснулась. Рукой в перчатке, но коснулась. Стена отреагировала: пошла рябью, и рябь прошла сквозь перчатку – не как электричество, не как вибрация, а как сомнение. Мирен отдёрнула руку и посмотрела на свои пальцы. Пальцы были на месте. Все пять. Нормальные.

– Я же сказала.

– Извините, навигатор.

Лира не ответила. Она остановилась. Что-то изменилось.

Не в тоннеле – в давлении. То ощущение в затылке: ровное, устойчивое давление когерентности, которое держалось с момента входа, – дрогнуло. Едва заметно, на долю секунды, как если бы кто-то провёл ногтем по натянутой струне и тут же отпустил.

Лира замерла. Абсолютная неподвижность. Дыхание ровное, зрачки расширены. Со стороны – статуя в тактическом костюме.

Внутри – шторм.

Она прислушивалась. Не ушами – тем самым местом между затылком и позвоночником. Давление восстановилось. Ровное. Стабильное. Может быть – фоновая флуктуация, обычное шовное дрожание. Бывает. Бывает каждый выход.

Но в шестнадцати годах шовной работы Лира научилась различать. Флуктуация – это белый шум, фон. Это – было направленным. Как будто кто-то ткнул пальцем в ткань реальности с другой стороны.

– Навигатор? – Данн. Он стоял в двух метрах за ней. Шестнадцать килограммов якоря на спине и ноль понимания в голосе. – Что-то не так?

Лира смотрела в глубину тоннеля. Мерцание усилилось – или ей показалось. Стены дышали чаще.

– Нет, – сказала она. – Двигаемся.

Она соврала. Она умела.

Группа прошла ещё сто метров. Лира считала шаги – старая привычка, ещё с академии. В шве нельзя доверять ощущению расстояния: десять метров могут казаться сотней, а километр – десятью шагами. Шаги – конкретные, физические, якорём привязанные к нормальной физике – давали хоть какую-то шкалу.

Сто двадцать два шага. Тоннель расширился – четыре метра, пять, шесть. Открылся в полость, похожую на пузырь внутри мыльной плёнки: сферическое пространство метров пятнадцати в диаметре, со стенами, которые пульсировали медленнее и глубже, как сердце спящего зверя. Поверхности были гладкие, почти зеркальные, и в них отражалась группа – восемь фигур в тактических костюмах, два громоздких якоря, – но отражения запаздывали. Не на много – на четверть секунды, может, на полсекунды. Достаточно, чтобы заметить. Достаточно, чтобы вызвать приступ тошноты у Фельса, который поднял руку и увидел, как его отражение поднимает руку – потом.

– Не смотри в стены. – Лира. Автомат.

– Они…

– Не смотри.

Фельс отвернулся. Его лицо было зелёным. Не метафорически – буквально: отражённый свет якоря на влажной коже давал такой оттенок. Лира знала, что через час он привыкнет. Или его вырвет. Обычно – и то, и другое, в таком порядке.

– Точка замера, – сказала Лира. – Геологи, у вас двадцать минут. Данн, Торрес – периметр. Остальные – не двигаемся.

Мирен и Фельс достали оборудование. Спектрометры, датчики плотности когерентного поля, пробоотборники для анализа шовного материала – если его можно назвать материалом. Лира смотрела, как они работают. Точные, быстрые движения. Профессионалы. Даже Фельс – зелёный от тошноты – делал замеры без единой лишней секунды.

Хорошо. Двадцать минут – и домой.

Давление в затылке дрогнуло снова.

На этот раз – сильнее. Не ноготь по струне – ладонь по барабану. Одиночный удар, глубокий, резонирующий, и Лира почувствовала его всем позвоночником: от копчика до основания черепа, как волна, проходящая через кость.

Она снова замерла. Снова – статуя.

– Данн. Индикация.

– Первый – восемьдесят восемь. Второй – восемьдесят четыре.

Восемьдесят четыре. Минуту назад было восемьдесят девять. Пять процентов за минуту. Это не штатная деградация. Это не деградация вообще.

Лира сглотнула. Металл во рту стал гуще, почти осязаемым, словно она жевала фольгу.

– Торрес, подтверди.

Торрес – высокий, тихий, с лицом человека, который никогда не спешит – проверил свой якорь.

– Второй – восемьдесят три. Падение ускоряется. – Его голос оставался ровным, но Лира заметила, как его пальцы побелели на ремне якорной рамы.

– Группа, сворачиваемся.

– Навигатор, у нас ещё пятнадцать мин…

– Сворачиваемся. Сейчас.

Мирен посмотрела на неё. Открыла рот – и закрыла. Что-то в Лирином голосе, в Лириной неподвижности, в расширенных зрачках, которые смотрели не на Мирен, а сквозь неё – куда-то в точку, которой не было на карте, – заставило геолога убрать спектрометр обратно в чехол.

Группа начала движение к выходу.

И тогда шов начал схлопываться.

Это не было похоже на землетрясение. Землетрясение – это механика: сдвиг пород, волны через твёрдую среду. Здесь сдвигалось не вещество – сдвигалась вероятность. Стены пузыря – зеркальные, пульсирующие – перестали пульсировать и начали сжиматься. Не физически: они оставались на месте, но зона когерентности между ними сужалась, как зрачок на ярком свету.

Лира это почувствовала раньше, чем увидела. Давление в затылке взорвалось – не болью, а перегрузкой: слишком много информации, слишком быстро, слишком всё сразу. Шов менял топографию. Тоннель, по которому они пришли, сворачивался, как пуповина, как кишка, пережатая невидимым кулаком.

– Бегом, – сказала Лира.

Голос – ровный. Навигационная команда.

– Бегом! – повторил Данн, и в его голосе ровности не было.

Восемь человек побежали. Якоря на спинах Данна и Торреса подпрыгивали, и с каждым толчком зона стабильности вокруг них подёргивалась, мигала на периферии, словно пламя свечи в сквозняке. Тоннель сужался – три метра, два с половиной – и пульсировал теперь бешено, как сердце загнанного зверя, стены ходили ходуном, и отражения в них перестали запаздывать: теперь они опережали, и Лира видела, как её отражение бежит на шаг впереди неё самой.

Гравитация дёрнула.

Не сильно – но хватило. Вектор тяготения сместился на двадцать градусов влево, и Фельс, бежавший крайним, потерял равновесие, ударился плечом о стену и закричал – не от боли, а от того, что стена была не стеной: его плечо прошло сквозь неё на два сантиметра, и те два сантиметра его тела, оказавшиеся вне когерентной зоны, на мгновение перестали быть определёнными. Он выдернул плечо обратно. Плечо было на месте. Тактический костюм – на месте. Фельс – на месте.

Но его глаза были глазами человека, который заглянул в место, где его руки могло не быть.

– Не останавливайся! – Лира. – Иди. Иди. Иди.

Гравитация дёрнула снова – вправо. Потом вниз – сильнее обычного, и Лира почувствовала, как колени подогнулись, а желудок прыгнул к горлу. Потом – вверх, на секунду, и ноги потеряли контакт с полом, и всё, что не было пристёгнуто – планшет Мирен, стилус, пара болтов из кармана Данна – взлетело и замерло в воздухе, прежде чем гравитация вернулась, жёстко и наотмашь, швырнув всё обратно на пол.

– Данн, индикация!

– Первый – семьдесят один! – Данн бежал, задыхаясь под весом якоря. – Нет – шестьдесят восемь! Падает!

Шестьдесят восемь. Это всё ещё зелёная зона. Ниже сорока – мигание. Ниже двадцати – конец. У них есть время.

Лира считала. Скорость деградации – примерно пять процентов в минуту. Расстояние до входной точки – четыреста с чем-то метров. Скорость бега по нестабильному тоннелю с гравитационными флуктуациями – метров пятьдесят в минуту, если повезёт. Восемь минут до выхода. Через восемь минут якоря будут на двадцати восьми процентах.

Успевают.

Если деградация не ускорится.

– Торрес!

– Второй – шестьдесят один!

Ускоряется.

Лира бежала первой, прокладывая маршрут. Тоннель менял форму – то расширялся, то сжимался, и однажды, на долю секунды, раздвоился: Лира увидела два прохода, идентичных, зеркальных, и ни один из них не был «настоящим», потому что в зоне нестабильности «настоящее» – это то, что выбрал наблюдатель. Она выбрала левый. Шагнула – и правый исчез, сложился в ничто, и стена стала стеной.

Если бы она выбрала правый – исчез бы левый. Квантовая механика не предпочитает. Она подчиняется.

– Не отставать. Дистанция – четыре метра.

Группа растянулась. Данн отставал – шестнадцать килограммов на спине и наклон тоннеля вверх. За ним – Фельс, который бежал, прижимая левую руку к правому плечу, словно оно болело, хотя физически было цело. Мирен – рядом с Данном, помогала ему подниматься. Четверо остальных – техники и инженер-электроник – держались ближе к Торресу и его якорю.

Два якоря. Восемь человек. Тоннель сужался.

Лира остановилась.

Впереди – тоннель был цел. Она чувствовала: ещё двести метров до выхода, топография стабильна, можно пройти. Но за спиной – за Данном, за Фельсом, за Мирен – тоннель начинал схлопываться всерьёз. Не сужаться – исчезать. Стены за задней группой теряли определённость, превращались в полупрозрачную дымку, за которой проступало… ничто. Не темнота. Не пустота. Отсутствие.

Двенадцать метров – радиус якоря. Два якоря – двадцать четыре метра покрытия с перекрытием. Восемь человек, растянувшихся на тридцать метров.

Не хватает.

Лира приняла решение за полсекунды. Полсекунды – это слишком долго для навигатора. Она знала это. Но полсекунды – это всё, что у неё было, чтобы выбрать, кто доберётся до выхода, а кто – нет.

– Группа, слушать. Данн – вперёд, со мной. Мирен, Фельс – за Данном. Торрес – ведёшь вторую четвёрку по маркерам. Маркеры на стенах, интервал двадцать метров. Не отклоняйтесь.

Торрес понял сразу. Его лицо – обычно неподвижное, невозмутимое – дрогнуло. Но голос не дрогнул:

– Принял. Вторая группа – за мной. Дистанция три метра, не больше.

Лира развернулась и побежала. За ней – Данн с якорем, Мирен, Фельс. Первая четвёрка, ведомая навигатором. Двенадцать метров стабильности вокруг первого якоря. Этого хватит.

Вторая четвёрка – Торрес с якорем, инженер-электроник Карраско, техники Обе и Ласс – осталась позади, в двенадцатиметровой сфере второго якоря. Без навигатора. С маркерами на стенах – светящимися точками, оставленными на пути туда, – в качестве единственного ориентира.

Лира бежала и считала. Пульс – сто десять. Дыхание – двадцать четыре в минуту. Деградация первого якоря – теперь восемь процентов в минуту. Расстояние до выхода – сто пятьдесят метров. Время – две минуты, может три.

За спиной – звуки: дыхание Данна, топот Мирен, судорожный всхлип Фельса. Дальше – тишина. Вторая группа была слишком далеко, чтобы слышать. Или она всё ещё была рядом, но звук уже не умел путешествовать между двумя зонами стабильности в схлопывающемся шве.

Сто метров.

Гравитация рванула вниз – тройная, четверная? – Лира упала на колено, кожу обожгло через ткань костюма, Данн рухнул рядом, якорь загрохотал о пол. Мирен вцепилась в стену – и отдёрнула руку, вспомнив. Фельс просто лёг.

Секунда. Две. Гравитация вернулась к норме.

– Вставайте, – сказала Лира. Голос – ровный. Навигационная команда. – Восемьдесят метров.

Они встали. Побежали. Тоннель дышал – и каждый выдох сужал его на сантиметр, на два, стены подползали ближе, и Лира чувствовала, как зона когерентности якоря Данна пересекается с границей шва, и граница эта горела на её нервах, как раскалённая проволока.

Шестьдесят метров.

Металл на языке стал невыносимым – густой, маслянистый, живой, как будто она лизнула батарейку размером с кулак. Лира сглотнула и едва подавила рвотный рефлекс. Рядом Фельса вырвало – на бегу, не останавливаясь, рвота повисла в воздухе на секунду, подхваченная гравитационной флуктуацией, прежде чем упасть на пол.

Сорок метров.

И тогда Лира почувствовала, как позади – далеко позади, за пределами её четвёрки, за пределами её якоря, где-то в ста метрах за спиной – второй якорь мигнул.

Не приборами. Она не смотрела на приборы. Она почувствовала это тем самым местом в затылке, которое было её инструментом и её проклятием: второй якорь просел ниже сорока процентов и начал мигать. Зона стабильности вокруг Торреса и его четвёрки пульсировала – то расширяясь до штатных двенадцати метров, то сжимаясь до шести, до четырёх, и люди внутри, четверо людей, метались в пространстве, которое то было реальным, то не было.

Лира бежала. Тридцать метров до выхода. Она не могла остановиться. Не могла развернуться. Не могла помочь. Первый якорь – пятьдесят два процента. Развилка шва – позади. Тоннель – впереди, прямой, стабильный, выход – видна светящаяся рамка входной точки, нормальная физика по ту сторону, воздух, который не пытается тебя убить.

Двадцать метров.

Второй якорь мигнул ещё раз. На этот раз – длиннее. Зона стабильности схлопнулась до двух метров, и Лира – бегущая к выходу Лира, Лира, которая не смотрела назад – почувствовала, как двое из четвёрки оказались за пределами зоны.

Она почувствовала это как удар. Не физический – когерентный. Как будто кто-то выдернул два зуба из её челюсти: резкая, локальная боль, и следом – пустота на том месте, где только что что-то было. Два человека потеряли когерентность. Два оранжевых маркера на её запястном дисплее – она посмотрела, не останавливаясь – стали серыми.

Обе и Ласс. Техники. Оба – вторая экспедиция в шов. У Обе – дочь, четыре года. У Ласса – никого.

Серые точки.

Лира бежала.

Десять метров. Пять. Светящаяся рамка входной точки – стабильная, нормальная, реальная – и Лира нырнула в неё, и за ней – Данн, Мирен, Фельс, все четверо, на нормальный пол, под нормальное освещение, в нормальную гравитацию, которая тянула вниз с постоянным ускорением девять и восемь, и не дёргалась, не прыгала, не исчезала.

Лира упала на колени. Не от слабости – от инерции. Ладони – на холодном металле палубы. Нормальный металл. Нормальный холод. Нормальный.

Три секунды. Пять.

– Торрес! – Данн кричал в интерком, обернувшись к входной точке. – Торрес, ответь!

Статика. Белый шум. Шов глушил связь, как всегда. Но входная точка ещё держалась – мерцающий прямоугольник нестабильности, за которым – другой мир, ненормальный, умирающий, схлопывающийся.

Лира смотрела в этот прямоугольник и ждала.

Двенадцать секунд.

Из шва вышел Торрес. Один. Якорь на его спине дымился – не метафорически: кожух перегрелся, из вентиляционных щелей шло марево горячего воздуха, – и индикация на раме мигала красным. Четырнадцать процентов. Четырнадцать.

За ним – Карраско. Инженер-электроник, двадцать восемь лет, третья экспедиция. Вышел на четвереньках, с кровью из носа и ушей, и первое, что сделал – перевернулся на спину и закрыл лицо руками.

Двое. Из четвёрки.

– Обе? – спросил Данн. – Ласс?

Торрес стоял у входной точки. Его лицо – неподвижное, невозмутимое, профессиональное – ничего не выражало. Но его руки, крупные руки якорщика, привыкшие к шестнадцати килограммам оборудования, – дрожали.

– Нет, – сказал он.

Одно слово. Без объяснений. Без подробностей. Их биомаркеры стали серыми, и это значит, что их когерентность рассыпалась, и что бы ни осталось от техника Обе и техника Ласса в зоне нестабильности – это было не ими. Уже не ими.

Лира сидела на полу, ладони на металле. Дыхание ровное. Пульс – сто тридцать, снижается. Зрачки расширены. Лицо – неподвижное. Спокойное. Пугающее.

Внутри шторм утихал – медленно, послойно, как жидкость в стакане после резкого движения. Она не думала об Обе. Не думала о Лассе. Не думала о четырёхлетней девочке, которая через несколько часов узнает, что папа не вернулся. Она не думала – потому что если она начнёт думать, шторм не утихнет. А ей нужно думать о другом.

О том, что она видела.

– Навигатор, – голос из интеркома, оперативный дежурный станции, – подтвердите статус. Двое красных. Повторяю: двое красных.

– Подтверждаю, – сказала Лира. – Обе и Ласс. Потеря когерентности при схлопывании шва-7. Тела – нет. Не извлечь.

– Принято. Медгруппа к вам.

Лира сидела на полу и смотрела на входную точку. Мерцающий прямоугольник тускнел – шов закрывался, схлопывался окончательно, и через минуту или две на этом месте будет обычная стена, обычный металл, и никаких следов того, что здесь было отверстие в другую версию реальности.

Мирен рядом тихо плакала. Фельс сидел, обхватив колени, и его рвало – уже жёлчью, ничем больше. Данн снимал якорь – методично, привычно, руки не дрожали. У Данна было одиннадцать выходов. Он знал.

Карраско лежал на спине и смотрел в потолок. Кровь из носа текла двумя ручейками – по щекам, за уши, на пол. Он не вытирал.

Торрес стоял у стены и молчал. Якорь стоял рядом – четырнадцать процентов, скоро отключится. Руки Торреса больше не дрожали: он сунул их в карманы.

Лира смотрела, как входная точка закрывается.

И в последнюю секунду – в ту бесконечную, растянутую, невозможную последнюю секунду, когда прямоугольник сжался до размера ладони и мерцал из последних сил – Лира увидела.

Наложение.

Не мерцание. Не рябь. Не искажённое отражение. Структуру.

Она проступила сквозь закрывающийся шов, как изображение на проявляемой фотографии: линии, углы, поверхности, которые складывались в нечто, имеющее форму и намерение. Не хаос – организация. Не случайность – проект. Что-то, что было построено. Что-то, что было создано. Создано не людьми.

Углы были неправильными. Не неправильными как ошибка – неправильными как другая система координат. Поверхности, которые были вогнутыми и выпуклыми одновременно, и Лирин мозг, натренированный на шестнадцати годах шовной работы, отказывался собрать их в единый образ, но знал – знал абсолютно, безусловно, тем самым местом в затылке – что это не случайность. Что это – намеренно.

Полсекунды. Может, меньше. Наложение пульсировало – жило – и Лира смотрела на него расширенными зрачками, замерев, не дыша, и чувствовала что-то, чего не чувствовала за шестнадцать лет в швах: присутствие.

Не человеческое. Не машинное. Не природное. Другое. Принципиально, фундаментально, до основания другое.

Шов закрылся.

Стена стала стеной. Металл – металлом. Прямоугольник входной точки исчез, и на его месте осталась только слабая конденсация – капли влаги, которые через минуту испарятся.

Лира сидела на полу.

Руки начали дрожать. Сейчас – после, когда опасность миновала. Мелкая, частая дрожь, от пальцев к запястьям и выше, по предплечьям, к локтям. Она прижала ладони к полу, чтобы никто не видел. Холодный металл. Нормальный. Стабильный. Когерентный.

Двое погибли.

И в шве – за швом – по ту сторону того, что люди называют реальностью – было что-то. Что-то, чего там не должно было быть.

– Навигатор? – Данн. Он стоял над ней, без якоря, и в его голосе было что-то похожее на заботу. – Медики идут. Вы в порядке?

Лира подняла голову. Посмотрела на него. Сквозь него – привычка, которую она ненавидела: после расслоения глаза ещё секунду-другую видели сквозь, как будто люди были полупрозрачными, и за ними – складки, швы, трещины в ткани мира.

Она моргнула. Данн стал плотным. Реальным. Нормальным.

– В порядке.

Она встала. Колени держали. Руки убрала за спину – приём, подсмотренный у командира Рена два года назад, на совместной операции. Прячь дрожь. Не показывай. Ты – инструмент. Инструменты не дрожат.