Перевод

– И ты можешь?

– Не знаю. Может быть. Они считают, что да. И если есть шанс – хоть один шанс, что я смогу стать мостом…

– Ты потеряешь себя.

– Может быть. Или – найду что-то новое. Или – останусь собой, только в другой форме. Ты сам говорил – река Гераклита. Процесс, не точка.

Вэй молчал. Его руки в её руках были тёплыми, живыми, дрожащими.

– Я не могу тебя остановить, – сказал он наконец.

– Нет.

– И не могу попросить остаться.

– Нет.

– Но я могу сказать… – его голос сломался. – Я могу сказать, что люблю тебя. Ту, которая есть сейчас. И буду любить ту, которая вернётся. Кем бы она ни была.

Линь обняла его – крепко, отчаянно, как будто это было в последний раз. Может быть, так и было.

– Я вернусь, – прошептала она. – Обещаю.

Она не знала, сможет ли сдержать это обещание. Но знала, что должна была его дать.

Встреча семи произошла за два дня до начала процедуры.

Конференц-зал в «Ковчеге» – круглый стол, семь стульев, большие окна с видом на горы. Альпы стояли на горизонте, снежные вершины на фоне голубого неба. Красиво. Почти невыносимо красиво.

Линь пришла первой. Или думала, что первой – но в углу уже сидел мужчина, погружённый в какие-то записи на планшете. Он поднял голову, когда она вошла.

– Вы – Линь, – сказал он. Не вопрос. – Я читал ваши стихи. Маркус Штейнберг.

Его голос был глубоким, с лёгким немецким акцентом. Лицо – худое, с резкими чертами и глазами, которые казались слишком большими, слишком внимательными.

– Вы – музыковед, – сказала Линь.

– Так меня называют. – Он улыбнулся, но улыбка не достигла глаз. – На самом деле я – слушатель. Вся моя жизнь – попытка услышать то, что говорит музыка. Не ноты – смысл за ними.

– Поэтому вас выбрали.

– Наверное. Они сказали, что мне нужен новый язык. Язык трансформаций. – Он покачал головой. – Я всю жизнь слушал Баха и думал, что понимаю. Теперь мне говорят: будешь слушать что-то, рядом с чем Бах – детский лепет.

Дверь открылась, и вошла женщина – невысокая, смуглая, с коротко стриженными волосами и улыбкой, которая освещала всё лицо.

– Аиша Бентайеб, – представилась она. – Математик. Тополог. И, кажется, виновница всего этого.

– Это вы нашли паттерн, – сказала Линь.

– Нашла. – Аиша села, всё ещё улыбаясь. – Двадцать лет я изучала пространственные трансформации. Искала красоту в геометрии. И вдруг – они. Существа, которые являются геометрией. Которые говорят формами. – Её глаза блестели. – Это как… всю жизнь читать о цвете и вдруг увидеть его. Впервые.

– Вы не боитесь? – спросил Маркус. – Того, что будет после?

Аиша задумалась. Потом покачала головой.

– Нет. Я жду этого. Возможность видеть топологию напрямую, без посредничества символов… – она не закончила, но её лицо сказало остальное. Восторг. Предвкушение.

Линь смотрела на неё и думала: мы такие разные. Маркус, который слышит музыку везде. Аиша, которая видит геометрию во всём. Она сама, которая переводит мир в слова.

И они все – станут чем-то другим.

Дверь снова открылась. Вошли ещё двое – мужчина и женщина.

– Ронан О'Брайен, – сказал мужчина. Невысокий, рыжеволосый, с мягким ирландским акцентом. – Теолог. Или, как говорит мой епископ, еретик.

– Почему еретик? – спросила Линь.

Ронан улыбнулся.

– Потому что я верю, что Бог – не только в углеродной жизни. Если Он создал вселенную, Он создал и их. И если у них есть разум – у них есть душа. А если у них есть душа… – он развёл руками. – Церковь пока не готова к таким вопросам. Но я – готов.

– Хелена Сёренсен, – представилась женщина рядом с ним. Высокая, светловолосая, со спокойным лицом, которое не выдавало никаких эмоций. – Психотерапевт. Тридцать лет практики.

– Зачем вы здесь? – спросил Маркус. – Они не болеют. У них нет психики в нашем понимании.

– У них есть паттерны поведения, – ответила Хелена ровным голосом. – Есть реакции. Есть то, что можно назвать… состояниями. И людям, которые пойдут на контакт, понадобится кто-то, кто поможет им понять самих себя. После того, как они изменятся.

– Вы думаете, нам понадобится терапия?

– Я думаю, нам понадобится всё.

Последние двое пришли вместе – мужчина и женщина, оба азиатской внешности, оба молчаливые.

– Раджеш Кумар, – сказал мужчина. – Физик. Я рассчитал точную дату прибытия Волны.

– Волны? – переспросила Линь.

– Вы ещё не знаете? – Раджеш посмотрел на неё удивлённо. – Они сказали нам вчера. Посланник… он не просто прилетел поздороваться. Он принёс предупреждение.

– Какое предупреждение?

– Конец. – Голос Раджеша был спокойным, почти равнодушным. – Через двести лет. Плюс-минус. Что-то идёт – что-то, что уничтожит всю углеродную жизнь на планете. Они называют это Волной Перефазировки.

Тишина. Линь смотрела на него, пытаясь понять – шутка? Безумие?

– Вы серьёзно?

– Абсолютно. Я проверил их данные. Они совпадают с нашими моделями – с теми, которые мы считали теоретическими, невозможными. – Он покачал головой. – Посланник прилетел нас предупредить. И… предложить выход.

– Какой выход?

– Тот же, через который проходим мы. – Раджеш указал на себя, на остальных. – Слияние. Смена субстрата. Они… – он замялся. – Они были углеродными когда-то. Миллион лет назад. Потом – изменились. Выжили. И теперь хотят научить нас.

Линь повернулась к последней женщине. Та стояла чуть в стороне, молча слушая.

– А вы?

– Мария Козлова, – ответила женщина. Акцент – славянский, может быть украинский или русский. – Нейрохирург. Я здесь, чтобы понять Протокол. Улучшить его. Найти способ сохранить то, что сейчас теряется.

– Эмоции?

– Да. – Мария посмотрела на неё прямо. – Я не верю, что это невозможно. Не верю, что биохимия – единственный путь. Должен быть другой способ. И я его найду.

Они стояли – семеро. Поэтесса, музыковед, математик, теолог, психотерапевт, физик, нейрохирург. Семь разных людей, семь разных миров.

Скоро они перестанут быть людьми.

Скоро они станут чем-то другим.

Линь смотрела на них – на своих… кем? Товарищей? Коллег? Соучастников?

И думала: мы – мост. Семь опор моста между мирами. И мост этот построен из нас самих.

Через неделю начнётся строительство.

В последний вечер перед отъездом Линь вышла на крышу.

Небо было ясным, звёзды горели ярко – и среди них, чуть в стороне, тёмное пятно Посланника. Невидимое глазом – но она знала, где искать.

Она думала о том, что узнала за эти дни. О Волне, которая уничтожит всё живое через двести лет. О выборе, который стоит перед человечеством – измениться или погибнуть. О Хоралах, которые сами прошли через это миллион лет назад и теперь пытаются передать знание.

И о себе. О том, чем она станет.

«Я не вижу лепестков – я вижу карту нектара».

Она написала эти строки, пытаясь представить мир глазами бабочки. Теперь ей предстояло нечто большее – увидеть мир глазами существ, для которых форма и смысл были одним и тем же.

Сможет ли она?

Вернётся ли она – та же, что уходит?

Ответов не было. Только вопросы, и ночь, и звёзды, и тёмное пятно на орбите, которое ждало.

Позади скрипнула дверь. Вэй вышел на крышу, встал рядом.

– Не спится? – спросил он.

– Нет.

Они стояли молча, глядя в небо.

– Я буду ждать, – сказал Вэй. – Каждый день. Сколько бы ни потребовалось.

– Я знаю.

– И когда ты вернёшься… кем бы ты ни была… – его голос дрогнул. – Мы разберёмся. Вместе.

Линь не ответила. Просто взяла его руку и держала – крепко, как будто это могло остановить время.

Через три дня начнётся процедура.

Через шестьдесят семь дней она проснётся – если это можно назвать пробуждением.

А пока – ночь, и звёзды, и рука мужа в её руке.

Последняя ночь, когда она ещё знает, кто она такая.

Глава 3: Ночь перед

30 июня 2089 года Ханчжоу

Запах горелого риса встретил Линь у порога.

Она вернулась из Женевы утренним рейсом – последним перед тем, как всё начнётся. Завтра – снова аэропорт, снова перелёт, только на этот раз без обратного билета. Обратный билет ей пришлют потом. Через шестьдесят семь дней. Если всё пройдёт хорошо.

Дом был тихим, непривычно тихим для вечера. Обычно в это время Мэйлинь слушала музыку или разговаривала с друзьями по видеосвязи – подростковый шум, который Линь научилась не замечать и который сейчас, в его отсутствие, ощущался как пустота.

Она прошла на кухню.

Мэйлинь стояла у плиты, спиной к двери. На ней был старый фартук Линь – тот, с вышитыми лотосами, который подарила мать много лет назад. Слишком большой для худенькой фигуры дочери, он висел мешком, делая её похожей на ребёнка, играющего во взрослую жизнь.

– Мэйлинь?

Дочь обернулась. На её лице – странное выражение, смесь гордости и паники.

– Мам! Ты рано. Я думала, ты придёшь через час.

– Рейс прибыл раньше. – Линь посмотрела на плиту. – Что ты готовишь?

– Ужин. – Мэйлинь отступила, открывая вид на сковороду. – Жареный рис. Твой любимый. С креветками и овощами.

Рис в сковороде был тёмным – не золотистым, как должен быть, а коричневато-чёрным по краям. Креветки свернулись в жёсткие розовые запятые. Овощи размякли в невнятную массу.

– Я… – Мэйлинь закусила губу. – Я хотела сделать сюрприз. Но, кажется, передержала. Немного.

Линь подошла к ней. Обняла – осторожно, чтобы не испачкаться о фартук.

– Спасибо, – сказала она. – Это прекрасно.

– Это ужасно. Посмотри на него.

– Это твой первый раз. Первый раз всегда… с характером.

Мэйлинь фыркнула – полувсхлип, полусмех.

– «С характером». Ты хочешь сказать «подгоревший».

– Я хочу сказать – сделанный с любовью. Остальное неважно.

Они стояли так – мать и дочь, обнявшись на кухне, полной дыма и запаха горелого. За окном – вечернее небо, розовеющее над озером Сиху. Обычный вечер. Последний обычный вечер.

– Где папа? – спросила Линь.

– В кабинете. Работает. – Мэйлинь отстранилась, посмотрела на мать. – Он весь день там. Не выходил даже поесть.

– Я поговорю с ним.

– Мам…

– Да?

Мэйлинь молчала секунду. Потом:

– Ничего. Потом.

Она вернулась к плите, начала помешивать рис – бесполезный жест, спасать было нечего. Но Линь не стала её останавливать. Иногда руки должны быть заняты, чтобы голова могла справиться с тем, что внутри.

Вэй сидел за столом, глядя в пустой экран.

Не работал – просто сидел. Руки сложены на столе, взгляд устремлён в никуда. Когда Линь вошла, он не повернулся, только слегка напрягся – она увидела, как дрогнули его плечи.

– Вэй.

– Я знаю, – сказал он. – Слышал, как ты вошла.

Она прошла через комнату, остановилась рядом с его креслом.

– Мэйлинь приготовила ужин.

– Я чувствую запах.

– Она очень старалась.

– Я знаю.

Молчание. Линь смотрела на его профиль – знакомые черты, которые она видела каждый день почти двадцать лет. Линия челюсти, чуть резче, чем в молодости. Морщины у глаз – те, которые появляются от смеха, но сейчас выглядели как шрамы. Седина на висках, которой не было ещё год назад.

– Мы должны поговорить, – сказала она.

– Да.

– Но не сейчас. Сначала – ужин. Все вместе.

Вэй повернулся наконец. Посмотрел на неё – и в его глазах было что-то, чего Линь не видела раньше. Не страх, не горе. Что-то глубже.

– Линь, – сказал он. – Я не знаю, что сказать. Я всё время думаю – и не нахожу слов. Я, который всю жизнь работаю с языком, с паттернами мысли… я не нахожу слов.

– Может быть, слова не нужны.

– Может быть. Но мне хочется… – он запнулся. – Хочется сказать что-то важное. Что-то, что ты возьмёшь с собой. Что останется, когда… – он не закончил.

– Когда я изменюсь?

– Да.

Линь присела на край стола – та старая привычка, от которой он когда-то притворно ворчал. Сейчас он не сказал ничего. Просто смотрел.

– Я тоже не нахожу слов, – сказала она. – И я – поэт. Человек, который всю жизнь ищет слова для несказанного. А сейчас… сейчас несказанное слишком большое.

– Да. – Он взял её руку, сжал. – Слишком большое.

Они сидели так – молча, держась за руки. За окном кабинета – темнеющее небо, первые звёзды. Где-то там, высоко, тёмное пятно Посланника. Невидимое, но присутствующее.

– Ужин, – сказала Линь наконец. – Мэйлинь ждёт.

Вэй кивнул. Встал. Не отпуская её руки, вышел из кабинета.

Стол был накрыт парадно – белая скатерть, которую доставали по праздникам, фарфор из свадебного сервиза, даже свечи в старых подсвечниках. Мэйлинь явно старалась превратить этот вечер во что-то особенное.

Рис выглядел не лучше, чем на сковороде, но теперь он лежал в красивом блюде, украшенный веточками кинзы – наспех сорванной, судя по корням. Рядом – тарелка с нарезанными огурцами и помидорами, единственное, что нельзя было испортить.

– Садитесь, – сказала Мэйлинь. Голос её был странным – слишком бодрым, слишком высоким. – Я всё приготовила. Ну, почти всё. Салат купила готовый, но остальное – сама.

Линь села на своё обычное место. Вэй – напротив. Мэйлинь – между ними, во главе стола, как будто она – хозяйка, а они – гости.

– Спасибо, Мэйлинь, – сказала Линь. – Это очень… очень красиво.

– Красиво – это не я. Красиво – это ты. – Мэйлинь указала на сервиз. – Я просто взяла твои вещи.

– Ты сделала больше. Ты создала момент.

– Момент. – Мэйлинь криво улыбнулась. – Да. Момент.

Вэй положил себе риса – щедрую порцию, хотя Линь видела, как он смотрел на подгоревшие края. Она сделала то же самое. Они начали есть – молча, сосредоточенно, как будто это был ритуал.

Рис был именно таким, как выглядел – горьковатым, жёстким, с привкусом угля. Креветки скрипели на зубах. Овощи потеряли всякую текстуру.

– Это ужасно, – сказала Мэйлинь после нескольких минут молчания. – Не притворяйтесь. Я знаю.

– Это съедобно, – возразила Линь.

– Это несъедобно. Но ты всё равно ешь.

– Потому что ты готовила. Потому что это важно.

Мэйлинь отложила палочки. Посмотрела на мать – прямо, без привычной подростковой защиты.

– Мам. Можно я спрошу?

– Конечно.

– Тебе страшно?

Вопрос повис в воздухе. Свечи чуть дрогнули – сквозняк откуда-то, или просто движение воздуха от их дыхания.

Линь положила свои палочки. Подумала – долго, серьёзно.

– Да, – сказала она наконец. – Страшно.

– Чего больше всего?

– Не знаю. – Она помолчала. – Может быть… что я забуду. Что я не буду помнить, как это – сидеть здесь, с вами, есть горелый рис и чувствовать, как… как всё это важно.

– Но тебе сказали, что память сохраняется.

– Память – да. Но память – это не только факты. Это ещё и… – она поискала слово. – Вкус. Ощущение. Когда я вспоминаю этот вечер потом – если буду вспоминать – я буду знать, что было. Но буду ли я чувствовать, как чувствую сейчас?

Мэйлинь молчала, переваривая сказанное. Потом:

– Это как… помнить сон? Ты знаешь, что видела что-то важное, но не можешь поймать?

Линь улыбнулась – грустно, нежно.

– Да. Именно так.

– Это страшно.

– Да.

– Тогда почему ты идёшь?

Вопрос, который висел над ними всеми. Который никто не задавал вслух, потому что ответ был слишком сложным.

– Помнишь историю про Чжуан-цзы и бабочку? – спросила Линь.

– Ту, которую ты рассказывала? Когда философу приснилось, что он бабочка?

– Да. Он проснулся и не знал – он ли видел сон о бабочке, или бабочка видит сон о нём.

– Это страшная история, – сказала Мэйлинь. – Я думала об этом потом. Если он не знает, кто он на самом деле… как он может быть уверен в чём-то?

– Может быть, не может. Может быть, уверенность – это иллюзия.

– Тогда… – Мэйлинь нахмурилась. – Ты станешь бабочкой? Завтра?

Линь потянулась через стол, взяла руку дочери.

– Я не знаю, кем стану. Может быть, бабочкой. Может быть – чем-то, для чего у нас нет названия. Но я буду помнить тебя. Это я знаю точно.

– Но ты не будешь чувствовать, как сейчас.

– Нет. Наверное, нет.

– Тогда… – голос Мэйлинь дрогнул. – Тогда это как будто ты умираешь. И кто-то другой занимает твоё место. Кто-то, кто помнит всё, но… не ты.

Линь молчала. Что она могла сказать? Что эта мысль преследовала её ночами? Что она задавала себе тот же вопрос, снова и снова, и не находила ответа?

– Я не знаю, – сказала она честно. – Может быть, ты права. Может быть, та, которая вернётся, будет не я. Но… – она сжала руку дочери крепче. – Она будет помнить, как любила тебя. Будет знать, как важна ты для неё. И она будет стараться – изо всех сил – быть достойной этой памяти.

– Это не то же самое.

– Нет. Не то же самое.

Слёзы. Они пришли без предупреждения – сначала у Мэйлинь, потом у Линь. Они плакали молча, не отпуская рук, и свечи дрожали, и недоеденный рис остывал на тарелках.

Вэй сидел неподвижно. Его лицо было каменным, но Линь видела – он держится из последних сил.

– Мэйлинь, – сказала она, когда слёзы немного отступили. – Послушай меня. Я не знаю, что будет. Никто не знает. Но я знаю одно – я делаю это не потому, что хочу уйти. Я делаю это потому, что хочу, чтобы у тебя было будущее.

– Какое будущее?

– Любое. Через двести лет… – она замолчала. Раджеш рассказал им в Женеве, но она ещё не говорила семье. Не знала, как.

– Что через двести лет?

– Неважно сейчас. Потом расскажу. Но… там, наверху, существа, которые знают что-то важное. Что-то, что может спасти всех. И чтобы понять их – кто-то должен стать мостом. Кто-то должен измениться.

– Почему ты?

– Потому что меня выбрали. Потому что я… – она поискала слова. – Потому что всю жизнь я пыталась переводить. Между мирами, между людьми. И это – то же самое. Только больше.

Мэйлинь смотрела на неё – долго, пристально. Потом высвободила руку, встала, обошла стол.

И обняла мать – крепко, отчаянно, как маленькая девочка, которой она больше не была.

Линь обняла её в ответ. Чувствовала худое тело дочери, быстрое сердцебиение, мокрое от слёз лицо у своего плеча.

Последние объятия. Последний раз – так, как может обнять человек.

Мэйлинь уснула около полуночи.

Они сидели втроём в гостиной, не зажигая света – только отблески города за окном, и где-то далеко звёзды. Разговор давно иссяк, уступив место молчанию, которое было красноречивее слов.

Мэйлинь задремала на диване, свернувшись калачиком, как в детстве. Вэй накрыл её пледом – осторожно, стараясь не разбудить. Потом повернулся к Линь.

– Пойдём, – сказал он тихо. – Нам тоже нужно отдохнуть.

– Ты иди. Я скоро.

– Линь…

– Пожалуйста. Мне нужно… побыть.

Он кивнул. Наклонился, поцеловал её в лоб – легко, почти невесомо. И ушёл наверх.

Линь осталась одна.

Она сидела в темноте, глядя на спящую дочь, и думала о том, что будет завтра. О самолёте в Шанхай, о клинике, о капсуле, в которую она ляжет. О шестидесяти семи днях, которые изменят её навсегда.

И о том, что останется.

Память. Паттерны личности. Всё, что делало её ею – записано, сохранено, перенесено. Но будет ли этого достаточно? Можно ли назвать это «ею», если исчезнет то, что невозможно записать – ощущение тепла от прикосновения, щемящая нежность при взгляде на спящую дочь, горький привкус горелого риса, который стал вкусом любви?

Она встала, подошла к окну.

Озеро Сиху лежало внизу – тёмное, неподвижное, такое же, как тысячу лет назад. Поэты династии Сун смотрели на эту воду и писали о мимолётности, о потере, о том, как время уносит всё. Они не знали о космических кораблях и инопланетянах, о переносе сознания и смене субстрата. Но они знали главное: ничто не остаётся прежним. Всё течёт, всё меняется, и единственное, что мы можем – принять это.

У-вэй. Действие через недействие. Течь с потоком, не сопротивляясь.

Но как течь, когда поток несёт тебя к водопаду? Когда впереди – обрыв, и ты не знаешь, что внизу?

Линь вспомнила Чжаомина.

Младший брат. Художник, рисовавший птиц. Человек, который не смог справиться с тем, что было внутри него, и попросил её молчать. И она молчала – потому что хотела уважать его выбор, потому что боялась конфликта, потому что была занята своей жизнью.

«С ним всё в порядке?» – спросила мать.

«Да. Он справляется», – ответила она.

Ложь. Самая страшная ложь в её жизни. Ложь, которая убила.

После похорон она поклялась себе: больше никогда. Никакой лжи, даже из лучших побуждений. Никакого молчания, даже если правда причиняет боль. Правда – единственное, что у нас есть. Единственное, что остаётся, когда всё остальное уходит.

И теперь…

Теперь она снова стояла перед выбором. Не между правдой и ложью – между двумя правдами. Между тем, что она есть, и тем, чем может стать. Между семьёй, которую любит, и миром, который нуждается в мосте.

Завтра она уйдёт. Изменится. Станет чем-то другим.

И та, которая вернётся – если вернётся – будет помнить этот момент. Будет знать, как стояла у окна, глядя на озеро, и чувствовала, как сердце разрывается от любви и страха.

Но будет ли она чувствовать это?

Линь не знала.

Она стояла у окна до тех пор, пока небо не начало светлеть на востоке. Потом повернулась, посмотрела на спящую дочь.

– Прости меня, – прошептала она. – За всё, что будет. И за всё, чего не будет.

Мэйлинь не проснулась. Только вздохнула во сне и перевернулась на другой бок.

Линь пошла наверх.

Вэй не спал.

Он лежал в постели, глядя в потолок, и когда Линь вошла, повернул голову.

– Я ждал тебя.

– Я знаю.

Она легла рядом – не касаясь, на своей стороне кровати. Между ними – несколько сантиметров пространства, которые казались бездной.

– Линь, – сказал Вэй. – Я должен кое-что сказать.

– Говори.

Он молчал долго – так долго, что Линь подумала: может, он передумал. Может, решил, что слова бесполезны, как она сама думала час назад.

Но потом он заговорил.

– Когда Чжаомин умер… – его голос был хриплым от ночного бдения. – Ты изменилась. Это было… как будто часть тебя ушла вместе с ним. Ты стала другой. Жёстче. Острее. Одержимой честностью, как будто правда могла искупить то, что произошло.

Линь молчала. Он говорил правду – ту правду, которую она знала, но не любила слышать.

– Я помню, как смотрел на тебя тогда, – продолжал Вэй. – И думал: это не она. Это кто-то другой. Кто-то, кто выглядит как моя жена, но внутри – что-то изменилось. Что-то фундаментальное.

– Я знаю, – прошептала Линь.

– Но я не перестал любить тебя. – Он повернулся к ней, и в тусклом свете она увидела его глаза – блестящие, мокрые. – Ту новую тебя, которая появилась после. С её острыми углами, с её одержимостью правдой, с её болью, которую она прятала под стихами. Я любил её. Люблю до сих пор.

– Вэй…

– Подожди. Дай мне закончить. – Он взял её руку – впервые за эту ночь. – Может быть, то, что будет завтра, – это то же самое. Может быть, ты изменишься, как изменилась тогда. Станешь кем-то другим. С другими углами, другой болью, другим способом видеть мир. И я… – его голос сорвался. – Я не знаю, смогу ли любить её. Ту новую. Но я хочу попробовать.

Линь повернулась к нему. Положила ладонь на его щёку – мокрую от слёз, которых он не замечал.

– Я боюсь, – сказала она. – Боюсь, что ты посмотришь на меня – на ту, которая вернётся – и не узнаешь. Не захочешь узнавать.

– Я тоже боюсь. Но… – он накрыл её руку своей. – Но ты всё равно идёшь. Потому что веришь, что это важно. Важнее страха.

– Да.

– Тогда я буду верить вместе с тобой. – Он придвинулся ближе, обнял её. – Я буду ждать. И когда ты вернёшься – кем бы ты ни была – я постараюсь. Изо всех сил.

Они лежали так – обнявшись, в тишине предрассветных часов. Линь чувствовала его дыхание на своей щеке, его сердцебиение под своей ладонью. Всё это – тепло, близость, ощущение другого человека рядом – скоро станет только памятью.

Или не станет ничем.

– Вэй, – сказала она. – Я хочу, чтобы ты знал. Если бы у меня был выбор – настоящий выбор, без всего этого… я бы осталась. С тобой. С Мэйлинь. Я бы не…

– Я знаю.

– Но выбора нет. Не такого. И я…

– Я знаю, – повторил он. – Ты делаешь то, что должна. Это… это то, что я всегда любил в тебе. Ты не убегаешь от трудного. Даже когда это разрывает тебя на части.

– Я убежала однажды, – прошептала она. – С Чжаомином. Я выбрала молчание вместо правды.

– И ты никогда не простила себя за это. Поэтому теперь – идёшь. Потому что не можешь снова выбрать молчание.

Линь закрыла глаза. Он понимал – лучше, чем она думала. Лучше, чем она понимала сама.