Перевод

– Они целятся, – сказала Линь.

– Да. Точно в ту точку, где смогут… – он не закончил.

– Где смогут – что?

– Увидеть нас. Быть рядом. Достаточно близко, чтобы… – Он замолчал снова.

Линь не стала переспрашивать. Она понимала. Достаточно близко для чего-то. Для контакта. Для общения. Для того, ради чего они преодолели тысячи световых лет и сожгли четыреста миллионов своих.

На двадцать восьмой день «Посланник» вышел на орбиту.

Линь не спала всю ночь – как и большая часть человечества. Она сидела на крыше, завернувшись в плед, и смотрела на небо. Вэй был рядом, и Мэйлинь – она отказалась ложиться, сказала, что «не может пропустить это».

Точка в небе перестала быть точкой.

Теперь это было пятно – тёмное, неровное, окружённое слабым ореолом. Невооружённым глазом нельзя было различить детали, но Линь знала из трансляций: поверхность объекта покрыта шрамами. Траурные поля, так их назвали учёные. Области, где погибшие при торможении… существа… оставили следы. Застывшие, мёртвые зоны на живом теле.

– Вот и всё, – прошептала Мэйлинь. – Они здесь.

Линь не ответила. Слова казались неуместными, недостаточными. Что можно сказать в такой момент? Какие слова способны вместить то, что происходит?

Она посмотрела на Вэя. Его лицо было бледным в слабом свете звёзд, глаза – неотрывно устремлены вверх.

– Четыреста миллионов, – сказал он тихо. – Триста восемьдесят девять миллионов, если быть точным. Уточнённые данные.

– Это важно? – спросила Мэйлинь. – Разница в одиннадцать миллионов?

– Каждый важен, – ответил он. – Если они… если каждый из них был… кем-то.

Молчание.

Над ними – небо, усеянное звёздами. И среди звёзд – тёмное пятно, которое было кораблём, или городом, или чем-то, для чего у людей не было слова.

– Пап, – голос Мэйлинь был хриплым. – Почему они здесь?

Вэй долго не отвечал. Потом сказал:

– Они заплатили за право сюда добраться. Триста восемьдесят девять миллионов… существ. Стали топливом.

– Но почему?

– Не знаю. – Он повернулся к Линь. – Мы пытались связаться. Радиосигналы, лазерные импульсы, математические последовательности. Всё, что могли придумать.

– И?

– Молчание. Они не отвечают. Или не могут. Или… – он не закончил.

Линь смотрела вверх, на тёмное пятно среди звёзд. Посланник. Так его называли теперь – официально, во всех документах и трансляциях. Не объект, не гость – Посланник. Как будто одно слово могло объяснить что-то.

– Вэй, – сказала она. – Ты думаешь… они враги?

Он молчал долго.

– Нет, – сказал он наконец. – Враги не платят такую цену. Враги не сжигают себя, чтобы добраться до цели. Враги… – он покачал головой. – Я не знаю, кто они. Но я не думаю, что враги.

– А кто тогда?

– Может быть… – он замолчал, подбирая слова. – Может быть, посланники. В буквальном смысле. Те, кто несёт послание.

– Какое?

– Достаточно важное, чтобы умирать за него.

Линь повернулась к нему. В темноте его лицо было почти неразличимым, только блеск глаз – мокрый, странный.

– Ты плачешь, – сказала она.

– Нет. – Он вытер глаза. – Может быть. Не знаю.

Мэйлинь подвинулась ближе, прижалась к отцу. Линь обняла их обоих – неловко, на узких садовых креслах, но это было неважно.

Они сидели так – трое людей на крыше старого дома в Ханчжоу, глядя на небо, где что-то огромное, чужое, непонятное висело над миром.

– Если они заплатили такую цену, – сказал Вэй тихо, – у них есть что сказать. Что-то важное. Что-то, ради чего стоило лететь.

– Мы узнаем? – спросила Мэйлинь.

– Да, – ответил он. – Рано или поздно. Мы узнаем.

Линь молчала. Она смотрела на Посланника – тёмное пятно на фоне вечных звёзд – и думала о словах Вэя. О послании. О цене.

И о том, что некоторые послания меняют всё.

Ночь была долгой. Они не уходили с крыши до самого рассвета. А когда солнце поднялось над озером Сиху, окрасив воду в золото и розовый, Посланник всё ещё был там – невидимый в дневном свете, но присутствующий. Ждущий.

Начиналась новая эра.

Они просто ещё не знали, какая.

Глава 2: Отбор

Июнь 2089 года

Посланник молчал.

Прошёл месяц с момента выхода на орбиту – тридцать один день, если быть точным, – и за это время человечество испробовало всё. Радиосигналы на всех частотах. Лазерные импульсы, модулированные математическими последовательностями. Световые вспышки, повторяющие структуру ДНК. Даже музыку – кто-то в NASA решил, что Бах универсален, и транслировал «Бранденбургские концерты» в направлении тёмного пятна на орбите.

Ничего.

Посланник висел в четырёхстах тысячах километров от Земли – чуть дальше Луны – и не реагировал. Не отвечал, не двигался, не подавал никаких сигналов, которые можно было бы интерпретировать как ответ. Просто был. Огромный, тёмный, молчаливый.

– Может, они мертвы, – сказала Мэйлинь за завтраком. – Все. Может, выжившие не… выжили.

Линь покачала головой.

– Нет. Они живы.

– Откуда ты знаешь?

– Папа говорит – есть активность. Внутренняя. Они… двигаются там. Перестраиваются. Делают что-то.

– Тогда почему не отвечают?

На этот вопрос у Линь не было ответа. Она думала об этом каждый день – как, наверное, думал весь мир. Посланник прилетел. Посланник заплатил чудовищную цену. Посланник остановился рядом с Землёй. И теперь – молчание.

Зачем?

Она убрала со стола тарелки, вымыла руки, посмотрела в окно. Озеро Сиху было спокойным, июньским, привычным. Лодки скользили по воде, туристы фотографировали пагоду, жизнь продолжалась. Как будто ничего не изменилось. Как будто там, наверху, не висело что-то, способное изменить всё.

Планшет на столе пискнул – входящий вызов. Линь взглянула на экран: незнакомый номер, но код Женевы. Она нахмурилась.

– Да?

– Линь Чжаоцин? – голос был женским, официальным, с лёгким французским акцентом.

– Да, это я.

– Меня зовут Элен Морель, я представляю Комитет по Контакту при ООН. Вы получали наше предварительное сообщение две недели назад?

Линь помнила. Странный звонок в первую ночь, люди в строгих костюмах, вопросы о её стихах. Она думала, что это ничего не значит – одна из тысяч проверок, которые проводились повсюду.

– Да, получала.

– Мы хотели бы пригласить вас на собеседование. В Женеву. Это займёт несколько дней. Все расходы будут покрыты Комитетом.

– Собеседование? Для чего?

Пауза на том конце линии. Потом:

– Для программы «Мост». Вы входите в список кандидатов.

– Кандидатов на что?

Ещё пауза. Дольше, чем первая.

– На контакт, госпожа Линь. Прямой контакт с Посланником.

Вэй вернулся домой раньше обычного – она позвонила ему сразу после разговора с Женевой.

Он вошёл в кухню, где Линь сидела у окна, глядя на озеро, и остановился в дверях. Она видела его отражение в стекле – усталое лицо, напряжённые плечи.

– Расскажи, – сказал он.

Линь рассказала. Звонок. Комитет по Контакту. Программа «Мост». Приглашение в Женеву.

Вэй слушал молча, не перебивая. Потом сел напротив неё, положил руки на стол – ладонями вниз, как будто удерживая что-то.

– Ты знаешь, что это значит, – сказал он. Не вопрос.

– Нет. Они не объяснили.

– Но догадываешься.

Линь молчала. Она догадывалась – конечно, догадывалась. С первого дня, с того странного звонка в ту первую ночь. Её стихи. Её способ мыслить. Её талант переводить одно в другое, находить связи между несвязанным.

– Они ищут переводчиков, – сказала она наконец.

– Да.

– Но Посланник не отвечает. На что переводить, если нет ответа?

Вэй встал, прошёлся по кухне. Остановился у окна, где она сидела минуту назад.

– Они отвечают, – сказал он. – Просто не нам. Друг другу.

– Что ты имеешь в виду?

– Новые данные. Засекреченные пока, но я… – он замолчал. – Неважно, как я узнал. Они общаются. Постоянно. Активность внутри Посланника – это коммуникация. Мы видим её, но не понимаем.

– Как… как она выглядит?

– Движение. Трансформации. Их структуры – эти кремниево-металлические узлы – они меняют форму. Постоянно. И эти изменения… не хаотичны. Они паттернизированы. Как язык.

Линь пыталась представить. Существа, которые говорят телами. Которые превращают себя в слова.

– Но мы не можем это прочитать, – сказала она.

– Нет. Не можем. У нас нет… – Вэй остановился, подбирая слова. – Нет органа восприятия. Как если бы они общались цветами, а мы были слепыми. Или звуками, а мы – глухими.

– И поэтому им нужны переводчики.

– Им нужны люди, которые смогут стать способными воспринимать. – Он повернулся к ней. – Линь, ты понимаешь, что это означает?

Она понимала. Или думала, что понимает. Что-то холодное шевельнулось в груди – не страх, что-то другое. Предчувствие.

– Расскажи мне, – сказала она. – Всё, что знаешь.

Они просидели до темноты.

Вэй говорил – медленно, тщательно подбирая слова, как будто каждое было хрупким и могло разбиться от неосторожного обращения. Линь слушала, иногда задавая вопросы, чаще – молча.

Программа «Мост» существовала с первой недели. Секретная, международная, объединившая лучшие умы планеты. Цель – найти способ коммуникации с Посланником. Первые попытки были очевидными: сигналы, символы, математика. Универсальный язык разума, который, по теории, должен быть понятен любой развитой цивилизации.

Провал.

Посланник игнорировал всё. Не враждебно – просто не реагировал. Как взрослый, который не замечает лепета младенца.

Тогда учёные начали наблюдать. Не пытаться говорить – просто смотреть. И увидели: Посланник жил. Внутри него что-то происходило постоянно – движение, перестройка, изменение. Сначала это списали на ремонт после торможения. Потом поняли: это не ремонт. Это общение.

– Прорыв случился три недели назад, – сказал Вэй. – Аиша Бентайеб. Математик из Марокко, специалист по топологии. Она первая увидела паттерн.

– Какой паттерн?

– Трансформации. Изменения формы их… тел? Узлов? Мы не знаем, как называть. Эти изменения – не случайны. Они структурированы. Повторяются с вариациями. Как… – он поискал аналогию. – Как слова. Как предложения. Аиша построила модель, которая показывает: это язык. Настоящий язык. Только говорят они не звуками и не символами. Они говорят собой.

Линь молчала, переваривая услышанное. Существа, которые превращают свои тела в слова. Которые являются своими сообщениями.

– Но мы не можем так говорить, – сказала она наконец. – Мы не можем менять форму.

– Нет. Не можем. – Вэй замолчал. Потом: – Пока не можем.

И тогда Линь поняла. По-настоящему поняла – не догадка, не предчувствие, а ясное, холодное знание.

– Они хотят нас изменить, – сказала она. – Сделать способными… трансформироваться.

– Да.

– Как?

Вэй отвёл глаза.

– Протокол Слияния, – сказал он. – Технология на основе их биологии. Мы… мы работали над этим последний месяц. Я работал.

– Ты?

– Я нейробиолог. Вопрос сознания – это мой вопрос. Что происходит с разумом, когда меняется тело? Сохраняется ли личность? Остаётся ли человек… человеком?

Голос его стал глуше, и Линь узнала этот тон. Так он говорил, когда что-то мучило его – не снаружи, изнутри.

– Вэй, – она положила руку на его ладонь. – Что именно делает этот протокол?

Он долго не отвечал. Потом начал говорить – и Линь слушала, как мир, который она знала, медленно разрушается и собирается заново, совсем другим.

Протокол Слияния.

Слово звучало почти невинно – технический термин, бюрократический ярлык. За ним скрывалось нечто такое, что Линь не могла вместить в голову с первого раза. Ей пришлось переспрашивать, уточнять, просить объяснить снова и снова.

Суть была простой и страшной одновременно.

Человеческое тело – углеродное. Органика, белки, вода. Хоралы – так учёные назвали обитателей Посланника – были другими. Кремний, металлы, кристаллические структуры. Их тела могли менять форму, перестраиваться, трансформироваться – потому что были построены иначе. Человек не мог так. Человеческая биология не позволяла.

Если только не изменить биологию.

– Замена субстрата, – говорил Вэй, и его голос был ровным, как у лектора, но руки на столе дрожали. – Постепенная, контролируемая. Клетка за клеткой. Углерод на кремний. Органика на неорганику. Весь процесс занимает шестьдесят семь дней.

– Шестьдесят семь дней, – повторила Линь. – И потом?

– Потом… ты другая. Физически. Твоё тело – не тело в привычном смысле. Это… структура. Способная меняться. Способная говорить на их языке.

– А я? – спросила она. – Что происходит со мной?

Вэй молчал долго. Слишком долго.

– Память сохраняется, – сказал он наконец. – Полностью. Все воспоминания, все знания, все навыки. Личность – паттерны мышления, привычки, способ воспринимать мир – тоже.

– Но?

– Но биохимия не переносится.

Линь не поняла. Или поняла, но отказывалась принять.

– Что это значит?

– Эмоции, – голос Вэя стал ещё тише. – Чувства. Любовь, страх, радость, горе – всё это не только паттерны в мозге. Это ещё и химия. Дофамин, серотонин, окситоцин, адреналин. Гормоны, нейромедиаторы. Они создают переживание. Не просто мысль о чувстве – само чувство.

– И новый субстрат…

– Новый субстрат не имеет этой химии. Нет органов, которые её производят. Нет рецепторов, которые её воспринимают.

Линь смотрела на него, и что-то внутри неё медленно застывало.

– Ты хочешь сказать, – произнесла она, каждое слово давалось с трудом, – что после Слияния я не смогу… чувствовать?

– Ты будешь помнить чувства. Помнить, что любила. Помнить, как это было. Но переживать заново – нет. – Он закрыл глаза. – Это как… помнить вкус клубники. Во всех деталях. Но никогда больше не иметь возможности её попробовать.

Тишина.

За окном – ночь, и где-то там, в темноте неба, тёмное пятно Посланника. Молчаливого. Ждущего.

– Вэй, – сказала Линь. – Ты ведь писал об этом. Статья 2076 года. «Иллюзия непрерывности».

Он вздрогнул, как от удара.

– Ты читала.

– Конечно, читала. Ты мой муж. – Она помолчала. – Ты говорил, что перенос сознания – это убийство с копированием. Что субъективный опыт привязан к конкретному субстрату. Что любая форма «загрузки» создаёт нового агента, который думает, что он – старый.

– Я помню, что говорил.

– И теперь? Теперь ты работаешь над технологией, которую сам называл «элегантным самоубийством»?

Вэй открыл глаза. В них было что-то, чего Линь не видела раньше – или не замечала. Боль? Отчаяние? Что-то среднее?

– Теперь я не знаю, – сказал он. – Ни в чём не уверен. Статья… это было тринадцать лет назад. Я был моложе. Увереннее. Мир был другим.

– Мир или ты?

– Оба. – Он встал, подошёл к окну. Его силуэт на фоне ночного неба был тёмным, незнакомым. – Я верил, что сознание – это что-то фиксированное. Душа, если хочешь, хотя я не использовал это слово. Что-то, что можно сломать при пересадке. Потерять.

– А теперь?

– Теперь… – он повернулся к ней. – Теперь я думаю о реке Гераклита. Ты однажды сказала мне это, помнишь? В первый год, когда мы спорили всю ночь.

Линь помнила. Споры о сознании, о личности, о том, что делает человека человеком. Она говорила о реке, которая течёт, и каждый миг – другая, но мы всё равно даём ей имя. Он говорил о берегах, которые определяют реку, о русле, без которого вода – просто вода.

– Может быть, – продолжал Вэй, – может быть, ты была права. Может быть, «я» – это не вещь, а процесс. Не точка, а траектория. И тогда Слияние – это не смерть и замена. Это… ускоренная версия того, что происходит с нами каждый день.

– Или это именно то, что ты говорил тринадцать лет назад. Убийство с копированием.

– Или это.

Они смотрели друг на друга – через пропасть, которая вдруг открылась между ними. Пропасть из вопросов, на которые не было ответов.

– Почему ты работаешь над этим? – спросила Линь. – Если ты не уверен?

– Потому что я не могу доказать, что я прав. – Голос Вэя был хриплым. – Я верю, что перенос – это смерть. Но вера – это не знание. И если я ошибаюсь… если есть хоть один шанс, что они будут ими… я не имею права отнять этот шанс у людей.

– У людей? Или у меня?

Он не ответил. Не нужно было.

Линь встала, подошла к нему. Они стояли рядом у окна, не касаясь друг друга, глядя в ночь.

– Если я пойду на это, – сказала она тихо. – Если я стану… чем-то другим. Ты будешь знать – научно, объективно – что это я. Те же воспоминания, те же паттерны. Данные не будут лгать.

– Да.

– Но ты не будешь уверен.

– Нет. – Его голос сломался. – Не буду.

Она повернулась к нему. Подняла руку, коснулась его щеки – грубой от щетины, тёплой, живой.

– Если ты не вернёшься, – сказал он, – если та, что вернётся, будет не ты… часть меня умрёт. Настоящая смерть. Без копий.

Линь не ответила. Она смотрела в его глаза – такие знакомые, такие родные – и думала о том, что они оба потеряют. Что бы она ни выбрала.

Женева встретила её дождём.

Июньский дождь – тёплый, мягкий, почти ласковый. Линь стояла у окна гостиничного номера и смотрела, как капли стекают по стеклу, оставляя извилистые следы. Совсем не похоже на ливни Ханчжоу – те были бурными, страстными, они обрушивались на город как приговор и уходили так же внезапно. Этот дождь был другим. Терпеливым. Постоянным.

Завтра – собеседование. Она не знала, чего ожидать.

Из Ханчжоу её провожали Вэй и Мэйлинь. Дочь обняла её на прощание – крепко, по-детски, хотя детства в Мэйлинь оставалось всё меньше с каждым днём.

– Ты вернёшься? – спросила она.

– Конечно.

– Точно?

– Мэйлинь, это просто собеседование. Разговор. Меня могут даже не выбрать.

Дочь посмотрела на неё – взглядом, который был слишком взрослым для четырнадцати лет.

– Но если выберут – ты согласишься, – сказала она. Не вопрос.

Линь не нашла, что ответить. Мэйлинь была права – конечно, права. Линь уже приняла решение, ещё до того, как осознала это. Ещё в ту ночь, когда Вэй рассказал ей всё. Ещё раньше – когда впервые увидела свет на горизонте и поняла: мир больше не будет прежним.

– Я не знаю, – сказала она дочери. Полуправда. Почти ложь.

Теперь, в гостиничном номере в Женеве, она думала о том разговоре. О Мэйлинь, которая смотрела на неё и видела что-то, чего сама Линь не хотела видеть. О Вэе, который не сказал ни слова на прощание – просто обнял её, долго, отчаянно, и отпустил.

Она отвернулась от окна. На столе лежали документы – те, что прислал Комитет. Программа «Мост». Критерии отбора. Описание процедуры.

Она прочитала их трижды. Каждое слово отпечаталось в памяти, но понимание приходило медленно, как тот швейцарский дождь.

Восемьсот сорок семь кандидатов. Со всего мира, из всех областей – учёные, художники, философы, священники. Люди, чьи умы работали иначе. Люди, способные видеть связи там, где другие видели хаос. Люди, которые могли переводить – не языки, но способы мышления.

Из восьмисот сорока семи выберут семь.

Почему она? Почему поэтесса из Ханчжоу, автор сборника о туманах и лотосах?

Ответ был в документах. Выделенный, подчёркнутый:

«Стихотворение «Бабочка и цветок» из сборника «Шёлковые нити дождя». Строки: «Я не вижу лепестков – я вижу карту нектара. / Не аромат – а путь. / Не красоту – а смысл, / который спрятан в красоте, как кость в плоде». Демонстрирует способность к радикальной смене перспективы при сохранении связи с исходной точкой зрения. Кандидат способна «быть другим», не переставая быть собой».

Линь помнила, как писала эти строки. Три года назад, весенним утром, глядя на бабочку в саду. Она пыталась представить – как видит мир это существо? Что значит «цветок» для создания, которое живёт несколько дней и ищет нектар? Не красоту – смысл. Не форму – функцию.

Она не знала тогда, что это упражнение в эмпатии станет её билетом в будущее, которое она не могла вообразить.

Здание Комитета по Контакту называлось «Ковчег».

Линь увидела его на следующее утро – огромное, странное, похожее на разомкнутое кольцо. Серый камень и стекло, острые углы и плавные изгибы. Архитектура, которая не пыталась успокоить – скорее, задавала вопросы.

Её провели через несколько уровней охраны – сканирование, идентификация, ещё сканирование. Потом – длинный коридор, и в конце – дверь. Обычная дверь, деревянная, как в старых домах.

За дверью – комната.

Не кабинет – комната. С мягкими креслами, низким столиком, окнами во всю стену. За окнами – Женевское озеро, серое под пасмурным небом.

И люди. Трое.

– Госпожа Линь, – сказала женщина в центре. – Благодарим, что приехали. Я Элен Морель, мы говорили по телефону. Это доктор Ричард Хансен из нейрокогнитивного отдела и профессор Юрий Волков, специалист по ксенокоммуникации.

Линь кивнула, села в предложенное кресло. Оно было мягким, удобным – и это почему-то беспокоило. Как будто её пытались усыпить перед чем-то неприятным.

– Вы читали материалы? – спросила Морель.

– Да.

– И у вас есть вопросы?

– Много.

Морель улыбнулась – профессиональной, вежливой улыбкой.

– Давайте начнём с наших.

Собеседование длилось три часа.

Они спрашивали о её детстве. О стихах. О том, как она думает, как пишет, как находит образы. Они показывали картинки – абстрактные формы, переплетения линий – и просили описать, что она видит. Они включали звуки – странные, нечеловеческие – и просили найти в них структуру.

Линь отвечала. Описывала. Находила.

Это было похоже на игру – или на экзамен, правила которого никто не объяснил. Но она понимала: они проверяют её способность видеть иначе. Переводить одно в другое. Находить мосты там, где их нет.

Ближе к концу Хансен – мужчина с седой бородой и усталыми глазами – наклонился к ней.

– Госпожа Линь. Вы понимаете, что Протокол Слияния необратим?

– Да.

– Вы понимаете, что после него вы… изменитесь? Фундаментально?

– Да.

– И вы готовы к этому?

Линь молчала. Вопрос был простым – ответ таким не был.

– Я не знаю, можно ли быть «готовой» к чему-то подобному, – сказала она наконец. – Но я понимаю, зачем это нужно. И я… – она поискала слова. – Я всю жизнь пыталась переводить. Между людьми, между мирами, между способами видеть. Это – то же самое. Только масштаб больше.

– И цена выше, – добавил Волков.

– Да. И цена выше.

Они переглянулись – трое людей, которые держали её судьбу в руках. Потом Морель кивнула.

– Благодарим вас, госпожа Линь. Мы свяжемся с вами в течение недели.

Они связались через три дня.

Линь была дома, в Ханчжоу, когда пришло сообщение. Короткое, официальное:

«Госпожа Линь Чжаоцин. Комитет по Контакту рад сообщить, что вы вошли в число семи кандидатов, отобранных для программы «Мост». Просим прибыть в Женеву 25 июня для начала подготовительного этапа. С уважением, Элен Морель».

Семь.

Из восьмисот сорока семи – семь.

Она сидела с планшетом в руках и смотрела на эти слова, и они казались нереальными. Как строки из чужого стихотворения, которое она читала когда-то давно и почти забыла.

Вэй нашёл её через час. Она всё ещё сидела на том же месте, с планшетом, с пустым взглядом.

– Линь?

Она показала ему сообщение.

Он прочитал. Один раз, другой. Потом положил планшет на стол – аккуратно, осторожно, как будто тот мог взорваться.

– Ты решила? – спросил он.

– Ты знаешь, что я решила.

– Я хочу услышать.

Линь встала. Подошла к окну – к своему месту, где она сидела каждое утро, глядя на озеро.

– Помнишь, – сказала она, – когда умер Чжаомин… после похорон мама сказала мне кое-что. «Ты могла сказать правду. Ты выбрала не говорить».

– Я помню.

– Всю жизнь после этого я боялась лжи. Боялась молчания, которое убивает. Стала одержима честностью – не потому что добродетельная. Потому что знала цену.

– При чём здесь это?

Она повернулась к нему.

– При том, что сейчас – я снова выбираю. И если я выберу молчание… если я скажу «нет» и останусь дома, в безопасности… часть меня будет знать: я сбежала. Когда было нужно – я сбежала.

– Это не то же самое.

– Нет. Не то же самое. Но похоже. – Она подошла к нему, взяла его руки в свои. – Вэй. Там, наверху, что-то, что проделало путь через пол-галактики. Что-то, что сожгло четыреста миллионов себя, чтобы добраться сюда. И оно хочет нам что-то сказать – но мы не можем понять. Не можем слышать. Не можем видеть.