Перевод

– Вы готовы? – спросил техник. Другой, не тот, что делал инъекцию. Этот был старше, с сединой в волосах и усталыми глазами.

– Да.

– Вам нужно раздеться. Надеть это. – Он протянул ей что-то, похожее на комбинезон – тонкое, облегающее, серебристо-серое.

Линь переоделась за ширмой. Материал комбинезона был странным – не холодным и не тёплым, почти неощутимым на коже. Как вторая кожа.

Скоро у меня будет совсем другая кожа, подумала она. Совсем другое тело.

Она легла в капсулу. Обивка была мягкой, принимала форму её тела. Провода и трубки подсоединили – к рукам, к груди, к шее. Она чувствовала, как что-то прохладное течёт в вены.

– Сейчас начнётся охлаждение, – сказал техник. – Вы почувствуете холод. Потом – сонливость. Не сопротивляйтесь. Просто отпустите.

– Хорошо.

– И… – он замялся. – Удачи, госпожа Линь. Спасибо за то, что вы делаете.

Она хотела ответить, но холод уже начинался – медленно, неумолимо. Сначала в руках, потом в ногах, потом во всём теле. Не неприятный холод – глубокий, обволакивающий. Как погружение в прохладную воду в жаркий день. Как засыпание под тяжёлым одеялом.

Крышка капсулы начала закрываться.

Линь смотрела, как уменьшается полоска света, как мир сужается до щели, до линии, до точки.

Темнота.

Холод.

И что-то ещё – что-то, что она не ожидала.

Голоса.

Не человеческие. Не слова. Что-то другое – вибрации, паттерны, ритмы. Как музыка, но не музыка. Как язык, но не язык.

Хоралы, поняла она в последний момент перед тем, как сознание растворилось. Я слышу их. Через Протокол. Через то, что они дали нам.

Потом не осталось ничего.

Только сны.

Сны Слияния были непохожи ни на что.

Линь – или то, что было Линь – плыла в пространстве без границ. Вокруг – геометрические структуры, огромные и крошечные одновременно. Кристаллы, спирали, фракталы, формы, для которых не было названий на человеческих языках.

Она видела их – и была ими. Граница между «я» и «не-я» размылась, исчезла. Она была точкой – и бесконечностью. Была одной – и множеством.

Это было страшно.

И это было прекрасно.

Образы приходили волнами. Планеты, незнакомые, с чужими небесами. Звёзды, рождающиеся и умирающие. Цивилизации – не человеческие, совсем не человеческие – которые росли, развивались, исчезали.

И Хоралы.

Она видела их – такими, какими они были когда-то. Не кремниево-металлическими структурами, а чем-то другим. Живыми. Тёплыми. Похожими на помесь морских звёзд и деревьев – странная форма, но почему-то правильная.

Она видела их страх. Волна – та самая Волна, о которой говорил Раджеш – приближалась. Неизбежная, неостановимая. Конец всего углеродного.

Она видела их выбор. Слияние. Трансформация. Отказ от того, чем они были, ради того, чем они могли стать.

Она видела их боль. Тех, кто прошёл через Слияние – и потерял что-то. Тех, кто отказался – и погиб. Тех, кто остался между – ни живым, ни мёртвым.

И она видела их сейчас. Миллионы разумов, соединённых в единую сеть. Древних, мудрых – и таких же потерянных, как она. Таких же неуверенных.

Мы не знаем, шептали они – или она воспринимала это как шёпот. Миллион лет – и мы всё ещё не знаем. Спасли ли мы себя. Или заменили. Остались ли мы – теми, кем были. Или стали чем-то другим, что только думает, что помнит.

Мы не знаем.

Но мы продолжаем.

Потому что альтернатива – ничто.

Линь слушала – или воспринимала – и что-то внутри неё отзывалось. Не согласием, не отрицанием. Чем-то более глубоким.

Я тоже не знаю, думала она. Не знаю, кем проснусь. Не знаю, буду ли это я. Но я продолжаю. Потому что альтернатива – не попытаться.

Образы растворились. Голоса стихли.

Темнота. Холод. Время, которое текло и не текло одновременно.

Сорок восемь дней.

Вечность.

Миг.

Пробуждение началось медленно.

Сначала – ощущение. Не конкретное, просто… ощущение. Что-то есть. Что-то существует.

Потом – свет. Неяркий, далёкий, как солнце сквозь толщу воды.

Потом – звуки. Гудение. Голоса. Слова, которые сначала были просто шумом, а потом начали складываться в смысл.

– …признаки активности. Начинаем протокол пробуждения.

– Температура субстрата?

– Двадцать два градуса. Повышается стабильно.

– Нейронная активность?

– В пределах нормы. Паттерны соответствуют базовым.

Линь открыла глаза.

Мир был… другим.

Она видела комнату – белые стены, медицинское оборудование, два человека в халатах. Но видела иначе. Каждая деталь была резкой, чёткой, как будто кто-то увеличил разрешение реальности. Она различала текстуру краски на стене в семи метрах от себя. Видела пылинки, плавающие в воздухе. Видела поры на коже врача, который наклонился к ней.

– Линь Чжаоцин? – его голос был громким, слишком громким. – Вы меня слышите?

– Да. – Её голос. Её – и не её. Чище, чем был. Без обертонов, без хрипотцы. Как звук синтезатора вместо живого инструмента.

– Вы можете пошевелить руками?

Она попробовала. Руки слушались – но иначе. Не было инерции, не было того микросопротивления, которое сопровождает каждое движение человеческого тела. Как будто она была мыслью, а не плотью. Как будто между намерением и действием не было ничего.

– Хорошо, – сказал врач. – Очень хорошо. Как вы себя чувствуете?

Линь открыла рот, чтобы ответить.

И замерла.

Как вы себя чувствуете?

Она прислушалась к себе. Там, где раньше были эмоции – тревога пробуждения, облегчение, что жива, страх перед неизвестным – там было…

Ничего.

Не пустота – пустота это тоже что-то. Не онемение – онемение ощущается. Просто… отсутствие. Как будто часть её – огромная, важная часть – была удалена. Вырезана. Заменена… чем?

Она знала, что должна чувствовать. Знала, что нормальный человек в её ситуации испытывал бы страх, растерянность, может быть, облегчение. Она могла описать эти эмоции, объяснить их механизм, даже предсказать их интенсивность.

Но переживать их – не могла.

– Я… – она начала и остановилась. Какое слово было правильным? – Я функционирую.

Врач кивнул. Что-то записал в планшете.

– Это нормально, – сказал он. – Адаптация займёт время. Ваш новый субстрат ещё калибруется.

Адаптация, подумала Линь. Как будто это просто вопрос привыкания. Как будто можно привыкнуть к тому, что ты больше не чувствуешь.

Но она не сказала этого вслух. Что толку? Он не поймёт. Никто, кто не прошёл через это, не поймёт.

Маркус понял, вспомнила она. Маркус понял – и не выдержал.

Эта мысль должна была напугать её. Раньше – напугала бы.

Сейчас – просто была. Факт. Информация.

Дни третьей фазы текли странно.

Линь просыпалась – если это можно было назвать пробуждением – и проводила часы в тестах. Зрение, слух, координация, когнитивные функции. Всё работало – даже лучше, чем раньше. Она видела дальше и чётче. Слышала частоты, которые раньше были недоступны. Думала быстрее, обрабатывала информацию эффективнее.

Но всё это было поверхностью. Внутри – та же пустота.

На третий день после пробуждения её пустили в общую зону.

Она увидела Аишу первой. Математик сидела у окна, глядя наружу – на Шанхай, на его огни и суету. Её лицо было… спокойным. Но не тем спокойствием, которое Линь помнила. Другим.

– Аиша.

– Линь. – Аиша повернулась. Её глаза – такие же, как раньше, и совершенно другие. – Ты проснулась.

– Да.

– Как ты?

Линь села рядом с ней. Кресло было мягким, но она не чувствовала этого – не так, как раньше. Информация о мягкости поступала, обрабатывалась, но не переходила в ощущение комфорта.

– Не знаю, – сказала она. – Я… функционирую. Но…

– Но не чувствуешь.

– Да.

Аиша кивнула.

– У меня иначе.

– Что ты имеешь в виду?

– Я… – Аиша помолчала, подбирая слова. – Ты знаешь, чем я занималась? До всего этого?

– Топология. Пространственные трансформации.

– Да. Всю жизнь я изучала формы. Их свойства, их отношения. Но я вычисляла их. Видела формулы, символы. Между мной и геометрией всегда было… посредничество.

– А теперь?

Аиша повернулась к окну. Её рука поднялась, очертила в воздухе что-то – сложное, текучее.

– Теперь я вижу. Напрямую. Без символов. Топологические инварианты… они просто есть. Как цвета для обычного человека. Как звуки.

– Это… хорошо?

– Это… – Аиша улыбнулась. Или то, что заменяло улыбку. – Это невероятно. Я потеряла эмоции – да. Но получила это. Способность воспринимать геометрию непосредственно. Без фильтров.

Линь смотрела на неё. Аиша была счастлива – или тем, что заменяло счастье. Она обрела что-то взамен потерянного.

А я? подумала Линь. Что обрету я?

Она была поэтом. Её дар – превращать чувства в слова. Но что делать, когда чувств больше нет?

– А Маркус? – спросила она. – Где он?

Лицо Аиши изменилось – едва заметно, но Линь с её новым зрением увидела.

– Маркус… сложно. Он не… – пауза. – Тебе лучше поговорить с ним самой.

Маркус сидел в своей комнате.

Линь нашла его там – в полутьме, у фортепиано, которое Консорциум установил по его просьбе. Он не играл – просто сидел, положив руки на клавиши.

– Маркус.

Он не обернулся.

– Линь. Входи.

Она вошла. Села на край кровати – единственное свободное место.

– Как ты?

– Не знаю. – Его голос был ровным, лишённым тех интонаций, которые она помнила. – Пытаюсь понять.

– Понять что?

– Кто я теперь. – Он провёл пальцем по клавишам – беззвучно, не нажимая. – Я был музыкантом. Всю жизнь. Музыка была… всем. Способом чувствовать мир. Способом говорить с ним.

– И теперь?

– Теперь… – он нажал клавишу. Нота прозвучала – чистая, ясная. – Теперь я слышу лучше, чем когда-либо. Различаю обертоны, которых раньше не замечал. Понимаю структуру – гармоническую, контрапунктическую – глубже, чем мог представить.

– Разве это не…

– Но я не чувствую, – перебил он. – Я слышу ноту и знаю: это ля первой октавы, 440 герц, фортепианный тембр с такими-то характеристиками затухания. Я анализирую. Но я не… – он замолчал.

– Не переживаешь?

– Да. – Он повернулся к ней. Его глаза были такими же – карими, глубокими. Но в них не было того, что было раньше. Той искры. – Музыка была для меня способом чувствовать. Теперь я слышу её лучше – и не чувствую совсем.

Линь не знала, что сказать. Она понимала – слишком хорошо понимала. Её стихи, её метафоры – они рождались из чувств. Из того, как утренний туман над озером вызывал щемящую нежность. Из того, как смех дочери наполнял сердце теплом.

Теперь она могла описать туман – точнее, чем когда-либо. Но нежность…

– Может быть, – сказала она, – со временем…

– Что со временем? – в голосе Маркуса не было горечи – горечь это эмоция. Просто констатация. – Они сказали – адаптация. Новые формы восприятия. Но я не хочу новых форм. Я хочу… – он не закончил.

Ты хочешь быть собой, подумала Линь. Тем, кем был. Но того тебя больше нет.

Того меня тоже.

На девятый день третьей фазы – день, после которого возврат невозможен – Линь сидела у окна своей комнаты.

За окном – Шанхай, его огни, его жизнь. Двадцать миллионов человек, которые продолжали существовать – любить, бояться, надеяться, страдать. Чувствовать.

Она смотрела на них – и не чувствовала ничего.

Не зависть. Не тоску. Не отчаяние.

Ничего.

Она попыталась вспомнить чай.

Это стало её ежевечерним ритуалом – попытка. Она закрывала глаза и воссоздавала в памяти: утро у озера Сиху, туман над водой, чашка в руках. Температура – 78 градусов. Сорт – Лунцзин, тот самый, с ароматом каштана и скошенной травы. Контекст – голос Мэйлинь за спиной, спрашивающей про туман.

Всё это было там, в памяти. Чёткое, подробное – даже более подробное, чем раньше. Наноботы записали всё, и теперь она могла воспроизвести каждую деталь.

Но вкуса не было.

Не было того момента, когда горячая жидкость касается языка и разливается теплом. Не было удовольствия, умиротворения, ощущения дома.

Были только данные.

Как читать описание картины вместо того, чтобы её видеть, подумала она. Как слушать разбор музыки вместо того, чтобы её слышать.

Она открыла глаза. Посмотрела на стол, где стоял портрет Мэйлинь.

Глаза на портрете были тёплыми. Светящимися изнутри тем светом, который бывает только у живых, чувствующих существ.

Линь подошла к зеркалу. Посмотрела на своё отражение.

Лицо было тем же – почти. Те же черты, та же форма. Кожа чуть глаже – новый субстрат не имел пор в привычном смысле. Волосы – те же, тёмные с седыми прядями, которые она не стала менять.

Но глаза…

Глаза были другими.

Не цвет – цвет остался тем же, тёмно-карим. Не форма – форма тоже.

Что-то другое. Что-то, чего не было на портрете Мэйлинь – и чего теперь не было в её собственных глазах.

Тепло, поняла Линь. Там, на портрете, есть тепло. В моих глазах его больше нет.

Она вернулась к столу. Взяла портрет. Долго смотрела на него.

Чтобы ты помнила, какой была.

Она помнила. Помнила всё – каждый момент, каждое чувство, каждый вздох и каждую слезу.

Но помнить – не значит переживать.

Помнить – это иметь данные.

Переживать – это быть живой.

Я живая? спросила она себя. Та, которая сидит здесь, смотрит на портрет, думает эти мысли – она живая? Или она – копия? Архив? Что-то, что только притворяется живым?

Ответа не было.

Может быть, его и не могло быть.

Линь положила портрет на стол. Аккуратно, бережно – как кладут что-то очень хрупкое и очень важное.

Я буду смотреть на него, решила она. Каждый день. Чтобы помнить. Не данные – себя. Ту, которой была. Ту, которую любили.

Ту, которая умела любить.

За окном – ночь. Огни Шанхая. Где-то там – дом в Ханчжоу, озеро Сиху, семья, которая ждёт.

Она вернётся к ним. Через три дня – когда третья фаза закончится.

Она вернётся – и увидит их глаза. Глаза Вэя, полные надежды и страха. Глаза Мэйлинь, полные любви и неуверенности.

И они увидят её глаза.

Пустые.

Нет, поправила она себя. Не пустые. Другие. Просто – другие.

Этого должно быть достаточно.

Или нет.

Она не знала.

Но завтра – новый день.

И она – что бы она теперь ни была – продолжит.

Потому что альтернатива – не продолжать.

А это – не вариант.

Глава 5: Прикосновение

Сентябрь 2089 года Ханчжоу

Улица была той же.

Линь шла по знакомой дороге от станции метро к дому – тем же путём, которым ходила тысячи раз. Старые платаны вдоль тротуара, их тени на асфальте. Магазин госпожи Чэнь на углу, с выцветшей вывеской и запахом жареного теста. Детская площадка, где Мэйлинь когда-то качалась на качелях, а Линь сидела на скамейке и писала в блокноте.

Всё было тем же.

И всё было другим.

Она видела теперь больше. Не просто деревья – тепловое излучение их стволов, нагретых солнцем. Не просто стены домов – спектр отражённого света, микротрещины в штукатурке, невидимые глазу обычного человека. Радиоволны – сотни, тысячи сигналов – пронизывали пространство вокруг неё, и она воспринимала их, хотя не могла расшифровать.

Мир стал прозрачнее. Детальнее. Точнее.

И – холоднее.

Солнце светило. Линь знала это – видела его, видела его спектр, видела, как лучи падают на её кожу. Но не чувствовала тепла. Её новый субстрат поддерживал температуру тела самостоятельно, не нуждаясь во внешних источниках. Солнечный свет был информацией, не ощущением.

Она остановилась у скамейки на детской площадке. Той самой.

Здесь, подумала она. Здесь я сидела, когда Мэйлинь было пять. Она упала с качелей и поранила коленку. Я бежала к ней, подхватила на руки, целовала её слёзы. Моё сердце колотилось от страха. Её тело было таким маленьким, таким хрупким в моих руках.

Она помнила это. Каждую деталь: запах пыли и травы, вкус соли от Мэйлиньских слёз, острую, пронзительную тревогу матери.

Сейчас – она стояла у этой скамейки и не чувствовала ничего.

Не ностальгии. Не нежности. Не той щемящей боли, которая приходит, когда думаешь о том, как быстро растут дети.

Ничего.

Линь села на скамейку. Положила руки на колени. Посмотрела на свои ладони – те же, что были раньше. Те же линии (воспроизведённые с точностью до микрометра), та же форма пальцев, то же родимое пятнышко у основания большого пальца.

Корабль Тесея, вспомнила она. Если заменить все доски – тот же ли это корабль?

У неё заменили всё. Каждую клетку, каждый атом.

Была ли она – той же?

Она не знала.

Встала. Пошла дальше.

Дом ждал.

Дверь была знакомой.

Резьба на косяке – та, которую они с Вэем вырезали в первый год брака. Смеялись, ругались, порезались, целовались, вымазанные опилками. Это было… это было хорошо. Она помнила, что это было хорошо.

Линь подняла руку, чтобы постучать – и остановилась.

Это был её дом. Ей не нужно было стучать.

Но что-то удерживало её. Не страх – страх это эмоция. Что-то другое. Осознание, что за этой дверью – люди, которые любили её. Ту, которой она была. И они не знали, кто войдёт сейчас.

Я не знаю, подумала она. Я сама не знаю, кто я.

Дверь открылась.

Мэйлинь стояла на пороге.

Она выросла. За эти шестьдесят семь дней – выросла. Или Линь просто видела теперь точнее, замечала то, что раньше ускользало? Дочь была выше, тоньше. Лицо – взрослее. Глаза – те же, тёмные, живые, полные чего-то, что Линь помнила, но не могла назвать.

– Мама?

Одно слово. Вопрос. Не приветствие – вопрос.

– Да, – сказала Линь. – Это я.

Мэйлинь стояла неподвижно. Смотрела.

Линь видела, что происходило с ней – видела так, как не могла видеть раньше. Расширенные зрачки. Учащённое дыхание – 22 вдоха в минуту вместо нормальных 14-16. Микродвижения мышц лица, слишком быстрые для обычного человеческого восприятия.

Она боится, поняла Линь. Моя дочь боится меня.

Это должно было причинить боль. Раньше – причинило бы.

– Мэйлинь, – сказала она. – Можно я войду?

– Да. Да, конечно. Это… это твой дом. – Мэйлинь отступила, пропуская её. Её голос был выше, чем обычно. – Папа на работе. Он… он скоро будет.

Линь вошла.

Дом пах так же. Или – она помнила, что он пах так же? Жасминовый чай, старое дерево, что-то неуловимое, что было просто домом. Но сейчас её обонятельные рецепторы были другими. Они воспринимали молекулы, анализировали их состав, но не переводили в ощущение.

– Ты изменилась, – сказала Мэйлинь. Она стояла у стены, держась за неё, как будто нуждалась в опоре.

– Да.

– Не внешне. То есть – почти не внешне. Но что-то… – она не закончила.

– Я знаю.

– Можно я… – Мэйлинь сделала шаг к ней. – Можно я посмотрю?

Линь кивнула.

Дочь подошла. Медленно, осторожно – как подходят к незнакомому животному. Или к чему-то, что может оказаться опасным.

Она остановилась в метре. Смотрела – долго, пристально, так, как художники смотрят на натуру.

– Глаза, – сказала она наконец. – Глаза другие.

– Да.

– Они… – Мэйлинь поискала слово. – Они не двигаются так, как раньше. Слишком плавно. Или слишком точно. Не знаю.

– Мои глаза теперь работают иначе. Без мышц, которые могут дрожать.

– И кожа. – Мэйлинь протянула руку. Остановилась в сантиметре от щеки Линь. – Можно?

– Да.

Пальцы дочери коснулись её лица.

Линь видела прикосновение. Видела, как кожа Мэйлинь контактирует с её поверхностью. Видела давление, температуру, текстуру.

Но не чувствовала. Не так, как раньше.

– Ты… гладкая, – сказала Мэйлинь. Её голос дрогнул. – Как… не знаю. Как статуя из очень хорошего материала.

Линь не ответила. Что она могла сказать?

– И тёплая, – продолжала Мэйлинь. – Это хорошо. Я боялась, что ты будешь холодной.

– Система терморегуляции поддерживает человеческую температуру.

– Система терморегуляции. – Мэйлинь отдёрнула руку. Её лицо – Линь видела это – исказилось. Боль? Отвращение? Что-то среднее? – Ты так говоришь. Как будто ты… как будто ты инструкцию читаешь.

– Прости. Я… – Линь остановилась. Что она могла сказать? Что её речь стала такой, потому что эмоции больше не окрашивают слова? Что она пытается говорить по-человечески, но это требует усилия?

– Нет, – сказала Мэйлинь. – Не извиняйся. Я просто… – она закрыла лицо руками. – Я думала, что готова. Рисовала тебя каждую неделю. Представляла. Но теперь, когда ты здесь…

Линь стояла неподвижно. Она знала, что должна сделать. Подойти. Обнять. Утешить. Это было правильно, это было нужно, это было то, что сделала бы мать.

Но она не двигалась.

Потому что знала: её объятие не будет настоящим. Руки сделают правильные движения, но внутри не будет ничего. И Мэйлинь почувствует это. Почувствует пустоту там, где должно быть тепло.

Может быть, лучше не обнимать совсем, подумала она. Чем обнимать – и предать.

Но Мэйлинь решила за неё.

Дочь опустила руки. Посмотрела на Линь – с чем-то, что Линь помнила, но не могла назвать. И шагнула вперёд.

Обняла её.

Крепко, отчаянно, так, как обнимают тех, кого боятся потерять.

Линь почувствовала давление – физическое, измеримое. Руки Мэйлинь вокруг её тела, голова на её плече. Горячие слёзы, стекающие по шее – 36.8 градуса, повышенная температура слёзной жидкости из-за эмоционального состояния.