Перевод

«Конечно».

«Откуда образ?»

Она не поняла вопроса. Пришлось переспросить. Они объяснили – терпеливо, вежливо, с пугающей настойчивостью.

Они искали людей. Людей, способных видеть мир иначе. Переводить одно в другое. Образы в концепции. Концепции в образы. Они читали её стихи и нашли в них что-то, что их заинтересовало.

«Мы свяжемся с вами позже», – сказали они. И отключились.

Линь сидела с планшетом в руках и не понимала, что только что произошло.

Мэйлинь спала – наконец уснула, измученная страхом и информационным потоком. Линь накрыла её одеялом и вернулась к окну.

Свет за горизонтом пульсировал – медленно, ритмично. Как сердцебиение. Или как дыхание. Она смотрела на него и думала: что ты такое? Зачем ты здесь? Что ты хочешь нам сказать?

Молчание.

Конечно, молчание. Космос не отвечает на вопросы. Космос просто есть – огромный, равнодушный, древний. И что-то в этом космосе – что-то размером с Мадагаскар – сжигало себя, чтобы добраться сюда.

Жертва.

Слово пришло неожиданно, ниоткуда. Линь повторила его вслух, пробуя на вкус: жертва. Жертвоприношение. То, что сгорает, чтобы что-то другое могло существовать.

Она думала о Чжаомине. О тех, кто сгорал изнутри, когда никто не видел. О молчании, которое становится… чем?

Она не знала.

Но впервые за двенадцать лет ей показалось, что она близка к ответу.

Часть Первая: Контакт

Глава 1: Торможение

7–28 мая 2089 года

На третий день Линь перестала выключать экраны.

Они светились в каждой комнате – большой настенный в гостиной, планшет на кухне, даже старый монитор в кабинете Вэя, который он не использовал годами. Все показывали одно и то же: яркую точку на фоне чёрного космоса, цифры в углу, которые менялись каждую секунду, и лица экспертов, сменявших друг друга в бесконечном потоке.

Мэйлинь сидела на полу перед главным экраном, обхватив колени руками. Она почти не двигалась с утра – только иногда поворачивала голову, когда диктор говорил что-то новое. Но нового было мало. Те же факты, пережёванные сотней разных голосов. Те же изображения, увеличенные, уменьшенные, раскрашенные в искусственные цвета.

Объект. Так его называли – просто «объект». Или «О-1» в официальных сводках. Или «Гость» в жёлтой прессе, которая уже успела придумать дюжину заголовков один страшнее другого.

Линь предпочитала слово, которое пришло ей в голову в первое утро: Путник. Что-то, что проделало долгий путь и теперь останавливалось.

– Мам, – голос Мэйлинь был хриплым, она мало пила и почти не ела. – Посмотри.

На экране показывали новую симуляцию. Художник из какого-то университета – или из военного ведомства, кто теперь разберёт – попытался визуализировать масштаб. Объект, нарисованный чёрным, рядом с Мадагаскаром, нарисованным коричнево-зелёным. Они были почти одного размера. Потом камера отъехала, показывая Землю. Объект превратился в точку. Потом – Солнечная система. Объект исчез.

– Он такой маленький, – сказала Мэйлинь. – В масштабе космоса – совсем крошечный.

– Мы тоже.

– Да. Но мы не летим через космос.

– Ещё не летим.

Мэйлинь повернулась, посмотрела на мать. В её глазах было что-то новое – не страх, а странная, взрослая серьёзность.

– Ты думаешь, мы когда-нибудь полетим?

– Не знаю. Раньше думала – да, конечно, рано или поздно. Теперь… – Линь помолчала. – Теперь всё изменилось.

– Потому что они прилетели первыми?

– Потому что мы узнали, что не одни. Это меняет всё. Даже если они… – она не закончила фразу. Даже если они враги. Даже если они несут смерть. Даже если. Но Мэйлинь было четырнадцать, и некоторые слова не нужно произносить вслух.

Диктор на экране заговорил быстрее, его голос поднялся на полтона. Линь повернулась.

– …подтверждают данные Европейского космического агентства. Объект продолжает терять массу со скоростью приблизительно ноль целых семь десятых процента в час. За прошедшие семьдесят два часа общая потеря составила более пятнадцати процентов от первоначального объёма. Это означает…

Он замолчал. Камера показала его лицо крупным планом – бледное, осунувшееся, с тенями под глазами.

– Это означает, – продолжил он, – что если наши расчёты верны, к моменту полной остановки объект потеряет от тридцати до тридцати пяти процентов своей массы.

– Это много? – спросила Мэйлинь.

– Треть, – ответила Линь. – Представь, что ты теряешь треть себя.

– Как… руку? Ногу?

– Больше. Намного больше.

На экране появилась схема – объект до и после, разница закрашена красным. Красного было много. Слишком много для того, чтобы это было просто топливом.

Вэй не появлялся дома четыре дня.

Он звонил – каждые несколько часов, короткими сообщениями. «Жив. Работаю. Не волнуйся». Потом, на второй день: «Мало сплю. Ем нормально. Целую вас». На третий день сообщения стали ещё короче: «Всё так же. Люблю». А на четвёртый – просто: «Скоро».

Линь не спрашивала, над чем он работает. Она примерно понимала – или думала, что понимает. Вэй был нейробиологом, не астрофизиком, но в такие моменты границы между дисциплинами размываются. Всех, кто мог думать, призвали думать. Всех, кто мог анализировать, призвали анализировать.

Она занималась домом. Готовила еду, которую Мэйлинь почти не ела. Стирала одежду, которую никто не пачкал – они не выходили на улицу. Поливала растения, которые продолжали расти, равнодушные к событиям в космосе. Орхидея на подоконнике выпустила новый бутон, и Линь смотрела на него долго, пытаясь понять, что чувствует.

Мир продолжался. Солнце всходило и заходило. Озеро Сиху блестело за окном, и по нему плавали лодки – меньше, чем обычно, но плавали. Люди в городе выходили на работу, покупали продукты, выгуливали собак. Паника первого дня схлынула, оставив после себя странное оцепенение.

На третью ночь Линь не могла уснуть. Она вышла на крышу – плоскую площадку, которую они с Вэем обустроили в первые годы брака, поставили там кресла и телескоп. Телескоп был старый, любительский, но в хорошие ночи через него можно было увидеть кольца Сатурна.

Сейчас она не нуждалась в телескопе.

Свет был виден невооружённым глазом – яркая точка на юго-востоке, мерцающая, пульсирующая. Не звезда. Звёзды не пульсируют так. Звёзды не движутся по небу с заметной скоростью – а эта точка сместилась с вечера, Линь была уверена.

Она села в кресло и смотрела.

Что ты такое?

Вопрос был бессмысленным – как спрашивать у дождя, зачем он идёт. Но человеческий разум устроен так, что не может не спрашивать. Не может принять неизвестное без попытки понять.

Зачем ты здесь?

Точка пульсировала, будто отвечая. Но ответа не было. Только свет, который становился ярче.

Мир реагировал.

Линь следила за новостями – не могла не следить, как не могла не смотреть на автокатастрофу, проезжая мимо. Биржи рухнули в первый день – индекс Шанхайской фондовой упал на тридцать процентов за час, торги приостановили. Токио, Лондон, Нью-Йорк – та же история. К вечеру второго дня кто-то в правительстве США заявил, что «экономика сильнее паники», и рынки начали восстанавливаться. К концу недели они были лишь на двенадцать процентов ниже докризисного уровня.

«Торговать можно и с пришельцами», – пошутил аналитик из Goldman Sachs, и шутка разошлась по сети, стала мемом, стала символом чего-то.

Религиозные лидеры высказывались осторожно. Папа Франциск IV выступил с речью о «братьях по творению» и «единстве всего сущего перед лицом Господа». Далай-лама говорил о сострадании, которое не знает границ – ни планетных, ни галактических. Патриарх Московский молчал три дня, потом объявил, что «православная церковь изучает ситуацию и призывает паству к молитве».

Мусульманские учёные собрались на экстренную конференцию в Каире. Раввины в Иерусалиме спорили о том, есть ли у инопланетян душа. Индуистские святые улыбались в камеры и говорили, что вселенная бесконечна, и разумная жизнь – лишь одно из её бесчисленных проявлений.

А где-то на окраинах – там, где основные конфессии не дотягивались – вспыхивали новые культы. «Дети Звезды». «Встречающие Рассвет». «Орден Последнего Дня». Линь видела репортажи о них в ночных новостях: экстатические толпы, самодельные телескопы, вознесённые к небу руки. Люди, которые ждали конца света – или начала нового.

Военные молчали дольше всех.

На пятый день генерал Объединённого космического командования США дал пресс-конференцию. Его лицо было каменным, голос – ровным.

– Мы рассматриваем все сценарии. Угроза не подтверждена. Возможность не исключена. Мы готовы защитить Землю, если потребуется.

Журналист спросил:

– От чего защитить? Объект не проявляет агрессии.

Генерал посмотрел прямо в камеру.

– Пока.

Это «пока» стало вторым мемом недели.

Вэй вернулся на пятый день, под вечер.

Линь услышала, как открылась входная дверь, и вышла в прихожую. Он стоял на пороге – серый, осунувшийся, с четырёхдневной щетиной и красными глазами. Пиджак помят, галстук засунут в карман, рубашка расстёгнута на две пуговицы.

– Вэй.

– Линь.

Они стояли друг напротив друга, не двигаясь. Потом он шагнул вперёд, и она обняла его – крепко, вдыхая запах пота, кофе, чего-то химического. Лаборатория. Он пах лабораторией.

– Мэйлинь спит? – спросил он, не отпуская её.

– Только что легла. Она… ей тяжело.

– Всем тяжело.

Он отстранился, прошёл в гостиную. Сел на диван – не сел, упал – и закрыл глаза.

– Чай? – спросила Линь.

– Воду. Просто воду.

Она принесла стакан. Он выпил залпом, протянул обратно. Она налила ещё.

– Что вы выяснили?

Вэй открыл глаза. Посмотрел на неё – взглядом, который она не могла прочитать.

– Многое. И ничего. Зависит от того, как считать.

– Расскажи.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Линь знала эту паузу – он всегда так делал, когда ему нужно было перевести сложное в простое. Перевести науку в слова.

– Объект – не корабль, – сказал он наконец. – Не в нашем понимании. Это… организм. Или колония организмов. Мы не уверены.

– Живой?

– Это… сложнее. – Он потёр глаза. – Не живой в нашем понимании. Не углеродная жизнь. Кремний, металлы, что-то ещё, чего мы пока не идентифицировали. Но структура… – он замолчал, подбирая слова. – Структура слишком сложная для неживого. Слишком организованная. Слишком… целенаправленная.

– Разумный?

– Разумные. Множественное число. Их там… много. Миллионы. Может, больше.

Линь села рядом с ним. Диван был мягким, привычным, и эта привычность казалась странной – такой нормальной на фоне ненормального.

– Ты сказал – они теряют массу. Что это значит?

Вэй молчал долго. Потом:

– Они умирают. Чтобы остановиться.

– Что?

– Торможение требует энергии. Колоссальной энергии. Они получают её… из себя. Часть из них – мы не знаем какая, не знаем как – превращается в топливо. Буквально. Сгорает, чтобы остальные могли остановиться.

Линь молчала, переваривая услышанное.

– Сколько? – спросила она наконец.

– К моменту выхода на орбиту – если наши расчёты верны – они потеряют около трети массы. Если предположить, что плотность населения равномерная… – он снова замолчал. – Четыреста миллионов. Плюс-минус.

– Четыреста миллионов.

– Да.

Число было слишком большим. Слишком абстрактным. Четыреста миллионов смертей – как это понять? Как вместить в голову?

– Они… добровольно? – спросила Линь. – Те, кто умирает?

– Не знаю. Мы ничего не знаем о их структуре, о их обществе, если у них есть общество. Может быть, это жертвы. Может быть, рабы. Может быть, это случайный процесс, и они не выбирают, кто сгорит. – Он покачал головой. – Мы. Ничего. Не знаем.

Но одно мы знаем, хотела сказать Линь. Они платят. Кровью – или чем-то, что заменяет им кровь. Они платят за право добраться сюда.

– Зачем? – спросила она вслух.

Вэй посмотрел на неё. В его глазах была усталость – и что-то ещё. Что-то похожее на страх.

– Это главный вопрос, – сказал он. – Зачем. Мы пытаемся понять. Пока – не получается.

На восьмой день объект стал виден днём.

Не ярко – бледная точка на голубом небе, которую легко принять за самолёт или спутник. Но если знать, куда смотреть, если задержать взгляд на несколько секунд – она была там. Неподвижная среди движущихся облаков. Чужая среди привычного.

Мэйлинь заметила первой.

– Мам! – она влетела в кухню, где Линь готовила обед. – Мам, посмотри!

Они вышли во двор. День был ясным, майское солнце припекало, и Линь щурилась, пытаясь найти то, на что указывала дочь.

– Вон там. Левее солнца. Видишь?

Линь увидела.

Точка. Бледная, почти незаметная, но определённо – точка. Там, где не должно быть ничего.

– Оно приближается, – сказала Мэйлинь. Не вопрос – утверждение.

– Да.

– Быстро?

– Не знаю. Папа говорит – ещё три недели до выхода на орбиту.

– Три недели – это долго.

– Или мало. Смотря как считать.

Они стояли во дворе, задрав головы, две маленькие фигурки под огромным небом. Соседи выходили из своих домов – Линь видела их краем глаза. Люди на улице останавливались, указывали пальцами. Кто-то доставал телефоны, пытаясь снять то, что невозможно было снять на обычную камеру.

Мир смотрел вверх.

Линь опустила глаза, посмотрела на дочь. Мэйлинь не отрывала взгляда от точки, и в её лице было что-то, чего Линь не видела раньше – не страх, не любопытство, а странная, почти торжественная серьёзность.

– Мам, – сказала Мэйлинь, не опуская глаз. – Ты думаешь, они нас видят?

– Не знаю.

– Если они такие умные, что прилетели сюда… они должны нас видеть. Правда?

– Наверное.

– Значит, они знают, что мы смотрим на них.

Линь не нашла, что ответить. Мэйлинь была права – если там, наверху, был разум, достаточно развитый для межзвёздных перелётов, он наверняка знал о существовании жизни на Земле. Знал и всё равно летел сюда.

Зачем?

Вопрос не давал покоя. Ночью, днём, в каждую свободную минуту – зачем? Четыреста миллионов смертей – зачем? Тысячи световых лет пути – зачем?

Ответа не было.

На двенадцатый день Линь вернулась к блокноту.

Она не собиралась писать – просто сидела у окна, смотрела на озеро, и рука потянулась к ручке. Бумага была та же, японская, ручной выделки. Чернила высохли в картридже, пришлось заменить.

Она открыла страницу с незаконченным стихотворением.

Туман хранит секреты озера — те, что вода забыла рассказать. Я слышу, как молчание становится…

Становится чем?

Она держала ручку над бумагой, но слова не приходили. Стихотворение, начатое в том мире – в мире до – не хотело продолжаться в этом. Как будто язык изменился. Как будто старые образы перестали работать.

Она перевернула страницу. Чистый лист. Белый, пустой, ждущий.

И написала:

Свет приходит издалека — холодный, не похожий на рассвет. Я спрашиваю: кто ты? Молчание – единственный ответ.

Она остановилась. Перечитала. Строки были простыми, почти примитивными – не её обычный стиль, не «шёлковые нити», которые хвалили критики.

Но они были честными.

Она продолжила:

Четыреста миллионов – число или жертва? Цена – или дар? Я не знаю, как считать то, что больше, чем пожар.

Нет. Последняя строка – не то. Линь зачеркнула её, попробовала снова:

Я не знаю языка, на котором говорит звезда.

Лучше. Не хорошо, но лучше.

Она отложила ручку. За окном солнце садилось, и небо окрасилось в оранжевый, розовый, фиолетовый – обычные цвета заката, которые теперь казались странно интимными. Земные цвета. Человеческие цвета.

Там, наверху, точка продолжала гореть.

Вэй работал из дома теперь – большую часть времени. Он оборудовал кабинет, установил дополнительные экраны, протянул защищённую линию связи. Совещания длились часами, иногда он не выходил из комнаты до глубокой ночи.

Но он был рядом. Это было важно.

На четырнадцатый день Линь постучала к нему во время перерыва. Он сидел за столом, массируя виски, перед ним – три экрана с графиками и уравнениями, которые она не понимала.

– Можно?

– Конечно.

Она вошла, села на край стола – старая привычка, которую он всегда притворно осуждал.

– Как дела?

Он пожал плечами.

– Прогресс. Медленный, но есть.

– Расскажи.

Вэй откинулся в кресле, посмотрел на потолок.

– Мы начали понимать их структуру. Немного. – Он помолчал. – Это не организм в нашем понимании. Это… сеть. Миллионы узлов, соединённых… чем-то. Мы пока не знаем чем. Но они обмениваются информацией. Постоянно. Весь объект – это один гигантский… – он поискал слово, – …мозг? Нет, не мозг. Что-то другое.

– Рой?

– Ближе. Но не совсем. Рой предполагает отдельных особей. Здесь… граница между особями размыта. Может быть, её вообще нет.

Линь пыталась представить – и не могла. Существо размером с остров, состоящее из миллионов… чего? Клеток? Индивидуумов? Чего-то среднего?

– А торможение? – спросила она. – Вы поняли, как это работает?

Вэй поморщился.

– Частично. Они… перерабатывают себя. Буквально. Часть структуры – мы называем их «жертвенные узлы», хотя это, конечно, антропоморфизм – эти узлы проходят какой-то процесс… трансформации. Мы думаем, что это управляемая аннигиляция. Материя превращается в энергию, энергия создаёт тягу.

– Аннигиляция, – повторила Линь. – Как в антивеществе?

– Похоже. Мы не знаем деталей. Но эффективность… – он покачал головой. – Невероятная. Гораздо выше, чем что-либо, на что мы способны.

– И узлы… те, что «жертвенные»… они разумны?

Вэй молчал долго.

– Мы не знаем, – сказал он наконец. – Может быть, да. Может быть, это… как клетки в нашем теле. Они живые, но не разумные отдельно. Разум – свойство системы, не элементов.

– Но вы сказали – четыреста миллионов. Это звучит как… как число погибших. Как жертвы.

– Да. – Его голос стал тише. – Это звучит именно так.

Они молчали. За окном – вечернее небо, точка света, которая становилась всё ярче с каждым днём.

– Вэй, – сказала Линь. – Они знают, что мы здесь?

– Почти наверняка.

– И они всё равно летят. Всё равно… сжигают себя.

– Да.

– Почему?

Он посмотрел на неё – взглядом, в котором не было ответа. Только вопрос, тот же самый вопрос, который не давал ей покоя уже две недели.

– Я не знаю, – сказал он. – Но я думаю… я надеюсь… что у них есть причина. Что-то достаточно важное, чтобы умирать за это.

– А если причина… плохая? Для нас?

Вэй отвёл взгляд.

– Тогда мы это узнаем. Скоро.

На восемнадцатый день мир начал привыкать.

Странное свойство человеческой психики – способность адаптироваться к чему угодно. Экзистенциальный ужас первой недели сменился напряжённым ожиданием второй, а теперь… теперь люди возвращались к жизни. Магазины работали. Школы открылись – Мэйлинь снова ходила на занятия, хотя половина её класса осталась дома. Пробки на дорогах стали почти такими же, как раньше.

«Объект» превратился в фон. В новую константу реальности, которую можно было игнорировать, если очень постараться.

Но игнорировать становилось всё труднее.

Точка в небе росла. Теперь её можно было видеть даже в городе, даже сквозь световое загрязнение. Ночью она была ярче Венеры – холодное, немигающее сияние, которое не давало уснуть.

Линь слышала истории. Соседка рассказала про подругу, которая не выходила из дома с первого дня – сидела у окна, смотрела на небо, отказывалась есть. Её увезли в психиатрическую клинику, когда она начала утверждать, что «слышит их голоса». На работе у Вэя кто-то из младших сотрудников сбежал – просто не пришёл однажды, отключил телефон, исчез. Его нашли через неделю в буддийском монастыре в горах. Он сказал, что искал «тишину от шума мира».

И были другие истории – противоположные. Люди, которые собирались группами, смотрели в небо вместе, пели песни или молились. «Клубы наблюдателей» – так их называли. Они появились в каждом городе, в каждой деревне. Некоторые были мирными, почти медитативными. Другие… другие напоминали Линь о культах, которые она видела в новостях.

Человечество реагировало на неизвестное так, как реагировало всегда – хаотично, по-разному, каждый по-своему.

На двадцатый день Мэйлинь задала вопрос, которого Линь ждала с самого начала.

Они сидели за ужином – втроём, впервые за неделю. Вэй отложил работу, Мэйлинь вернулась из школы раньше обычного. Линь приготовила жареный рис с овощами – простое блюдо, которое любили все, которое напоминало о нормальности.

– Пап, – сказала Мэйлинь, ковыряя палочками рис. – А что будет, когда они остановятся?

Вэй и Линь переглянулись.

– Мы не знаем точно, – сказал Вэй. – Они выйдут на орбиту вокруг Земли. Или вокруг Луны. Или где-то между.

– И потом?

– Потом… мы попытаемся с ними связаться.

– А если они не захотят?

– Тогда мы будем ждать.

Мэйлинь отложила палочки.

– А если они… – она не закончила. Но её глаза сказали остальное.

Линь протянула руку, накрыла ладонь дочери.

– Мы не знаем их намерений. Никто не знает. Но… – она посмотрела на Вэя, ища поддержки. – Папа говорит, что они… заплатили высокую цену, чтобы добраться сюда. Очень высокую.

– Четыреста миллионов, – сказала Мэйлинь. – Я знаю. Все знают.

– Да. И это… это заставляет думать, что у них есть причина. Не просто… не просто любопытство.

– Какая причина?

Линь молчала. Она не знала, что сказать. Правду? Какую правду? Что они все в неведении, что самые умные люди на планете не могут понять, что происходит, что весь мир затаил дыхание и ждёт – чего? Конца? Начала? Чего-то среднего?

– Может быть, – сказал Вэй, – они хотят нам что-то сказать.

Мэйлинь посмотрела на него.

– Что?

– Не знаю. Но люди обычно путешествуют далеко, когда у них есть что-то важное. Послание. Предупреждение. Подарок. – Он помолчал. – Или просьба.

– Просьба о чём?

Вэй не ответил. Он смотрел в окно, где в тёмном небе горела точка – ярче, чем вчера, ярче, чем неделю назад.

Линь поняла, что он думает о том же, о чём думала она. О цене. О четырёхстах миллионах. О том, что никто не платит такую цену без причины.

И о том, что причина может быть страшнее, чем они способны представить.

На двадцать третий день начались официальные попытки контакта.

Линь смотрела трансляцию – как и весь мир. Огромная антенна в пустыне Атакама, направленная в небо. Учёные в белых халатах, военные в форме, дипломаты в строгих костюмах. Генеральный секретарь ООН произнёс речь – короткую, тщательно выверенную, переведённую на сто языков.

«Мы обращаемся к вам с миром. Мы хотим понять. Мы готовы слушать».

Потом – сигнал. Математическая последовательность: простые числа, квадраты, кубы. Универсальный язык, который, по мнению учёных, должен быть понятен любому разуму.

Потом – ожидание.

Час. Два. Шесть.

Ничего.

– Может, они не слышат, – сказала Мэйлинь.

– Слышат, – ответил Вэй. Он сидел рядом, уставившись в экран. – С такой чувствительностью, какую мы видим в их структуре, они слышат каждый радиосигнал, который мы когда-либо отправляли.

– Тогда почему не отвечают?

Вэй покачал головой.

– Может, не хотят. Может, не могут. Может… – он запнулся. – Может, наш способ общения для них – как муравьиные феромоны для нас. Мы знаем, что муравьи общаются. Но мы не разговариваем с ними.

– Мы – муравьи?

– Я не знаю, кто мы для них. Пока не знаю.

На экране – антенна, неподвижная под звёздным небом. Учёные ждут. Мир ждёт.

Молчание.

На двадцать пятый день объект начал менять траекторию.

Это заметили астрономы – сначала любители, потом профессионалы. Крошечное отклонение, едва заметное в данных. Но достаточное, чтобы поднять тревогу.

«Объект корректирует курс», – объявил диктор, и его голос был напряжённым. «Причина неизвестна. Возможные последствия…»

Он не закончил. Экран переключился на прямую трансляцию из Пентагона, где генералы с каменными лицами говорили о «готовности» и «сдерживании». Потом – из Кремля, где другие генералы говорили примерно то же самое. Потом – из Пекина.

Мир напрягся. Привыкание закончилось.

Но к вечеру стало ясно: объект не менял курс в сторону Земли. Он уточнял его. Точнее выходил на расчётную орбиту. Как космический корабль, выполняющий маневр стыковки.

– Они знают, что делают, – сказал Вэй. – Они контролируют каждое движение. Каждый процент потерянной массы.