Порог когерентности

– Но если там…

– Доктор Юн. Расчёты.

Он посмотрел на неё. На её лицо – неподвижное, профессиональное, закрытое. На её руки – сложенные замком, без единого дрожания. На её глаза – холодные, ясные, принимающие решения в условиях, когда данных недостаточно, времени нет и каждый вариант плох.

Он узнал этот взгляд. Он видел его у военных. У людей, для которых «невозможный выбор» – это не философская абстракция, а рабочий день.

– Хорошо, – сказал Юн. – Расчёты. Мне нужно… мне нужен доступ к полным данным шовного мониторинга за последние двадцать лет, включая засекреченные глубокие операции. И мне нужны данные Вэн – всё, что она зафиксировала в шве-7. Всё.

– Будут.

Контр-адмирал встала. Мейер встал за ней – автоматически, как солдат на смотру, хотя он был гражданским. Сато и Вернер – тоже. Юн остался сидеть.

– Уровень классификации этих данных – «Кобальт», – сказала контр-адмирал, не оборачиваясь. – Никто, кроме присутствующих, не имеет доступа. Доктор Ли – вы включены.

Кэтлин кивнула. Её лицо было белым.

Контр-адмирал вышла. За ней – остальные. Дверь закрылась.

Юн и Кэтлин остались вдвоём.

Лаборатория. Три экрана. Стилус на столе. Остывший чай в кружке. Белая доска, исписанная уравнениями.

– Юн, – сказала Кэтлин.

– Да.

– Ты понимаешь, что ты только что сделал?

Он понимал. Он произнёс слова «направленный коллапс соседнего осколка» перед человеком, который носит нашивку контр-адмирала. Он дал военным инструмент – пока теоретический, пока на словах, – но военные умеют превращать слова в приказы. Он сказал «можно слить озеро», и кто-то услышал «нужно слить озеро», и разница между «можно» и «нужно» – это разница между теорией и геноцидом.

– Я описал физику, – сказал Юн. – Физика не имеет морали. Она – есть.

– Физика – нет. Ты – да.

Он не ответил. Он знал, что она права. И знал, что у него нет другого варианта, потому что кривая на экране – реальная, проверенная, устойчивая – говорила одно: пятнадцать лет. Через пятнадцать лет реальность – его, Кэтлин, восьми с половиной миллиардов людей – начнёт распадаться. И если есть способ это остановить – любой способ, даже чудовищный – он должен его рассчитать. Не потому что хочет. Потому что больше некому.

– Мне нужен кофе, – сказал Юн. – И два часа сна. А потом – расчёты.

Кэтлин молча встала и вышла. Через три минуты вернулась с кофе – чёрным, горьким, в той же кружке, из которой не допила свой утренний.

Юн взял кружку. Кофе обжёг пальцы – он не заметил.

Он работал одиннадцать дней.

Одиннадцать дней расчётов, моделей, симуляций. Данные шовного мониторинга – терабайты, закрытые, которые он видел впервые – подтвердили то, что он подозревал: глубокие операции причинили осколку больше ущерба, чем считалось. Прорыв через третий порог в 2236-м – не «научный триумф», а удар кувалдой по фундаменту дома. Ускорение деградации совпадало с графиком операций: чем глубже люди заходили в швы, тем быстрее рушился осколок.

Данные Вэн – записи наложений, сенсорные логи, показания нейроинтерфейса – были скудными. Три секунды контакта с чем-то по ту сторону шва-7. Но даже в этих трёх секундах Юн увидел паттерн: чужая когерентность была не просто «другой». Она была структурированной. Организованной. Не случайный квантовый шум – направленная стабилизация, проведённая по иным принципам, чем человеческая, но с той же целью: удержать реальность от распада.

Это означало разум. Это означало цивилизацию. Это означало, что «озеро», которое он предлагал осушить, было обитаемым.

Юн записал это в отчёт. В разделе «Рекомендации» написал: «Данные указывают на высокую вероятность присутствия разумной жизни в соседнем осколке. Рекомендуется провести дополнительное исследование перед принятием решения о коллапсе.»

Он знал, что это ничего не изменит. Но написал.

Параллельно он рассчитывал механику коллапса. Формулы ложились одна за другой – красивые, безупречные, как всё, что он писал. Направленная декогеренция чужого осколка через точку максимального соприкосновения в глубоком шве. Устройство – теоретически – простое: когерентный генератор, перенастроенный на антифазу. Вместо стабилизации – дестабилизация. Вместо «выбора одной реальности» – «отмена выбора». Всего. Везде. Навсегда.

Юн смотрел на формулы и не видел математику. Он видел конец мира. Чужого мира. Мира, в котором кто-то жил, думал, боялся – точно так же, как он сам.

Его руки не дрожали. Руки учёного не дрожат. Дрожат потом, когда инструмент становится оружием.

На двенадцатый день – за два дня до событий в основном повествовании – Юн завершил расчёты. Итоговый документ: сорок три страницы, восемнадцать приложений, одна формула, от которой зависело всё.

Он отправил документ на «Кобальтовый» канал. Через час – вызов. Не Мейер, не контр-адмирал. Генерал-секретарь Земного Совета.

Разговор длился четыре минуты. Юн изложил суть: устройство направленного коллапса физически возможно, калибровка требует данных, получаемых на месте, в точке максимального соприкосновения осколков – то есть в глубоком шве, на пятом пороге или глубже. Навигатор класса «Глубина» – обязателен. Время операции – около сорока часов. Результат – необратимый коллапс соседнего осколка и стабилизация нашего.

Генерал-секретарь спросил одно: «Это сработает?»

Юн ответил: «По моим расчётам – да. Но расчёты не проверены в полевых условиях. Вероятность успеха – я бы оценил в восемьдесят пять процентов. Может быть, девяносто.»

Генерал-секретарь сказал: «Спасибо, доктор Юн. Ждите приказа.»

Связь оборвалась.

Юн сидел в своём кресле, в своей лаборатории, на станции «Ламарк», на орбите Земли, которая висела внизу – голубая, белая, зелёная, круглая, настоящая. Восемь с половиной миллиардов людей. Пятнадцать лет.

Он создал формулу. Он не предполагал, что это станет приказом.

Через шесть часов пришёл приказ.

Юн Сай – включён в состав оперативной группы. Задача: полевая калибровка устройства направленного коллапса. Место назначения: корвет «Порог», орбита Цереры. Навигационное обеспечение: Вэн Лира, класс «Глубина». Уровень классификации: «Кобальт». Отбытие: немедленно.

Юн прочитал приказ. Закрыл экран. Посмотрел на белую доску с формулами – своими формулами, красивыми, безупречными.

Он создал формулу.

Теперь ему дали кнопку.

Глава 4: Брифинг

Корвет «Порог», орбита Цереры. День 3.

Первой на борт поднялась Лира Вэн, и Рен понял, что фотографии врут.

Не в деталях – лицо было тем же: узкое, бледное, тёмные глаза, короткие волосы. Но фотография фиксировала поверхность, а человек, который прошёл через шлюз стыковочного узла и остановился на пороге корабля, был не поверхностью. Был глубиной.

Она стояла неподвижно – сумка на плече, руки вдоль тела – и смотрела на Рена. Не на него, понял он через секунду. Сквозь. Как будто между ними – не три метра коридора, а слой чего-то прозрачного, через который она привыкла смотреть и разучилась не смотреть. Её зрачки были чуть шире, чем полагалось при стандартном освещении стыковочного узла, и это придавало ей вид человека, вечно вглядывающегося в темноту.

– Командир Рен. – Голос – ровный, негромкий, без интонации. Констатация, не приветствие.

– Навигатор Вэн. Добро пожаловать на борт.

Она кивнула – коротко, экономно – и прошла мимо него в коридор. Не спросила, где каюта. Не спросила ничего. Корветы класса «Разлом» строились по единому проекту, и навигатор высшего класса знала расположение каждой переборки.

Рен смотрел ей вслед. Походка – ровная, но странная: она ставила ноги чуть осторожнее, чем требовалось, как человек, привыкший к полу, который может исчезнуть. Шестнадцать лет в швах. Тело помнит.

За ней – Юн Сай. Рен узнал его по досье: худой, высокий, с лицом, которое было бы красивым, если бы не выглядело таким измученным. Тёмные круги под глазами, нервные руки – пальцы перебирали ремень сумки, как чётки. Он вошёл и сразу начал говорить:

– Командир Рен, Юн Сай, научное сопровождение. Оборудование – в грузовом контейнере, шесть единиц, общий вес – сто двадцать килограммов, нам понадобится стабилизированное крепление в научном отсеке, желательно рядом с якорной разводкой, потому что часть оборудования чувствительна к когерентным флуктуациям и…

– Марко, – сказал Рен. – Наш инженер. Он вас встретит в научном отсеке и разместит оборудование.

– Хорошо. Отлично. – Юн остановился, как человек, чей двигатель на секунду заглох. Посмотрел на Рена – быстро, оценивающе. – Вы читали мой доклад?

– Читал резюме.

– Резюме – это… резюме не передаёт масштаб. Вам нужно увидеть данные. Кривую. Когда увидите кривую…

– На брифинге, – сказал Рен. – Через два часа. Конференц-отсек.

Юн открыл рот, закрыл. Кивнул. Прошёл в коридор, всё ещё перебирая ремень.

Третьей была Ая Кинтана. Невысокая женщина лет пятидесяти, с мягким лицом и руками хирурга – короткие ногти, сухая кожа, спокойные, точные движения. Она вошла, пожала Рену руку – крепко, по-деловому – и первое, что спросила:

– Где навигатор Вэн?

– Прошла в каюту. Четвёртый отсек.

Ая кивнула. Её глаза – тёплые, карие, с сеткой мелких морщин – на секунду стали другими: профессиональными, сканирующими, как у врача, который оценивает пациента ещё до того, как тот сядет на стул.

– Мне нужен доступ к медотсеку и к нейромониторинговому оборудованию. У вас на борту есть когерентный томограф?

– Стандартный, модель КТ-6.

– Подойдёт. Мне также понадобится канал прямой телеметрии от навигационного кресла к медпосту. Непрерывный. В реальном времени.

– Марко настроит.

– Спасибо, командир. – Она задержалась на секунду, глядя на него тем самым мягким, обволакивающим взглядом, который Рен уже видел у военных врачей – взглядом, в котором сочувствие и оценка смешиваются до неразличимости. – Вы хорошо выглядите. Для человека, которому предстоит то, что вам предстоит.

Рен не ответил. Ая улыбнулась – короткой, профессиональной улыбкой, означавшей «я не ждала ответа» – и прошла в коридор.

Последним – Вэй Чжан. Рен едва не пропустил его: мужчина вошёл тихо, без приветствия, без рукопожатия, и остановился у переборки, словно ожидая, что его пригласят. Среднего роста, худощавый, с лицом, которое было бы незапоминающимся, если бы не глаза. Глаза Вэй Чжана были глазами человека, который привык наблюдать и не привык к тому, чтобы наблюдали за ним: внимательные, неподвижные, чуть прищуренные, как у дешифровщика, читающего текст на чужом языке.

– Вэй Чжан, – сказал он. – Аналитика.

– Рен. Четвёртый отсек, каюта семь.

Вэй кивнул и ушёл. Бесшумно. Рен подумал, что на корабле с этим человеком будет неуютно – не потому что Вэй был неприятен, а потому что он был из тех людей, которых замечаешь только тогда, когда они уже смотрят на тебя.

Рен закрыл шлюз. Постоял секунду. Четыре человека – на его борту. Научная группа, навигатор, приказ уровня «Кобальт». Через два часа он узнает, зачем.

Он уже знал зачем. Но формально – ещё нет.

Конференц-отсек «Порога» был самой большой комнатой на корабле – и всё равно в нём было тесно. Овальный стол на восемь мест, экран на переборке, проектор голограмм в потолке, и стены – серые, матовые, близкие. Свет – приглушённый, как всегда на совещаниях: экран должен быть самым ярким объектом в комнате, чтобы глаза не уставали.

Рен сел во главе стола. Справа – Тамара, в лётной куртке, с планшетом, лицо – рабочее, сосредоточенное. Слева – Марко Дельгадо, инженер, который появился в дверях за минуту до начала, пахнущий машинным маслом и паяльной канифолью, с забинтованным мизинцем – Рен не стал спрашивать.

Напротив – научная группа. Юн – в центре, перед ним – планшет с презентацией, пальцы барабанят по столу. Ая – рядом, спокойная, руки сложены. Вэй – в углу, чуть отодвинувшись от стола, словно наблюдатель, а не участник.

Лира – последней. Вошла, села на ближайший свободный стул – у двери, максимально далеко от центра – и замерла. Руки – на коленях. Лицо – ничего. Глаза – те самые, чуть слишком широкие, смотрящие не на людей, а сквозь.

– Все здесь, – сказал Рен. – Доктор Юн, вам слово.

Юн встал. Не потому что нужно было – экран был виден всем – а потому что не мог сидеть. Рен видел это: человек, которого переполняет, которому нужно движение, чтобы думать, чтобы говорить, чтобы не взорваться.

– Я начну с графика, – сказал Юн, и его палец коснулся планшета.

Экран вспыхнул. Синий график на чёрном фоне – единственный яркий источник света в полутёмном отсеке. Кривая. Ось времени, ось когерентности. Лица вокруг стола – подсвеченные снизу, как на сеансе у костра – повернулись к экрану.

– Индекс макрокогерентности нашего осколка. Шестьдесят два года мониторинга. Двенадцать тысяч датчиков. Данные надёжные. – Юн говорил быстро, проглатывая окончания, как будто слова не успевали за мыслями. – До прошлого года мы считали, что деградация линейная. Ноль-один процента в год. Горизонт критического порога – двести двадцать лет. Проблема будущих поколений.

Он ткнул в экран. Кривая увеличилась. Последние семь лет – участок, на котором синяя линия отрывалась от пунктирной прямой и загибалась вниз.

– Она не линейная. Она экспоненциальная. Обратная связь: каждый вход в шов расшатывает когерентность, расшатанная когерентность облегчает следующий вход, следующий вход расшатывает сильнее. Снежный ком.

– Цифры, – сказал Рен.

Юн посмотрел на него. Потом на экран. Потом – снова на Рена.

– Пятнадцать лет. Плюс-минус три. До критического порога – индекс восемьсот. Ниже восьмисот – макроскопические квантовые эффекты. Физические константы начнут флуктуировать. Электроника. Химия. Биология. Всё.

Тишина.

Рен слышал, как гудит вентиляция. Как Тамара рядом перестала дышать – на секунду, на две – и снова вдохнула, медленно, через нос. Как Марко за его спиной сказал что-то себе под нос – тихо, нечленораздельно, похоже на ругательство.

– Пятнадцать лет, – повторил Рен. Не вопрос. Подтверждение. Голос – ровный, тихий, командный.

– При сохранении текущего режима шовных операций. Если прекратить все операции полностью – горизонт сдвигается до тридцати-сорока лет. Но деградация уже самоподдерживающаяся. Прекращение операций замедляет, не останавливает.

– Дальше.

Юн переключил слайд. Новая схема – две фигуры, похожие на мыльные пузыри, соприкасающиеся краями. Одна – помечена «наш осколок». Вторая – «соседний».

– Когерентность – не вещество, но ведёт себя как ресурс. Каждый осколок поддерживается наблюдателями – разумными существами внутри него. Наш осколок теряет когерентность. Единственный способ компенсировать потерю – приток извне. Из соседнего осколка.

– Приток – как? – Тамара. Её голос был жёстче, чем обычно.

– Направленный коллапс. Мы разрушаем когерентную структуру соседнего осколка и перенаправляем высвободившуюся когерентность в наш. – Юн говорил ровно, как лектор, излагающий материал, который знает наизусть. Но его пальцы на столе – барабанили. – Устройство – когерентный генератор, перенастроенный на антифазу. Вместо стабилизации – дестабилизация. Оно должно быть активировано в точке максимального соприкосновения осколков. Глубокий шов. Пятый порог или глубже.

– Что значит «разрушаем когерентную структуру»? – Тамара. Она смотрела на Юна так, как смотрят пилоты на инженеров, объясняющих, почему двигатель должен работать: с профессиональным недоверием.

– Это значит – всё в соседнем осколке перестаёт быть определённым, – сказал Юн. И замолчал.

Молчание длилось три секунды. Рен считал.

– Всё, – повторила Тамара. – Включая тех, кто там живёт.

Юн не ответил. Его глаза метнулись к планшету, потом к экрану, потом – в угол комнаты, где сидел Вэй Чжан. Вэй не двигался. Смотрел на экран с выражением человека, который читает приговор.

– Доктор Юн, – сказал Рен. Тихо. – Включая тех, кто там живёт?

– Если в соседнем осколке есть наблюдатели – разумные существа – да. Коллапс уничтожит всё. Материю, энергию, информацию. Всё.

– Если, – сказал Вэй Чжан. Первое слово, которое он произнёс на борту в присутствии группы. Тихое, задумчивое, с длинной паузой перед ним. – Если есть наблюдатели. Мы это знаем?

Юн открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Лиру.

Лира сидела у двери. Руки – на коленях. Лицо – ничего. Она не двигалась с начала брифинга. Рен смотрел на неё и думал: человек или инструмент? Где граница? Кто решает?

– Навигатор Вэн, – сказал Рен. – Шов-7. Ваш отчёт.

Лира подняла голову. Не резко – медленно, как будто поворачивала что-то тяжёлое.

– Я видела структуру, – сказала она. Голос – метроном. Каждое слово – отдельно, точно, на своём месте. – За три-четыре секунды до закрытия шва. Наложение. Не мерцание, не помехи. Организованная геометрия. Углы, поверхности, паттерны. Не хаотичные.

– Можете описать подробнее? – Вэй. Он подался вперёд – впервые за весь брифинг.

Лира помолчала. Секунда. Две. Рен видел, как она искала слова – не потому что не знала, что сказать, а потому что язык не вмещал то, что она видела.

– Углы, которых не бывает в нашей геометрии. Поверхности – вогнутые и выпуклые одновременно. Не ошибка восприятия – другая система. Как если бы кто-то строил из элементов, которые не существуют в нашей физике, но подчиняются другой.

– Это было организовано? – Вэй.

– Оно было намеренно.

Тишина. Свет экрана – синий – лежал на лицах. Юн смотрел в стол. Ая смотрела на Лиру – тем самым врачебным взглядом, одновременно мягким и препарирующим. Тамара – на Рена. Марко – на свои руки.

– Намеренно – значит, кто-то построил, – сказал Вэй. – Кто-то с другой стороны шва создал структуру. Стабилизированную по другим когерентным принципам. Это не природный объект. Это – артефакт.

– Или существо, – сказала Лира. – Я не уверена, что они различают.

Рен поднял руку. Жест – короткий, командный. Разговор остановился.

– Резюме, – сказал он. – Наш осколок деградирует. Пятнадцать лет. Единственный способ компенсации – коллапс соседнего осколка. В соседнем осколке – признаки разумной жизни. Задание – доставить устройство коллапса в глубокий шов, откалибровать и активировать. Навигация – навигатор Вэн. Калибровка – доктор Юн. Время операции – сорок часов в шве. Сорок семь человек на борту. Вопросы?

Он задал это так, как задавал всегда: ровно, деловито, с паузой в конце. Не приглашение к дискуссии – формальность. Он ожидал тишины.

– У меня вопрос, – сказала Тамара. – Устройство коллапса. Это – оружие?

Юн дёрнулся. Не всем телом – плечами, как от удара.

– Это когерентный генератор, перенастроенный на…

– Это оружие, – сказала Тамара. – Да или нет.

Юн посмотрел на неё. Потом на Рена. Потом – на свои руки.

– Да, – сказал он. – Это оружие.

– Оружие геноцида, – сказала Тамара. Без эмоций. Констатация.

Юн не ответил.

– Доктор Юн, – сказал Рен. – Продолжайте. Коридоры миссии.

Юн переключил слайд. Схема маршрута – вход в шов через точку, обозначенную на орбите Цереры, проникновение на глубину пятого порога, движение к точке максимального соприкосновения осколков.

– Оптимальный маршрут: вход через шов-7, он ближайший к точке соприкосновения. Проникновение – через второй, третий, четвёртый пороги, каждый – зона возрастающей нестабильности. На пятом пороге – точка активации. Расстояние – примерно тридцать часов хода на маневровых в шовных условиях. С учётом навигации и непредвиденных задержек – общее время в шве: тридцать пять-сорок часов.

– Сорок часов, – сказала Ая. Она произнесла это мягко, почти задумчиво, но что-то в её интонации заставило Рена повернуть голову. Ая смотрела не на экран – на Лиру. – Сорок часов непрерывной навигации на глубине пятого порога.

Лира не пошевелилась.

– Навигатор класса «Глубина» – единственный, кто способен провести корабль через пятый порог, – сказал Юн. – Автоматика слепа. Нужен живой разум, способный чувствовать топографию шва и делать выбор – какую версию реальности принять – в каждый момент времени.

– Я понимаю, как работает навигация, – сказала Ая. Голос оставался мягким, но в нём появился металл – тонкий, едва слышный, как нож под шёлком. – Мой вопрос – о ресурсе.

Юн замолчал.

– Сорок часов – это рабочий ресурс навигатора Вэн, – продолжила Ая. – Не один рейс. Суммарный остаточный ресурс. Кумулятивный. Всё, что у неё осталось.

Рен посмотрел на Лиру. Она сидела так же – руки на коленях, лицо без выражения. Но что-то в линии её плеч – едва уловимое напряжение, как у натянутой струны – сказало ему, что она знает. Давно знает.

– Это так? – спросил Рен. Обращаясь к Лире.

Лира посмотрела на него. На этот раз – не сквозь. На.

– Да, – сказала она. – Сорок часов. Может быть, тридцать восемь. Может, сорок два. Зависит от глубины и интенсивности наложений.

– После сорока часов?

– После – необратимая потеря целостности восприятия. Расслоение станет постоянным.

Она сказала это тем же ровным голосом, которым говорила «шов сужается» и «не смотрите на стену». Навигационная команда. Информация, не эмоция.

Рен видел, как Тамара рядом стиснула челюсти. Как Марко за его спиной тихо ругнулся – одно слово, короткое, непечатное. Как Вэй Чжан в углу закрыл глаза на секунду.

Юн стоял у экрана. Его лицо – виноватое. Виноватое, потому что он создал формулу, которая требовала навигатора на последнем ходу, и формула была безупречной, и навигатор – единственной, и альтернативы – не было.

– Продолжайте, – сказал Рен.

Юн продолжил. Детали миссии: порядок проникновения, распределение якорей по отсекам, протоколы связи (нет связи – полная автономия после входа), протоколы эвакуации (невозможно – точка невозврата через два часа после входа, возвращение за пределами ресурса навигатора). Устройство коллапса – доставлено в грузовом контейнере, требует полевой калибровки в точке активации, калибровка – четыре-шесть часов, оператор – Юн лично.

Рен слушал. Записывал. Задавал вопросы – короткие, конкретные, о вещах, которые убивают: расход ресурса якорей на пятом пороге (вдвое быстрее штатного), гравитационные флуктуации (непредсказуемые, вектор может измениться за секунды), когерентный фон (враждебный, давящий, кумулятивный эффект на экипаж).

– Потери, – сказал Рен, когда Юн замолчал.

– Что?

– Прогнозируемые потери. Экипажа.

Юн облизнул губы. Посмотрел на Рена, на Тамару, снова на Рена.

– Я не военный. Я не могу…

– Прогнозируемые потери по вашей модели. Исходя из скорости деградации якорей, времени в шве, количества людей на борту.

Юн молчал три секунды. Рен ждал.

– При оптимальном сценарии – потеря одного-двух якорей. Это один-два отсека. Если в каждом отсеке – шесть-восемь человек…

– До шестнадцати, – сказал Рен. – При оптимальном.

– При оптимальном.

– А при неоптимальном?

Юн не ответил. Рен не настаивал. Ответ был в тишине – в том, как Юн отвёл глаза, в том, как его пальцы перестали барабанить и легли на стол плашмя.

Рен повернулся к Тамаре.

– Маршрут.

– Просчитаю к утру, – сказала Тамара. Её голос был ровным, профессиональным, и только стук её пальцев по столу – ритмичный, нервный, единственная привычка, которую она не контролировала – выдавал то, что было внутри.

– Окно входа?

– Шов-7 стабилен в ближайшие трое суток. После – начнёт схлопываться, как в прошлый раз. Если идём – идём в течение сорока восьми часов.

– Экипаж?

– Брифинг для старшего состава – сегодня вечером. Общий – завтра утром. Новички… – Тамара осеклась. Посмотрела на Рена. – Двенадцать человек, ни один не был глубже второго порога. Мы ведём их на пятый.

– Я знаю.

– Они не подготовлены.

– Я знаю.

Тамара замолчала. Её пальцы стучали по столу. Рен дал ей три секунды – не по доброте, а потому что она заслуживала этих трёх секунд.

– Ещё вопросы?

Вэй Чжан поднял руку – осторожно, как студент на лекции.

– Аналитик, – сказал Рен.

– Я хочу уточнить. – Вэй говорил медленно, подбирая слова, с длинными паузами между фразами. – Навигатор Вэн зафиксировала организованную структуру в соседнем осколке. Доктор Юн допускает наличие разумной жизни. Если мы активируем устройство коллапса – мы уничтожим эту жизнь. Мой вопрос: рассматривалась ли альтернатива коллапсу?

Рен посмотрел на Юна.

– Альтернативы нет, – сказал Юн. Быстро. Слишком быстро – как заученный ответ, который он повторял себе, чтобы поверить. – Прекращение шовных операций замедляет, но не останавливает деградацию. Обратная связь запущена. Единственный способ компенсировать потерю когерентности – приток извне. Единственный источник – соседний осколок.