Порог когерентности

Выбирала Лира.

Каждый момент – каждую секунду – её нервная система считывала топографию шва: плотности, разреженности, складки, провалы. Информация не приходила в виде образов или цифр – она приходила как ощущение: здесь – плотнее, тяжелее, стабильнее; там – тоньше, легче, опаснее. Лира переводила ощущения в координаты, координаты – в команды, команды – в курс. Тамара вела корабль по этому курсу, как слепой ведёт собаку по командам поводыря.

Только поводырь был тоже слеп. И собака весила четыре тысячи тонн.

– Плюс один по второму, – сказала Лира. – Складка справа. Обходим.

– Принято.

Складка – область повышенной нестабильности, где вероятностные волны интерферировали, создавая зону хаоса внутри хаоса. Корабль в такой складке мог потерять якорь за секунды. Лира чувствовала складки как острые кромки в мягком тесте – резкие, неприятные, опасные.

Она вела. Час. Два. Три.

Шов-7 был знакомым на первом и втором порогах – Лира проходила его десятки раз. Стены тоннеля – пульсирующие, дышащие – вели себя предсказуемо: сжатие-расширение, ритм, паттерн. Навигация – рутинная, почти автоматическая. Кожа покалывала – стандартный побочный эффект, тело реагирует на когерентный фон. Металлический привкус усиливался – медленно, кумулятивно, как накопление яда.

На третьем часу первый новичок сдал.

Лира услышала это по интеркому – не крик, не паника, а сдавленный стон и звук рвоты. Кто-то из двенадцати, сидевших в жилом отсеке, впервые почувствовал шов: покалывание стало жжением, металлический привкус – рвотным позывом, и тело отреагировало единственным способом, который знало. Через минуту – второй. Через три – четвёртый.

– Медпост, – голос Аи по интеркому. Спокойный, профессиональный. – Четверо с когерентной тошнотой. Стандартная реакция новичков. Введу антиэметик.

– Принято, – Рен.

Лира не слушала. Она была внутри – глубоко внутри своего восприятия, в том месте, где мир был не звуками и не словами, а давлением и текстурой. Шов менялся. На четвёртом часу – третий порог. Знакомый, но другой: нестабильность глубже, складки чаще, ритм пульсации – быстрее. Стены корабля – те, что за пределами якорей – начали мерцать. Не для Лиры – для всех.

– Командир, – голос техника из жилого отсека, – переборка двенадцать-а, наружная стена… она… мерцает.

– Штатно, – Рен. Тихий, ровный голос. – Это нормально для третьего порога. Не приближайтесь к наружным переборкам. Оставайтесь в зоне якоря.

Штатно. Нормально. Лира усмехнулась – внутренне, не лицом. Мерцающие стены – нормально. Реальность, которая не может решить, существует ли она – нормально. Сорок семь человек в металлической банке, летящей через место, которое не является местом – нормально.

Нормально для шва. Нормально для неё.

– Минус три по первому, – сказала Лира. – Провал. Глубокий. Обходим широко. Плюс четыре по вертикали.

– Принято, – Тамара. Её голос был таким же, как всегда: рубленым, сухим, профессиональным. Хороший пилот. Лучший. Ведёт корабль по словам навигатора, не задавая вопросов, не сомневаясь, не колеблясь. Доверие – не эмоциональное, а функциональное: ты видишь, я веду, вместе – летим.

Четвёртый час. Пятый. Четвёртый порог – и Лира почувствовала, как мир стал тоньше.

Не постепенно – скачком. Как будто кто-то снял ещё один слой – и под ним оказалось не следующее покрытие, а пустота. Давление в затылке ослабло, и это было хуже, чем если бы оно усилилось: ослабление означало, что реальности вокруг стало меньше. Меньше материи, меньше определённости, меньше – всего. Осколок истончался.

Наложения начались на пятом часу.

Сначала – слабые. Мерцание на периферии зрения: не в шве за переборкой, а внутри отсека, внутри якорной зоны. Тень, которой не было. Свет, идущий не оттуда. Угол стены, который на долю секунды стал другим углом – не этой стены, не этого корабля, не этой реальности.

Лира знала. Ожидала. Контролировала.

Наложения – побочный эффект глубокого погружения. Нервная система навигатора, натренированная на считывание когерентности, на четвёртом пороге начинала считывать слишком много. Не только свой осколок – проблески чужих. Других реальностей, других версий мира, просвечивающих сквозь истончившуюся ткань.

Обычно наложения были бессмысленными: случайные фрагменты, визуальный шум, квантовый мусор. Обрывки чего-то – геометрия, свет, текстура – без контекста и без значения.

Обычно.

Лира вела корабль и отсеивала наложения, как опытный радист отсеивает помехи: вот – реальное, вот – нет. Стена – реальная. Тень на стене – нет. Монитор – реальный. Отражение в мониторе, которое двигается не синхронно – нет. Просто. Привычно.

Шестой час.

Лира надела нейроинтерфейсный шлем – пора, глубина требовала точности, которую голые ощущения уже не обеспечивали. Шлем сел на голову, контакты прижались к вискам, к затылку, к темени, и мир расширился: данные хлынули потоком, наложились на ощущения, усилили их. Лира видела шов – не глазами, а всей поверхностью нервной системы: складки, провалы, области плотности и разреженности. Карта, рисуемая в реальном времени, карта мира, которого не было на карте.

– Минус два по третьему. Складка, мелкая. Проходим насквозь. Не объезжать – нет времени.

– Принято, – Тамара.

Корабль дрогнул. Складка – нестабильная зона, турбулентность вероятностей – прошла по корпусу, как волна, и якоря мигнули – все шесть, на долю секунды, – и стабилизировались. По интеркому – чей-то вскрик, короткий, подавленный. Новичок.

– Якоря – стабильны, – Марко. – Все шесть. Мигнули на ноль-три секунды. Штатно.

– Дальше, – Рен.

Лира вела. Мониторы пульсировали данными, шлем гудел на грани слышимости, корабль двигался сквозь не-место, и всё было штатно, всё было – как всегда, как в учебнике, как на тренировке.

А потом покалывание на коже изменилось.

Не усилилось – изменило характер. Было – ровное, фоновое, привычное. Стало – направленным. Как если бы в комнате с постоянной температурой вдруг появился сквозняк: не холод, не жар, а движение. Что-то двигалось. Не внутри корабля – снаружи. Не в шве – рядом с ним. Параллельно.

Лира замерла.

Абсолютная неподвижность. Дыхание ровное. Зрачки расширены. Руки на подлокотниках – каменные. Пугающее спокойствие.

Внутри – не шторм. Хуже. Ясность.

Она чувствовала это. То самое место в затылке – то, которое было её инструментом и её проклятием – регистрировало присутствие. Не наложение. Не мерцание. Не квантовый мусор. Присутствие – организованное, направленное, целенаправленное. Что-то двигалось параллельным курсом, в зоне нестабильности, рядом с «Порогом», и оно – оно стабилизировало пространство вокруг себя. Как якорь. Но не якорь. Другое. Другой тип когерентности. Другой способ удерживать реальность.

Воздух в навигационном отсеке стал липким. Лира почувствовала это кожей – не влажность, не температура, а плотность. Как будто воздух загустел, стал чуть более вязким, чуть более реальным. Или – чуть менее. Она не могла определить. Шестнадцать лет в швах, и она не могла определить.

– Навигатор? – Тамара. – Курс?

Лира не ответила. Она слушала. Не ушами – затылком. Присутствие двигалось. Не приближалось, не удалялось – шло рядом, как тень, как отражение в зеркале, повторяющее каждый маневр.

Металлический привкус во рту стал другим. Под привычным вкусом якорей – вкусом, который Лира знала как собственный пульс – появился ещё один. Не металл. Не химия. Что-то, для чего у человеческого языка не было названия. Вкус, который был не вкусом, а ощущением: плотность, давление, чужое. Навигаторы старшего поколения описывали это как «запах грозы, которая бьёт не в атмосфере, а в геометрии». Лира никогда не понимала этого описания. Теперь – поняла.

– Навигатор. – Рен. Его голос – тихий, ровный. – Доложить.

Лира молчала ещё секунду. Данные на мониторах – нормальные. Все нормальные. Ни один датчик, ни один прибор на корабле не регистрировал того, что она чувствовала. Для приборов – пустота. Шов. Нестабильность. Ничего нового.

Но Лира была не прибором. Лира была навигатором. И она чувствовала – всей поверхностью натренированной, перестроенной, медленно ломающейся нервной системы – что рядом с ними, в тридцати метрах или в трёхстах, по ту сторону тонкой плёнки, разделяющей осколки, шло что-то. Что-то, что тоже стабилизировало. Тоже навигировало. Тоже двигалось к чему-то.

Оно было здесь до них. Оно шло этим путём раньше.

– Навигатор, доложить, – Рен. Чуть тише. Чуть настойчивее.

Лира сглотнула. Чужой привкус – тот, без имени – прокатился по горлу, как масло.

– Курс – без изменений, – сказала она. Голос – ровный. Метроном. – Шов стабилен. Все параметры – в норме.

Пауза.

– Но, – добавила она.

– Но?

Лира сидела в кресле, в шлеме, в навигационном отсеке корвета, который двигался через место, не являющееся местом, окружённый шестью островками нормальной физики в океане неопределённости. Она чувствовала присутствие – устойчивое, направленное, ненамеренно-враждебное – и она знала, с абсолютной ясностью, что это не галлюцинация, не наложение, не побочный эффект.

Это было реально. Настолько реально, насколько вообще может быть реальным что-то в зоне, где реальность не гарантирована.

– Оно уже здесь, – сказала Лира. – Оно было здесь до нас.

По интеркому – тишина. Секунда. Две. Три. Рен не задавал вопросов – он ждал, потому что знал: навигатор скажет, когда будет готов.

Лира слушала. Присутствие не уходило. Оно шло рядом – параллельным курсом, на расстоянии, которое она не могла измерить, потому что расстояние в шве – категория условная. Но оно было ближе, чем любое наложение, которое она видела за шестнадцать лет. Ближе, чем должно быть. Ближе, чем возможно.

Покалывание на коже усилилось. Не болезненно – настойчиво. Как взгляд. Как чьё-то внимание, направленное на неё из места, которое не является местом, из реальности, которая не является её реальностью.

Оно знало, что она здесь.

Оно смотрело.

Тишина в навигационном отсеке была абсолютной. Системы жизнеобеспечения работали – Лира знала, что гул вентиляции никуда не делся, что фильтры шумят, что за стеной Тамара дышит в микрофон. Но звуки – все звуки – казались приглушёнными, как если бы между ней и миром положили стекло. Или как если бы мир стал на один слой тоньше, и звуки просто не умещались в том, что осталось.

Лира подняла руку. Медленно. Коснулась переборки рядом с креслом – металл, холодный, реальный. Но под пальцами – едва уловимая вибрация, которой не было минуту назад. Не корабельная. Не двигательная. Другая частота. Другой источник.

– Пилот, – сказала Лира. Шёпотом. Не потому что боялась – потому что шёпот был точнее. – Поставьте второй якорь. Сейчас.

– Второй якорь активен, навигатор, – Тамара. – Все шесть активны.

– Нет. – Лира сглотнула. Чужой привкус. Чужое покалывание. Чужое внимание. – Второй якорь – на навигационный. Дополнительный. Двойное покрытие. Сейчас.

Пауза. Тамара знала процедуру: двойное якорное покрытие – экстренный протокол, используемый при угрозе деградации основного якоря. Навигатор запрашивал его только когда чувствовал что-то, чего не видели приборы.

– Марко, – голос Рена. Тихий. Очень тихий. – Второй якорь – на навигационный. Режим дублирования. Немедленно.

– Есть, – Марко. – Двадцать секунд.

Двадцать секунд. Лира считала. Присутствие – рядом. Покалывание – сильнее. Привкус – гуще. Тишина – глубже. Оно было здесь, по ту сторону, за плёнкой, которая разделяла осколки, и оно смотрело на неё, или на то место, которое она занимала в ткани реальности, или на корабль, или на всех них одновременно – потому что, может быть, для него не было разницы.

– Второй якорь – на навигационном, – Марко. – Дублирование активно.

Давление в затылке усилилось. Двойное покрытие – двойная стабильность. Реальность вокруг Лиры стала плотнее, тяжелее, определённее. Покалывание ослабло. Привкус – остался, но тише, как звук за закрытой дверью.

Но присутствие – не ушло. Оно было здесь. Рядом. Параллельно. И оно смотрело.

– Командир, – сказала Лира. Голос – ровный. Глаза – расширенные, неподвижные, смотрящие не на стену, а в точку, которой не было.

– Слушаю.

– Оно… смотрит.

Часть II: Глубина

Глава 6: Несовместимость

Корвет «Порог», научный отсек. День 5, час +8.

На экране было что-то, и Юн не мог на это смотреть.

Не потому что страшно – хотя да, страшно. Не потому что запрещено. Потому что глаз не мог зафиксировать форму. Мозг пытался – честно, добросовестно, с той маниакальной настойчивостью, с которой человеческое восприятие достраивает любой объект до чего-нибудь знакомого – и каждый раз проваливался. Форма текла. Не двигалась – именно текла: контуры объекта не менялись в одном направлении, а перетекали сами в себя, как если бы существовали в большем количестве измерений, чем экран мог показать, а мозг – вместить.

Юн смотрел. Моргал. Смотрел снова. Каждый раз видел другое.

В первую секунду – сфера. Во вторую – не сфера: что-то с гранями, но граней было слишком много или слишком мало, и они не встречались под углами, которые имели бы смысл в трёхмерном пространстве. В третью секунду – сеть, плетение, паутина из чего-то, что не было ни линиями, ни поверхностями, а чем-то промежуточным. В четвёртую – ничего из перечисленного. Всё одновременно. Или – ничего, и мозг генерировал образы от отчаяния.

– Юн, – сказал Вэй Чжан. – Ты моргаешь слишком часто.

Юн оторвал глаза от экрана. Потёр переносицу. Затылок ныл – не от когерентного фона, а от напряжения: три часа непрерывного анализа, из которых последние сорок минут он потратил на попытки визуально зафиксировать объект, который отказывался быть зафиксированным.

Научный отсек «Порога» был тесным – как всё на корабле – но функциональным: два рабочих места, стена экранов, сенсорная панель, и стойка с оборудованием, которое Юн привёз с «Ламарка» и которое Марко закрепил с выражением человека, устанавливающего бомбу. Воздух пах рециркуляцией и озоном – стандартный шовный коктейль – плюс канифоль от паяльника, который Марко забыл в углу.

– Что ты видишь? – спросил Юн у Вэя. – Когда смотришь на экран. Конкретно.

Вэй Чжан сидел за вторым рабочим местом, повернувшись к монитору вполоборота – как человек, который хочет видеть объект, но не хочет, чтобы объект видел его. Его лицо – задумчивое, спокойное, с этими его неподвижными глазами дешифровщика – на секунду стало растерянным.

– Кристалл, – сказал он. – Что-то вроде кристалла. Многогранный. Но… грани не плоские. Они кривые. И количество граней – я не могу сосчитать. Каждый раз, когда пытаюсь, число меняется.

– Я вижу паутину, – сказал Юн. – Или сеть. Или – нет, не сеть. Что-то, что выглядит как сеть, потому что мой мозг не знает, как ещё это показать мне. – Он повернулся к интеркому. – Командный, это научный. Командир, вы смотрите на экран обзора?

– Смотрю, – голос Рена. Тихий, ровный. – Вижу шар. Мерцающий. С отростками.

– Тамара?

– Не шар, – голос Тамары. – Что-то плоское. Как диск. Но с рёбрами. – Пауза. – И он вращается. Или нет. Я не уверена.

Юн откинулся в кресле. Четыре человека – четыре образа. Сфера, кристалл, паутина, диск. Человеческий мозг, столкнувшись с формой, для которой у него нет категории, делал то, что делал всегда: подставлял ближайший аналог. У каждого – свой. Визуальная система работала как переводчик, который получил текст на несуществующем языке и переводит его на свой, теряя смысл, но сохраняя иллюзию понимания.

– Проблема в том, – сказал Юн вслух, и это «проблема в том» было его словом-паразитом, его входной точкой в мысль, – проблема в том, что объект существует в пространстве, которое не является трёхмерным в нашем смысле. Или является, но его когерентность накладывает на него дополнительные измерения, которые мы воспринимаем как – как – нет, не дополнительные измерения, это слишком простое объяснение. Скорее – его пространственные свойства определены другим набором правил, и наше восприятие не может – физически не способно – отобразить эти правила на нашу трёхмерную модель.

– По-человечески, – сказал Рен по интеркому.

Юн вздохнул. «По-человечески» – любимая фраза военных, когда учёный говорит правду, а они хотят услышать упрощение.

– По-человечески: мы видим разное, потому что на самом деле оно – никакое. Не в нашем смысле «формы». Его форма – из другой физики. Наш мозг подставляет ближайший аналог, но аналога нет, поэтому у каждого свой.

– Оно опасно? – Рен.

– Оно – здесь. – Юн потянулся к сенсорной панели, вызвал данные когерентных датчиков. – Дистанция – четыреста двадцать метров по нашим приборам. Но «метры» в шве – условность. Когерентный фон вокруг объекта – на четырнадцать процентов выше шовного. Не ниже – выше. Оно стабилизирует зону вокруг себя. Как наши якоря, но – другим способом. И этот другой способ несовместим с нашим.

– Насколько несовместим?

– Я не знаю. Пока – на четырёхстах метрах – эффект минимален. Наши якоря стабильны. Но если мы подойдём ближе… – Юн замолчал. Посмотрел на данные. Кривые когерентности двух типов – человеческого и чужого – шли параллельно, как два рельса, и между ними было пространство, которое на графике выглядело как полоса помех. Зона интерференции. Зона, где два типа стабилизации мешали друг другу.

– Мне нужно приблизиться, – сказал Юн. – Осторожно. Чтобы измерить градиент интерференции. Понять, как быстро растёт несовместимость с уменьшением дистанции.

Пауза. Рен думал. Юн почти слышал – не мысли, а процесс: взвешивание, расчёт, оценка рисков.

– Скорость?

– Минимальная. Маневровые на четверть. Я буду мониторить якоря в реальном времени. При первых признаках деградации – отход.

– Навигатор? – Рен.

Голос Лиры – из навигационного, через стену. Ровный. Метроном.

– Оно не двигается. Стоит. Или – не стоит, но его позиция относительно нас стабильна. Можно сближаться. Медленно.

– Тамара.

– Готова. Маневровые – четверть тяги. Прямой курс, коррекция по команде навигатора.

– Сближение разрешаю. Юн – данные каждые тридцать секунд. Лира – любое изменение немедленно. Тамара – на отход по моей команде.

Корабль двинулся. Маневровые – едва уловимая вибрация, тихий рокот, передающийся по переборкам. «Порог» шёл к объекту, как водолаз к затонувшему судну: медленно, осторожно, готовый отпрянуть.

Юн не отрывал глаз от экрана с данными. Два набора кривых: человеческая когерентность (якоря) и чужая (объект). На четырёхстах метрах – параллельные, почти не взаимодействующие. Полоса интерференции – узкая, стабильная.

Триста пятьдесят метров. Полоса чуть шире. Разница – в пределах погрешности. Юн записал число.

Триста. Полоса – шире. Не погрешность. Статистически значимое расширение. Кривые когерентности начали деформироваться: человеческая – проседала, чужая – нарастала. Как два магнита одной полярности: чем ближе – тем сильнее отталкивание.

– Когерентность якоря три – минус два процента, – сказал Юн. – Якорь три – ближайший к объекту. Остальные – пока стабильны.

– Принято, – Рен. – Продолжать.

Двести пятьдесят. Юн почувствовал – не приборами, а телом – что воздух изменился. Не запах, не температура. Плотность. Воздух стал чуть гуще, чуть тяжелее, как перед грозой, когда атмосфера насыщается электричеством и каждый вдох – с привкусом. Только привкус был не озона, а чего-то, для чего у Юна не было слова. Плотность пространства. Вес чужой стабилизации, давящий на ткань реальности, как ладонь на барабан.

Двести метров. Якорь три – минус пять процентов. Якорь четыре – минус два. Полоса интерференции – широкая, рваная, хаотичная.

– Якорь три теряет стабильность, – голос Марко по интеркому. Не тревожный – деловой. – Пять процентов за три минуты. Если так пойдёт дальше – через пятнадцать минут он начнёт мигать.

– Юн? – Рен.

– Продолжать. Мне нужна точка перелома – дистанция, на которой деградация становится нелинейной. Ещё пятьдесят метров.

Сто пятьдесят метров. Юн записывал данные, и его пальцы на клавиатуре двигались быстро, с автоматической точностью, пока его мозг пытался обработать то, что видел не на экране, а через иллюминатор научного отсека – маленький круглый глазок в переборке, обычно закрытый заглушкой, который он открыл две минуты назад.

За иллюминатором был шов – мерцающая, неопределённая масса не-пространства, в которой свет вёл себя неправильно: лучи изгибались, цвета сдвигались, тени появлялись и исчезали без источника. И в этой массе – объект. Чужой.

Через иллюминатор Юн видел его не так, как на экране. Экран фильтровал, переводил сенсорные данные в визуальный формат, подгонял под человеческое восприятие. Иллюминатор не фильтровал ничего.

Юн увидел – и его мозг отказался.

Не боль, не страх, не шок. Отказ. Как если бы зрительная кора получила файл в неизвестном формате и зависла: входные данные есть, обработка – невозможна. На долю секунды Юн видел что-то – не форму, не структуру, а намёк на них, проблеск того, чем объект был на самом деле, до того как мозг попытался перевести его в привычные категории. Этот намёк – за рамками языка, за рамками визуального словаря – был красив. И чужд. И невозможен. Как музыка, сыгранная на инструменте, которого нет.

Потом мозг перезагрузился, и Юн снова увидел паутину. Или сеть. Или что-то, что мозг подставлял за неимением лучшего.

– Сто метров, – сказала Тамара.

Тошнота пришла без предупреждения. Желудок сжался, горло перехватило, и Юн согнулся над клавиатурой, сглатывая кислый ком. Рядом – Вэй Чжан, белый как стена, с рукой у рта. По интеркому – кто-то из экипажа, из жилого отсека: «Медпост, у нас тут… у нас кровь из носа. У двоих. И тошнит всех.»

Юн выпрямился. Провёл рукой под носом – пальцы стали красными. Кровь. Тёплая, тонкой струйкой из правой ноздри. Он не заметил, когда это началось. Он смотрел на клавиатуру: красная капля – яркая, живая – на белой клавише пробела.

– Когерентность якоря три – минус четырнадцать процентов, – сказал он. Голос был гнусавым от крови. – Нелинейный рост. На ста метрах деградация в три раза быстрее, чем на двухстах. Это не линейная зависимость – это… – он посмотрел на данные, и цифры прыгали перед глазами, но мозг – его мозг, математический, патологически точный – схватил паттерн мгновенно, – обратный квадрат. Закон обратных квадратов, как гравитация. Ближе в два раза – эффект в четыре раза сильнее.

– Пятьдесят метров, – Тамара.

Якорь три мигнул.

Юн увидел это не на мониторе – почувствовал. Мгновенная потеря, как провал в желудке при невесомости: секунду назад реальность была – плотная, определённая, нормальная – и секунду спустя она дрогнула. На экране – индикатор якоря три мигнул красным, вернулся в жёлтый, снова мигнул. Мониторы в научном отсеке рябили – помехи, чужая когерентность, давящая на электронику, заставляющая биты путать нули и единицы.

По коже – электрический ток. Не метафора – реальное ощущение: покалывание сменилось жжением, как от статического разряда, но непрерывного. Волосы на руках встали дыбом. Вэй рядом охнул – коротко, сдавленно – и схватился за край стола.

– Командир, – Марко. – Якорь три – мигание. Когерентность пятьдесят восемь процентов и падает. Если не отойдём – через минуту он выйдет из рабочего диапазона.

– Отход, – сказал Рен. Тихо. Мгновенно. Без паузы. – Тамара, полный реверс. Сто процентов маневровых. Назад.

«Порог» дрогнул. Маневровые – на полную тягу, рывок назад, ускорение, вдавившее Юна в кресло. Научный отсек не был рассчитан на такие манёвры – стойка с оборудованием застонала в креплениях, планшет Вэя соскользнул со стола и повис на страховочном тросе, инструменты в углу загремели.