Порог когерентности

И теперь – приказ уровня «Кобальт», научная группа, навигатор-легенда на последнем ходу, глубокий шов, порог 5+.

Рен стоял у иллюминатора и смотрел на звёзды, которые были стабильными, когерентными и реальными. Пока.

Он закрыл заглушку. Вернулся к рабочей станции. Открыл командный журнал.

Запись: «Получен приказ уровня КОБАЛЬТ. Подготовка к приёму научной группы (4 чел.) и навигатора высшего класса. Отход – ориентировочно через 96 часов. Профиль миссии – глубокий шов. Детали – по прибытии группы. Начата подготовка корабля.»

Он перечитал. Сухо. Точно. Ничего лишнего. Как всё, что он писал.

Под записью – автоматическая строка: «Командир: Рен Д. А., кап. 2 р.» Дата. Время.

Рен закрыл журнал. Встал. Вышел из командного отсека.

Коридор пах новой краской. Через час он перестанет замечать. Через сутки забудет.

Он шёл к себе – каюта командира, четвёртый отсек, три метра на два, койка, стол, экран, ничего лишнего – и думал о том, что через четыре дня его корабль уйдёт в шов, из которого никто не возвращался, с навигатором, которая вернётся – если вернётся – не целой.

И ему – вести этих людей. Принимать решения. Выбирать.

Рен остановился у двери каюты. Приложил ладонь к замку. Дверь отъехала.

На столе – личный планшет. Он оставил его здесь, когда начинал обход. Нет – он носил его в кармане, и только что убрал. Или – оставил утром, перед обходом?

Не имеет значения. Двадцать три имени никуда не денутся. Ни из файла, ни из головы.

Рен сел за стол. Активировал командный экран. Начал составлять список: подготовка корабля к глубокому шву, позиция за позицией.

Марко – блоки конденсаторов, замена или модификация. Тамара – расписание вахт, ориентация новичков, проверка навигационного оборудования. Жизнеобеспечение – запас на шестьдесят суток, перепроверить. Медотсек – расширенный комплект когерентной терапии, запросить у Цереры. Арсенальный – три расшивателя, полный заряд, контроль стабильности.

Каюты для научной группы. Отдельная каюта для навигатора – ближе к навигационному отсеку, стандарт для класса «Глубина»: усиленная звукоизоляция, индивидуальный контроль освещения, прямой канал к медотсеку. Навигаторы высшего класса живут в тишине и полутьме – не из каприза, а потому что после многих лет шовной работы их сенсорный порог снижается, и обычный свет кажется слишком ярким, обычный шум – слишком громким, обычная реальность – слишком плотной.

Рен составлял список. Позиция за позицией. Руки не дрожали. Голос – если бы он говорил вслух – был бы ровным.

Потом он остановился. Перечитал последнюю строку:

Навигатор: Вэн Л. Каюта 4-7. Допуск: порог 5+.

Он знал её имя. Знал её рекорд. Знал, как близко она к порогу – по засекреченным данным, которые были засекречены, потому что были плохими.

И он знал, что значит «порог 5+» в приказе уровня «Кобальт». Это значит, что командование отправляет лучшего навигатора поколения в место, из которого её рассудок не вернётся. И что кто-то – наверху, за столом, в кабинете, где пахнет не краской и не рециркулированным воздухом, а кофе и бумагой – решил, что это приемлемая цена.

Рен закрыл экран. Лёг на койку. Закрыл глаза.

Через четыре часа – подъём. Через четверо суток – отход.

Краска пахла неправильно. Через час он перестанет замечать.

Глава 3: Данные

Исследовательская станция «Ламарк», орбита Земли. За четырнадцать дней до основных событий.

Кривая не должна была загибаться.

Юн Сай смотрел на экран, и экран смотрел на него – холодным синим светом, графиком, который занимал две трети монитора. Ось X – время, от 2185 года до сегодняшнего дня, шестьдесят два года данных. Ось Y – индекс макрокогерентности, безразмерная величина, введённая Танакой и Бергстрём в 2194-м, определяющая, насколько хорошо физические константы осколка согласованы друг с другом. Тысяча – идеальная когерентность. Ноль – квантовый хаос.

На 2185-й – стартовая точка мониторинга – индекс составлял 997,4. Практически идеальная реальность. Физические константы согласованы, причинно-следственные связи безупречны, время течёт в одном направлении, и если ты бросаешь камень – он падает вниз, всегда, без вариантов.

На текущий год – 991,2.

Шесть целых и две десятых пункта за шестьдесят два года. Не много. Не мало. Прогноз, который Юн обновлял дважды в год для отчёта в научный совет ОКФ, стабильно показывал: при сохранении текущей скорости деградации критический порог – восемьсот пунктов, ниже которого макроскопические квантовые эффекты начнут проявляться на бытовом уровне – будет достигнут через двести двадцать лет. Плюс-минус тридцать. Горизонт планирования. Проблема будущих поколений. Не наша.

Но кривая загибалась.

Юн заметил это три дня назад, когда запустил рутинный анализ свежих данных с мониторинговой сети – двенадцати тысяч датчиков, расставленных по всей Солнечной системе, от Меркурия до облака Оорта, каждый из которых каждый час замерял локальный индекс когерентности и отправлял данные на «Ламарк». Данные были чистые – Юн проверял автоматику ежемесячно – и модель, поглотив свежую порцию, выдала кривую.

Кривую, которая загибалась.

Не линейно – экспоненциально. Разница была крошечной на шкале шестидесяти двух лет: линейная и экспоненциальная кривые почти совпадали, как два волоса, лежащие рядом на белой бумаге. Но если продлить их в будущее – волосы расходились. Линейная говорила: двести двадцать лет. Экспоненциальная говорила другое.

Юн продлил.

И три дня не спал.

Сейчас, в четвёртый день, он сидел в своей лаборатории на станции «Ламарк» – маленькой комнате с тремя экранами, одним креслом и хроническим запахом зелёного чая, который он пил литрами – и проверял модель в третий раз. Не потому что сомневался в математике. Потому что сомневался в своей способности не ошибиться после трёх суток без сна.

– Проблема в том, – сказал он вслух, обращаясь к экрану, потому что обращаться было больше не к кому – четыре часа утра, станция спала, – проблема в том, что линейная аппроксимация работала только потому, что мы наблюдали слишком короткий участок. Шестьдесят два года. Для экспоненты в начальной фазе – это ничто. Ты не отличишь прямую от экспоненты, если смотришь на первые два процента кривой.

Экран не ответил.

– Но вот данные за последние семь лет. – Он выделил участок кривой, увеличил. – Семь лет, с момента прорыва через третий порог. Скорость деградации – не ноль-одна процента в год, как в модели Бергстрём. Ноль-три. Потом ноль-пять. Потом – за последний год – ноль-семь. Видишь?

Экран видел. На увеличенном участке загиб был очевиден, как перелом кости на рентгене: кривая отрывалась от линейного прогноза и уходила вниз, всё круче, всё быстрее.

Юн подобрал ноги – привычка с аспирантуры, когда он думал, скрестив ноги в кресле, как неряшливый Будда – и взял стилус. Белая доска на стене рядом с экраном уже была исписана: уравнения, стрелки, обведённые числа, три зачёркнутых подхода и один, обведённый дважды.

Модель была простой – и в этом была проблема. Простые модели либо гениальны, либо ошибочны, и Юн не знал, к какой категории относится его. Идея: когерентность осколка – не постоянная величина, а динамическая система с обратной связью. Каждое вторжение в шов – каждая экспедиция, каждый якорь, каждый навигатор – не просто «царапает» границу осколка, а снижает его способность к самовосстановлению. Как иммунная система: каждая инфекция ослабляет защиту, и следующая инфекция проникает глубже.

Шестьдесят два года шовных операций. Сотни экспедиций. Тысячи часов работы якорей на границе. И с каждым годом – операции глубже, якоря мощнее, время в швах – дольше. Осколок терял когерентность не потому, что кто-то его атаковал – потому, что люди методично, десятилетиями, расшатывали ткань собственной реальности.

Юн записал уравнение на доске. Посмотрел. Зачеркнул коэффициент, поставил другой. Посмотрел снова. Вернул первый.

– Если я правильно интерпретирую динамику обратной связи, – бормотал он, стилус стучал по доске, – а я должен быть правильно, потому что две независимые группы данных дают один результат – если правильно, то скорость деградации зависит не от текущего значения когерентности, а от его интеграла по времени. Кумулятивная нагрузка. Не сколько сейчас – сколько за всю историю.

Он повернулся к экрану. Набрал параметры. Запустил расчёт.

Машина считала двенадцать секунд – долго для вычислительного кластера «Ламарка», который ворочал петабайтами мониторинговых данных и обычно справлялся за миллисекунды. Двенадцать секунд означали, что модель тяжёлая, многослойная, с рекурсивными петлями.

Результат появился на экране. Одно число.

Юн смотрел на него.

Потом посмотрел на свои руки. Левая рука сжимала стилус так, что побелели кончики пальцев – средний и указательный. Он не замечал этого. Не знал, как давно сжимает. Может, минуту. Может, час.

Он положил стилус. Разжал пальцы. Кровь хлынула обратно, и пальцы заныли – тупая, пульсирующая боль.

Число на экране: 14,7.

Четырнадцать целых и семь десятых года до критического порога.

Не двести двадцать. Не сто. Не пятьдесят.

Четырнадцать.

Юн встал. Сел. Встал снова. Прошёлся по лаборатории – четыре шага к двери, четыре обратно, как в камере, – и его рот работал сам, без участия воли: слова, обрывки фраз, числа, формулы, произносимые вслух, потому что если он перестанет говорить, ему придётся думать о том, что означает это число.

– Диапазон неопределённости. Нижняя граница – двенадцать лет, верхняя – восемнадцать. Медиана – пятнадцать. Это при условии сохранения текущего режима шовных операций. Если увеличить – быстрее. Если прекратить полностью – может быть, замедлится, но обратная связь уже запущена, деградация самоподдерживающаяся, как – как – как лавина. Снежок уже катится, и не важно, бросил ты второй или нет.

Он остановился. Глубоко вдохнул. Воздух «Ламарка» – рециркулированный, стерильный, с привкусом ионизации – заполнил лёгкие. Обычный воздух. Обычная реальность. Обычный мир.

Через четырнадцать лет этот воздух начнёт вести себя непредсказуемо. Не весь и не везде – деградация будет неравномерной, пятнистой, как плесень, – но в самых «тонких» местах, ближе к швам, физические константы начнут флуктуировать. Скорость света – колебаться. Постоянная Планка – дрейфовать. Гравитационная постоянная – плыть. Для человеческого тела, для биохимии, для электроники это будет означать хаос. Не мгновенный коллапс – медленное, тошнотворное распадание привычного мира. Реальность начнёт мерцать. Как якорь ниже сорока процентов: то есть, то нет.

Юн сел в кресло. Закрыл лицо ладонями. Побелевшие пальцы пахли стилусом – пластик и металл.

Он – теоретик. Бывший теоретик, ставший полевым физиком после того, как его модели – именно его, не чьи-то – предсказали первые признаки деградации осколка. Четыре года назад он опубликовал статью, которую разгромили на трёх конференциях: «Кумулятивная нагрузка шовных операций: модель самоподдерживающейся декогеренции». Один рецензент написал, что его расчёты «основаны на непроверяемых допущениях и граничат с паникёрством». Другой – что «модель интересна теоретически, но практические импликации явно завышены». Третий – вежливо предположил, что Юн путает корреляцию с каузацией.

Через год ОКФ засекретил его данные, потому что мониторинговая сеть начала подтверждать его модель. Ещё через полгода – предложили должность ведущего научного консультанта. Юн согласился. Не из тщеславия – из страха. Он создал модель, которая показывала, что мир рушится, и он хотел быть рядом с данными, когда это произойдёт. Чтобы видеть. Чтобы считать. Чтобы – может быть – найти ошибку.

Ошибки не было. Три проверки за три ночи – и модель стояла.

Юн убрал руки от лица. Посмотрел на часы: 04:47. Через три часа – начало рабочего дня на «Ламарке». Через три часа в лабораторию придёт Кэтлин Ли, его ассистентка, и через пять минут увидит график на экране и поймёт.

Юн должен был сделать одно из двух: либо перепроверить в четвёртый раз, либо подготовить доклад.

Он выбрал оба.

Четвёртая проверка заняла сорок минут. Он изменил модель – ввёл дополнительный параметр, о котором не думал раньше: эффект наблюдения. Человеческое сознание стабилизирует осколок – это основа когерентной физики, аксиома, от которой строится всё остальное. Живой разум «кристаллизует» квантовую неопределённость в конкретную реальность. Восемь миллиардов человек на Земле и ещё полмиллиарда в космосе – восемь с половиной миллиардов наблюдателей, непрерывно «выбирающих» одну версию реальности из бесконечного множества. Это должно компенсировать деградацию. Хотя бы частично.

Он ввёл параметр. Запустил модель.

Результат: 16,1 года.

На полтора года больше. Эффект наблюдения – есть, но мал. Восемь миллиардов сознаний не могут конкурировать с шестьюдесятью двумя годами кумулятивного повреждения. Как восемь миллиардов людей с вёдрами против прорвавшейся плотины: каждый черпает, но вода всё равно прибывает.

Юн закрыл модель. Открыл шаблон доклада. Посмотрел на пустую страницу.

– Ладно, – сказал он. – Ладно.

Он начал писать. Руки на клавиатуре – длинные пальцы, тонкие запястья, привычка пианиста, хотя он никогда не играл на фортепиано – двигались быстро, но текст шёл тяжело. Юн умел писать формулы – они были красивые, точные, самодостаточные. Текст требовал другого: объяснений, контекста, импликаций. Текст требовал сказать словами то, что формулы говорили числами: мы умираем.

Не «мы» как люди на станции. «Мы» как вид. Как реальность. Как всё.

Он писал до семи утра. Потом выпил остывший чай – горький, перестоявший – и перечитал.

Доклад был на четыре страницы. Сухой, фактический, с тремя графиками и двумя таблицами. Выводы – в последнем абзаце, три предложения. Юн перечитал их дважды и понял, что написал их не на английском, как весь остальной доклад, а на мандарине. Он не заметил, когда переключился.

Перевёл. Перечитал перевод. То же самое – но на английском звучало тише. На мандарине – как приговор.

В 07:15 в лабораторию вошла Кэтлин Ли – невысокая, стриженая, с кружкой кофе в одной руке и планшетом в другой. Она была хорошим ассистентом: быстрая, точная, с интуицией, которая компенсировала отсутствие Юнова таланта к паттернам. Ей было тридцать два, она защитила диссертацию по квантовой декогеренции макроскопических систем и хотела стать профессором на Земле. У неё была кошка по имени Шрёдингер – Юн считал это пошлым, но молчал.

Кэтлин поставила кофе на стол, посмотрела на Юна, посмотрела на экран.

– Ты не ложился.

– Нет.

– Это то, что я думаю?

– Зависит от того, что ты думаешь.

Кэтлин подошла ближе. Её глаза – карие, быстрые – сканировали график. Лицо менялось: профессиональный интерес, сосредоточенность, лёгкий наклон головы – и потом, когда взгляд дошёл до экстраполированной кривой, до места, где синяя линия уходила в красную зону, – лицо остановилось. Замерло, как фотография.

– Это не может быть правильно, – сказала она.

– Я проверил четыре раза.

– Четыре раза за три дня? Юн, ты должен был…

– Я должен был, знаю. Я знаю, что я должен. Но дело в том, что модель устойчива. Я менял параметры, вводил поправки на эффект наблюдения, на сезонные флуктуации солнечной активности, на – на всё, на что мог придумать поправки. Результат плавает в диапазоне двенадцать-восемнадцать лет. Медиана – пятнадцать. Плюс-минус три.

Кэтлин смотрела на экран. Кофе в её руке остывал.

– Линейная модель Бергстрём…

– Линейная модель работает на коротком участке. – Юн перебил сам себя – он всегда перебивал, не из грубости, а потому что мысли двигались быстрее, чем разговор. – Аналогия: ты стоишь на прямой дороге и видишь горизонт. Дорога выглядит прямой. Но Земля круглая – и если пойдёшь достаточно далеко, дорога загнётся вниз. Шестьдесят два года – это первые сто метров. Мы думали, что дорога прямая. Она не прямая.

– Но обратная связь…

– Именно. Обратная связь. Каждый вход в шов снижает когерентность осколка. Сниженная когерентность делает швы шире, проницаемее, доступнее. Более доступные швы – больше операций. Больше операций – ещё ниже когерентность. Замкнутый цикл, самоусиливающийся, с экспоненциальным нарастанием. Снежный ком.

Кэтлин поставила кружку. Медленно. Чтобы не расплескать.

– Кто-нибудь ещё это видел?

– Нет. Ты – первая.

– Юн.

– Знаю.

– Это нужно показать совету.

– Знаю.

– Сегодня.

Он посмотрел на неё. Потом на экран. Кривая висела на мониторе – синяя, плавная, уходящая вниз, как лыжный трамплин: долгий пологий разгон и резкий обрыв в конце.

– Я написал доклад.

Кэтлин взяла его планшет, прочитала. Молча. Юн наблюдал за её лицом – профессиональная деформация: он читал паттерны не только в данных, но и в людях. Кэтлин была умной и быстрой, и её лицо прошло через все стадии за четыре минуты чтения: понимание, шок, отрицание, возврат к пониманию, принятие.

– Ты уверен? – спросила она, и Юн услышал в её голосе то, чего не ожидал: не страх и не сомнение, а надежду на то, что он ошибся. Надежду, которую она знала ложной, но не могла не испытывать.

– Модель устойчива. Данные чистые. Я перебрал все источники систематической ошибки, которые пришли в голову. Если я что-то упустил – покажи, я буду рад. Серьёзно, Кэтлин. Я буду очень рад ошибиться.

Она не показала. Она молча села за соседний терминал и начала свою проверку – три часа, другая методология, другой набор допущений. В десять утра она повернулась к нему с лицом, которое ничего не выражало, потому что выражать было нечего.

– Шестнадцать лет. У меня получилось шестнадцать.

Разница в год – внутри диапазона неопределённости. Две независимые модели, два результата, одно заключение.

Юн кивнул.

– Звоню Мейеру, – сказала Кэтлин.

Директор «Ламарка» Клаус Мейер – грузный, лысый, с голосом, который привык отдавать распоряжения и не привык к тому, чтобы распоряжения не помогали – появился в лаборатории через двадцать минут. За ним – заместитель по науке Сато, начальник аналитического отдела Вернер, и – Юн не ожидал – представитель стратегического командования ОКФ, женщина в тёмно-синем, с нашивкой контр-адмирала, чьё имя Юн не запомнил и запоминать не хотел.

Он представил данные. Тот же график. Та же кривая. Те же числа.

Мейер слушал молча, сложив руки на животе. Сато делала пометки. Вернер смотрел на экран так, будто экран его оскорбил. Контр-адмирал не двигалась.

Когда Юн закончил, в лаборатории было тихо – та тишина, которая случается, когда несколько умных людей одновременно пытаются найти слова для невозможного.

– Перепроверка? – спросил Мейер.

– Четырежды. Плюс независимая проверка доктора Ли.

– Датчики?

– Калиброваны по графику. Последняя калибровка – восемь дней назад. Я могу запустить внеплановую, но это займёт трое суток, и – если позволите – я не думаю, что проблема в датчиках.

– Почему?

– Потому что нелинейность видна не только в общем тренде, но и в локальных данных. Станции мониторинга на Марсе, на Церере, в поясе Койпера – все показывают один паттерн. Ускорение деградации. Если это ошибка датчиков, то одинаковая ошибка одновременно в двенадцати тысячах независимых устройств.

Тишина.

– Сколько? – спросила контр-адмирал. Первое слово, которое она произнесла.

Юн посмотрел на неё. Лицо – неподвижное, глаза – холодные, руки – сложены перед собой на столе, как замок.

– Пятнадцать лет. Плюс-минус три.

– До чего?

– До критической потери макрокогерентности. Индекс ниже восьмисот. Практически это означает – квантовые эффекты на макроуровне. Флуктуации физических констант, заметные невооружённым глазом. Электроника выходит из строя. Химические реакции становятся непредсказуемыми. Биологические процессы… – Юн замолчал. – Тело человека – это химия. Химия зависит от стабильности физических констант. Если константы начнут флуктуировать…

– Я поняла, – сказала контр-адмирал.

Юн замолчал.

– Можно это остановить? – Мейер. Его голос – ровный, но руки, сложенные на животе, побелели в суставах.

Юн стоял у экрана. За его спиной – кривая, уходящая в красную зону. Перед ним – четыре лица, каждое из которых ждало ответа, который у него не было.

– Прекращение шовных операций замедлит деградацию. Но не остановит. Обратная связь уже запущена – процесс самоподдерживающийся. Даже если мы сегодня закроем все швы, полностью прекратим любое вмешательство – модель показывает замедление, но не остановку. Горизонт сдвигается на тридцать-сорок лет. Это больше, но это не решение.

– А что – решение? – Контр-адмирал.

Юн облизнул губы. Рот был сухим – три дня на чае и без сна. Он знал, что сейчас скажет то, о чём думал последние двенадцать часов, и что эти слова – теоретические, непроверенные, возможно ошибочные – превратятся во что-то, что он не сможет контролировать.

– Есть теоретическая возможность, – сказал он. – Если деградация вызвана кумулятивной потерей когерентности, то – опять же, чисто теоретически – можно её компенсировать за счёт… притока когерентности извне.

– Извне? – Сато подняла голову от планшета.

– Извне нашего осколка. Каждый осколок – это замкнутая когерентная система. Но если бы существовал способ… – Юн перебил сам себя, потому что новая мысль обогнала предыдущую, – нет, подождите, тут надо чётко. Проблема в том, что когерентность – это не вещество. Её нельзя перелить из ведра в ведро. Но можно – теоретически – провести направленный коллапс соседнего осколка таким образом, чтобы его когерентность… не перетекла, а – wǒ gāi zěnme shuō – перераспределилась. Влилась в наш осколок. Компенсировала потерю.

– Соседний осколок, – повторила контр-адмирал.

– Да. Мы знаем, что они существуют. Швы – это границы между ними. Мы ходим по границам шестьдесят два года. Если за границей есть осколок – а наши данные однозначно указывают, что есть, – то его когерентность можно использовать.

– «Использовать» – это как?

Юн молчал секунду. Две. Слова, которые он должен был произнести, сопротивлялись – не потому что были технически сложными, а потому что были морально невозможными.

– Коллапсировать, – сказал он. – Схлопнуть когерентность соседнего осколка в нашу пользу. Направленная декогеренция: мы разрушаем структуру соседнего осколка, и высвободившаяся когерентность стабилизирует наш.

Тишина.

Юн продолжал, потому что тишина была страшнее слов:

– Аналогия – грубая, но рабочая: два озера, соединённые подземным каналом. Наше пересыхает. Мы можем открыть канал и слить второе озеро в наше. Но второе озеро при этом перестанет существовать.

– Вместе со всем, что в нём, – сказала Кэтлин. Она сидела за своим терминалом и до этого момента молчала. Её голос – тихий, ровный, очень контролируемый – прозвучал как скальпель в ватной тишине.

– Вместе со всем, что в нём, – повторил Юн. – Да.

Контр-адмирал смотрела на него. Её лицо не изменилось – ни на градус, ни на миллиметр. Профессиональная маска, за которой Юн не мог прочитать ничего.

– Доктор Юн. Вы описываете теоретическую возможность. Насколько она осуществима?

– Я… не знаю. Это требует расчётов, которых я ещё не делал. Теория позволяет – математика сходится, но инженерная реализация…

– Вы можете эти расчёты провести?

– Да. Мне понадобится время, данные о структуре соседнего осколка – которых у нас нет или почти нет – и…

– Данные о структуре соседнего осколка, – сказала контр-адмирал, и её голос едва заметно изменился – стал на полтона ниже, – могут быть получены. Навигатор Вэн зафиксировала аномалию в шве-7 двенадцать часов назад. Объект, стабилизированный извне. Не человеческий.

Юн замер.

Лаборатория, экран, кривая, четыре лица – всё осталось на месте. Но что-то сдвинулось – не в пространстве, а в масштабе. Секунду назад он говорил о теории, о модели, о числах. Теперь – о реальности. Там, в шве-7, было что-то. Кто-то. Соседний осколок – не абстракция, не «озеро» в аналогии. В нём кто-то жил.

– Объект, – повторил он.

– Классификация ожидает. Но предварительные данные навигатора Вэн указывают на организованную структуру. Намеренную.

Юн сел. Не потому что устал – потому что ноги перестали держать. Не физически – ментально. Слишком много информации, слишком быстро, слишком – всё.

– Если в соседнем осколке есть разумная жизнь, – сказал он, и голос звучал так, будто принадлежал кому-то другому, – то направленный коллапс – это не «осушение озера». Это…

– Это вопрос для другого совещания, – сказала контр-адмирал. – Ваша задача – расчёты. Возможно ли это физически? Какова технология? Какие ресурсы нужны? Какие сроки?