Мнемон

– Я получила контакт, – сказала она. – Одну секунду визуального воспоминания. Океан. Три солнца. Оранжевое небо. И второй контакт – три секунды. Город. Не человеческий. Он… он был разрушен. Или разрушался.

Пауза. Огун молчал. Рита слышала в его молчании то, что слышала в молчании каждого, кто имел отношение к Мнемону: тяжесть знания. Океан. Три солнца. Огун знал эти слова – от отца, из медкарты, из рисунков на дне обувной коробки. Он слышал их всю жизнь. И теперь – от чужого человека в фургоне на горном шоссе.

– Рита, – сказал он наконец. Без «доктор». – Мой отец видел то же. Океан. Три солнца. Он рисовал их – не круги. Он рисовал их тоже. Мама не хранила эти рисунки – только круги. Но я видел. Три круга на оранжевом фоне. Он рисовал их, пока мог держать карандаш.

Рита закрыла глаза.

– Майор. Это не галлюцинация. Это не повреждение мозга. Это информация. Структурированная, закодированная, передаваемая через электромагнитное поле. Мнемон – не оружие. Он – передатчик. Он передаёт воспоминание. Чужое воспоминание.

– Чьё?

– Тех, кто его создал. Тех, чей город я видела.

Пауза.

– И он горел, – сказал Огун. Не вопрос.

– Он горел.

Тишина в наушнике. Тишина в фургоне. Контейнер гудел – тихо, ровно, как далёкий орган. Фольга и скотч, шестнадцать слоёв кухонного алюминия между человечеством и фрагментом памяти вымершей цивилизации.

Рита прижала ладони к вискам. «Вспышки» прекратились – но их след остался: не образ, а знание. Она знала – не верила, не предполагала, а знала, с той телесной уверенностью, с которой знаешь вкус воды или запах дождя, – что город был настоящим. Что океан – настоящий. Что три солнца – настоящие. Что кто-то, пятьдесят миллионов лет назад, в агонии разрушения, создал маяк и записал в него всё, что помнил, и запустил в темноту, и маяк кричал до сих пор, так громко, что его крик разрушал тех, кто слышал.

Город горел. Не переставал.

За закрытыми веками – оранжевое свечение, которое было не огнём и не рассветом, а чем-то третьим, для чего в её языке не было слова, потому что её язык был слишком молод.

Глава 5: Точка невозврата

Хьюстон, Техас. День 12, 06:00.

Рита не спала три ночи.

Не потому что не могла – потому что боялась. Каждый раз, когда она закрывала глаза, город возвращался. Не целиком – фрагментами, как битое стекло: кусок оранжевого неба, изгиб полупрозрачной стены, вода, чёрная и густая, как нефть, поднимающаяся вдоль структуры, которая не была зданием, а была – чем? Организмом? Машиной? Рита не знала, и незнание было хуже, чем любой образ, потому что незнание означало, что информация неполна, а неполная информация порождает страх.

Она работала.

Лаборатория была её убежищем – единственным местом, где она могла перевести то, что происходило в её голове, на язык, которому доверяла. Данные. Графики. Числа. Три ночи, двадцать два часа чистого рабочего времени, шестнадцать чашек кофе и четыре смены одежды из шкафчика в ординаторской. Коллеги думали, что она работает над статьёй. Джек Тёрнер заходил дважды, приносил сэндвичи. Рита съедала их, не запоминая вкуса.

К утру двенадцатого дня у неё были результаты.

Она сидела перед тремя экранами. На левом – её собственная ЭЭГ, записанная портативным регистратором в фургоне: тета-ритм, 0,4 герца, амплитуда 140 микровольт, медленно снижающаяся по мере удаления от контейнера. На центральном – тот же паттерн, обработанный алгоритмом декомпозиции: несущая частота отделена от модуляции, как голос отделяется от шума. На правом – модуляция.

И модуляция не была шумом.

Рита смотрела на правый экран уже сорок минут и не могла заставить себя отвести взгляд, потому что то, что она видела, было невозможным и одновременно единственным, что объясняло всё.

Модулирующий сигнал был цифровым.

Не в том смысле, в каком работают компьютеры, – не нули и единицы, не бинарный код. В другом смысле: сигнал был дискретным. Он состоял из отдельных пакетов информации, каждый из которых имел начало, конец и внутреннюю структуру. Пакеты повторялись с точной периодичностью, группировались в блоки, блоки – в последовательности. Рита видела иерархию: элементы, составленные из элементов, составленные из элементов. Как буквы, слова, предложения – только на языке, которого не существовало ни в одной человеческой базе данных.

Она применила частотный анализ. Количество уникальных «символов» в потоке – сорок семь. Не двадцать шесть, как в латинице. Не сорок шесть, как в японской хирагане. Сорок семь. Число, не совпадающее ни с одной известной системой письма, ни с одним математическим основанием, которое Рита могла вычислить. Чужое число. Число, принадлежащее чужому разуму.

Она запустила статистический анализ распределения символов. Закон Ципфа – эмпирическое правило, которому подчиняются все человеческие языки: частота слова обратно пропорциональна его рангу. Если сигнал – язык, закон должен соблюдаться. Если шум – нет.

Кривая легла на экран. Степенная зависимость. Ципф. Сигнал подчинялся тому же закону, что и английский, мандарин и суахили.

Мнемон транслировал не шум. Мнемон транслировал язык.

Рита откинулась в кресле. Руки – на подлокотниках, ладони вниз, пальцы растопырены. Поза, в которой она замирала в операционной, когда результат МРТ показывал что-то, к чему нельзя подготовиться. Три секунды неподвижности. Пять. Потом – холодная работоспособность, диссоциация от страха в протокол.

Она повернулась к центральному экрану и начала искать повторяющиеся блоки.

Нашла за двадцать минут. Один блок – длинный, сто двенадцать символов – повторялся шесть раз в записи. Точное повторение, без вариаций. Рита выделила его, изолировала, разложила на компоненты. Внутренняя структура: шесть групп, каждая из которых состояла из последовательности числовых значений – не символов, а чисел, определяемых по позиционной логике. Шесть групп чисел, повторённые шесть раз.

Шесть чисел. Повторённые для надёжности.

Рита замерла. Шесть чисел. Координаты. В трёхмерном пространстве – три координаты; с учётом времени – четыре. Шесть – если добавить вектор скорости или направление. Или – если система координат не совпадает с земной, и вместо трёх осей используется иная геометрия.

Она не могла прочитать числа – система счисления была чужой, основание – неизвестно. Но она знала, что это были числа, потому что они подчинялись арифметическим закономерностям: отношение второго к первому было кратно отношению четвёртого к третьему. Пропорция. Масштаб. Кто-то давал координаты и повторял их шесть раз, чтобы через помехи – через пятьдесят миллионов лет помех, через ферромагнитные экраны и человеческий мозг, не приспособленный к приёму – получатель мог восстановить точное значение.

Координаты чего?

Не Мнемона – его координаты были известны из журнала Аделе Огуна. Не планеты с тремя солнцами – зачем погибшей цивилизации указывать адрес собственного дома? Координаты чего-то другого. Чего-то, что нужно было найти – или от чего нужно было бежать.

Рита вспомнила город. Горящий город. Свет, который гас. Ужас – коллективный, миллионов существ одновременно.

Координаты того, от чего они не успели убежать.

Она сохранила файл. Выключила экраны. Положила руки на стол – ладонями вниз, пальцы к поверхности, – и почувствовала ламинат: гладкий, прохладный, реальный. Подняла правую руку и коснулась собственного лица. Щека. Скула. Линия челюсти. Кожа – тёплая, чуть шершавая без крема, с той текстурой, которая принадлежала только ей. Она делала это всё чаще – после каждой «вспышки», после каждого часа работы с чужим сигналом. Тактильная проверка: я – это я. Моё лицо – моё. Мои пальцы на моей щеке. Не чужие. Не Мнемона.

Телефон завибрировал. Варгас.

Он ждал в кафе напротив медцентра – не в мотеле, не на конспиративной квартире, а в обычном кафе с пластиковыми стульями и запахом пережаренного кофе. Варгас сидел у окна, ноутбук закрыт, руки на столе. Рядом с ним – мужчина, которого Рита видела впервые: лет пятидесяти, крупный, с обветренным лицом и короткой стрижкой, в клетчатой рубашке, похожий на фермера из Оклахомы. Он не был фермером.

– Доктор Чен, – сказал Варгас. – Это Рид. Наш человек в космопорте Бока-Чика. Он обеспечит ваш проход на рейс.

Рита села. Посмотрела на Рида. Рид кивнул – молча, без улыбки. Человек, который существовал для одной функции.

– Я нашла координаты, – сказала Рита.

Варгас не шевельнулся. Рид – тоже. Тишина за столом, фоновый шум кафе – посуда, разговоры, музыка из динамика, – и в этом шуме слово «координаты» прозвучало негромко, обыденно, как название блюда.

– Координаты, – повторил Варгас.

– В модулирующем сигнале. Повторяющийся блок – шесть числовых значений, повторён шесть раз. Система счисления – не наша. Я не могу прочитать значения без математической дешифровки, на которую уйдут недели. Но структура – однозначна. Это координаты.

– Мнемона?

– Нет. Что-то другое. Координаты Мнемона были бы избыточны – получатель, предположительно, находится рядом с маяком или знает его расположение. Эти координаты указывают на что-то, что нужно найти или от чего нужно уклониться.

Варгас медленно выдохнул. Его руки на столе – неподвижные, но не расслабленные. Пальцы чуть согнуты, как у человека, который готовится к чему-то.

– Рита, это нужно опубликовать.

– Нет.

Короткое слово. Безглагольное. Рита смотрела на Варгаса, и в его глазах она видела то, что видела с первой встречи: идею, горящую ровным жаром, не знающую колебаний. Варгас не хотел знания – он хотел разоблачения. Для него координаты в чужой системе счисления были не научной загадкой, а оружием.

– Рита, послушайте. – Он наклонился вперёд. Голос – та же отрепетированная гладкость, но темп быстрее, слова теснее, как будто речь разгонялась под уклон. – У нас есть фрагмент артефакта внеземного происхождения, спрятанный правительством пятьдесят три года. У нас есть ваш препринт с ЭЭГ-данными. У нас есть архивные документы, доказывающие существование трёх секретных миссий. И теперь – координаты, закодированные в нейросигнале. Это – полная картина. Если мы опубликуем всё одновременно – через Анну, через её каналы, – мир узнает. И «Хранители» не смогут это отозвать.

– Без контекста это паника, а не информация.

– Паника – это то, что заставляет людей действовать.

– Паника – это то, что заставляет людей гибнуть. – Рита не повысила голос. Не изменила тон. – Координаты без расшифровки – числа. Ваши документы без научного подтверждения – конспирология. Мой препринт – единственная верифицируемая часть, и даже он не объясняет механизм. Если вы выложите всё это в сеть сейчас – через сутки каждый блогер с миллионной аудиторией будет рассказывать, что инопланетяне стирают людям память. Через двое – правительства будут отрицать. Через трое – история потеряет доверие, и никто больше не будет слушать, когда у нас появятся настоящие доказательства.

– Доказательства – на Луне.

– Именно. И я за ними лечу. Не публикуйте.

Варгас откинулся. Посмотрел в окно. За окном – Хьюстон, ноябрь, серое небо, машины на парковке. Обычный день обычного мира, который не знал, что кто-то пятьдесят миллионов лет назад кричал в пустоту, и крик долетел.

– Вы хотите лететь на Луну, – сказал Варгас. Не вопрос. – Добраться до Мнемона. Получить полное послание. Расшифровать. И только потом – публиковать.

– Да.

– Это займёт недели. Месяцы. А «Хранители» уже знают о Хранилище 7 – они знают, что фрагмент у нас. Экранирование залатано скотчем и фольгой, Рита. Контейнер «фонит». Через два-три дня они нас найдут – по излучению, по спутнику, по старой доброй работе спецслужб. Когда найдут – заберут фрагмент и заберут вас.

– Тогда мне нужно успеть до этого. Рейс на Луну – когда?

Рид заговорил впервые. Голос – низкий, ровный, с техасским протяжным «а»:

– Грузо-пассажирский «Арес-11», Бока-Чика, через двадцать шесть часов. Шесть мест – четыре заняты, два свободных. Я могу вписать вас как научного консультанта ESA – бумаги готовы, документы выдержат проверку на посадке. На Луне – три дня, посадка на «Шеклтон».

Три дня перелёта. Рита подсчитала: двадцать шесть часов до старта, три дня в пути, итого – четыре дня и два часа до «Шеклтона». Если Варгас прав и «Хранители» найдут фрагмент через два-три дня, – к тому моменту она будет в космосе. Вне досягаемости. Физически.

– Огун знает? – спросила она.

– Огун ждёт, – сказал Варгас. – Экспедиция – его часть операции. Он формирует команду на месте. Вы – научная компонента. Без вас экспедиция бессмысленна: они могут добраться до Мнемона, но не могут прочитать сигнал. Вы – единственная, кто понимает нейрокод.

Единственная. Рита тронула собственное лицо – быстро, незаметно. Пальцы на скуле. Кожа. Тепло. Она – это она.

– Хорошо, – сказала она. – Я лечу.

Варгас кивнул. Не улыбнулся – но что-то в его позе изменилось, как у человека, переставшего задерживать дыхание.

– Одно условие, – добавила Рита. – Вы не публикуете ничего, пока я не выйду на связь с Луны. Ничего. Ни препринт, ни документы, ни координаты. Если я не выйду на связь в течение двенадцати часов после прибытия на «Шеклтон» – публикуйте всё.

– Двенадцать часов – мало.

– Двенадцать часов – достаточно. Если за двенадцать часов я не смогу связаться с вами – значит, меня остановили. И тогда – да. Публикуйте. Пусть будет паника.

Варгас посмотрел на неё. Серые глаза, усталые, цепкие. Он оценивал – не её решение, а её. Рита видела этот взгляд раньше: так администраторы смотрят на инструмент, проверяя, выдержит ли он нагрузку.

– Двенадцать часов, – согласился он. – Потом – я решаю.

Они пожали руки. Рид встал и ушёл – так же молча, как пришёл. Рита допила кофе – холодный, горький, с пластиковым привкусом стаканчика. Привкус металла – слабый, фоновый, как тиннитус – никуда не делся.

База «Шеклтон», южный полюс Луны. День 12, 14:00 по бортовому времени.

Огун стоял у иллюминатора модуля Д-7 и смотрел на кратер.

Кратер Шеклтон – двадцать один километр в диаметре, четыре километра глубиной, дно, которого не видно, потому что солнце никогда не заглядывает внутрь. Вечная тень. Температура на дне – минус сто семьдесят по Цельсию. Там – водяной лёд, ради которого построили базу: электролиз, кислород, водород, топливо. Жизнь. Снаружи, за тонким слоем поликарбоната иллюминатора – смерть: вакуум, радиация, температурный перепад в четыреста градусов между светом и тенью.

Огун стоял у иллюминатора и думал о том, что его отец видел этот же кратер. Не этот – другой, но такой же. Лунный кратер, лунная тьма, лунная тишина. Шестьдесят два года назад Аделе Огун стоял на поверхности и снял шлем, и улыбнулся, и перестал помнить. И провёл остаток жизни, рисуя круги на бумаге и видя океан, которого не было.

Круги. Дэвид Огун привёз их с собой – коробку из-под обуви, триста четырнадцать рисунков, пересчитанных трижды. Коробка стояла в его каюте, под койкой, рядом с бортовым журналом. Он не открывал её три месяца. Он не хотел видеть, как выглядит мозг, потерявший всё, кроме одного образа.

Наушник пискнул. Защищённый канал.

– Огун, – сказала Юн Со-ён. Голос – тихий, точный, без эмоций. – Модуль C-12. Через десять минут.

– Иду.

Он отвернулся от иллюминатора и пошёл. Коридоры «Шеклтона» были тесные, круглые в сечении – надувные модули, соединённые переходами. LED-свет с регулируемой температурой: сейчас – «утро», 5500 кельвинов, голубоватый, бодрящий. Пыль на полу – серая, мелкая, лунная, проникающая через шлюзы, несмотря на все фильтры. Она пахла порохом – не буквально, но запах чистого кремнезёма, обожжённого космической радиацией, был достаточно похож, чтобы каждый новичок на базе спрашивал: «Что горит?» Ничего не горит. Это Луна.

Модуль C-12 был рабочим помещением геологической группы – столы с образцами, микроскопы, шкафы с кернами. Юн сидела за центральным столом, перед ней – планшет с картой, и Огун подумал: карта – её единственное выражение лица. Юн Со-ён была невысокой, худой, с волосами, остриженными коротко из практичности, и с манерой говорить, которая делала каждый разговор похожим на научный доклад. Огун работал с ней два года и знал о ней три вещи: она была лучшим геологом на Луне, она не переносила неточности и она не боялась ничего, кроме приблизительности.

Рядом с Юн – четверо. Огун знал их: люди «Анамнеза», завербованные Варгасом за последние два года, каждый – со своей причиной быть здесь, каждый – с лунным опытом.

Красински – тридцать шесть, техник систем жизнеобеспечения, работал на «Шеклтоне» полтора года. Большой, медлительный, с добродушным лицом, которое не соответствовало его умению обращаться с инструментами: Красински мог разобрать и собрать скафандр за сорок минут с завязанными глазами, и Огун видел, как он это делал, на спор, в четыре утра, после смены.

Бек – двадцать девять, водитель ровера, «Селен Логистикс», коллега Огуна. Тихий, немногословный, с навигационным чутьём, которое Огун уважал: Бек чувствовал рельеф, как пилот чувствует воздушные потоки. Он провёл на Луне восемь месяцев и знал маршруты южного сектора наизусть.

Тодд – сорок один, инженер связи, SpaceX «Olympus». Единственный не с «Шеклтона» – перевёлся с частной базы три недели назад, официально – на техническое обслуживание ретрансляторов. Неофициально – он умел глушить и перехватывать радиоканалы, и Варгас считал это незаменимым.

Нванкво – тридцать три, медик, нигерийка, из той же программы военного обмена, по которой полвека назад прибыл Аделе Огун. Огун не знал, было ли это совпадением или Варгас выбрал её намеренно. Он не спрашивал.

– Закройте дверь, – сказал Огун.

Красински закрыл. Щелчок магнитного замка. Огун обвёл их взглядом – шесть лиц, включая Юн, в тесном модуле, пахнущем пылью и пластиком, при свете, имитирующем утро.

– Слушайте, – сказал он. – Чен летит. «Арес-11», прибытие через четыре дня. Когда она приземлится – мы уходим. Экспедиция к объекту на обратной стороне. Два ровера, восемь человек: мы шестеро, Чен и один запасной из числа персонала, которого я определю. Кислород – четыре часа на скафандр, плюс аварийный запас в роверах. Расстояние – двести сорок километров, хоппером – тридцать минут, но хоппер мы не получим.

– Почему? – Бек.

– Потому что хопперы контролирует администрация, а администрация… – Огун помедлил. – Юн, карта.

Юн развернула планшет. Карта южного полюса – топографическая, с высотной раскраской. Красная точка – «Шеклтон». Синяя – объект, на обратной стороне, в безымянном кратере.

– Двести сорок два километра по прямой, – сказала Юн. – По поверхности – существенно больше. Рельеф: три горных хребта, два крупных кратера, поле валунов на восемьдесят седьмой параллели. Прямой маршрут невозможен – уклоны превышают двадцать пять градусов. Оптимальный маршрут – через долину Антониади, обход хребта Лейбница, выход на равнину фарсайда. Триста двенадцать километров. На ровере, при средней скорости двадцать километров в час – пятнадцать с половиной часов.

– Это три полных заправки кислорода, – сказал Красински. – У нас – одна.

– Мы не поедем на ровере, – сказал Огун. – Не весь путь. Смотрите. – Он показал на карту. – Хоппером мы долететь не можем – нет разрешения, нет топлива, администрация заблокирует. Но. «Селен» держит грузовой хоппер на площадке четыре. Я – пилот «Селен». У меня – допуск к этому хопперу. Баллистическая дуга: двести километров за двадцать пять минут. Мы высаживаемся на равнине Антониади – сто двенадцать километров от объекта. Оттуда – ровером. Пять с половиной часов. Один заряд кислорода с запасом.

– Сто двенадцать километров, – сказала Юн. – На ровере.

– Два ровера. Мы берём два ровера в хоппере – грузовая платформа «Селен-4» рассчитана на двенадцать тонн, два ровера – шесть.

Юн смотрела на карту. Её пальцы – тонкие, с коротко остриженными ногтями – двигались по экрану, прокладывая маршрут. Огун видел, как она считает: расстояния, уклоны, время.

– Маршрут от точки высадки до объекта, – сказала она наконец. – Сто двенадцать километров. Первые семьдесят – равнина, проходима. Последние сорок два – «серая зона».

– Серая зона? – Нванкво.

– Зона нейровоздействия объекта. – Юн не подняла глаз от карты. – На расстоянии двадцать километров – лёгкие симптомы. Десять – галлюцинации. Пять – когнитивная деградация. Два – инкапаситация. Это экстраполяция на основе данных «Аполлона-19» и инцидента Хранилища 7. У меня нет точной модели. Никто не подходил к объекту с дозиметром.

– Чен подходила, – сказал Огун. – К фрагменту. Она знает пороги.

– Фрагмент – не объект. Объект – в тысячи раз мощнее. Экстраполяция может быть неточной на порядок.

Тишина в модуле. Гул систем жизнеобеспечения – фоновый, ровный, как белый шум. Огун слышал его каждый день три года и замечал только когда прислушивался. Сейчас – прислушивался.

– Юн, – сказал он. – Маршрут через серую зону. Есть вариант, минимизирующий время?

Юн изучала карту. Молча. Пальцы двигались – увеличение, уменьшение, прокрутка. Сорок секунд. Минута. Огун ждал. Он знал: Юн не торопится не потому что не может быстрее, а потому что быстрее – значит приблизительнее, а приблизительнее – неприемлемо.

– Есть, – сказала она. – Каньон. Здесь. – Палец на экране. – Борозда длиной семнадцать километров, глубина – сорок метров. Стенки – базальт, высокое содержание железа. Фактически – естественная клетка Фарадея. Если ехать по дну каньона, экранирование стенок ослабит нейровоздействие. Не до нуля – но до терпимого уровня. Выход из каньона – в трёх километрах от объекта.

– Три километра – без прикрытия.

– Три километра без прикрытия.

Огун кивнул. Три километра. При скорости ровера двадцать километров в час – девять минут. Девять минут в зоне максимального нейровоздействия. Что произойдёт за девять минут – не знал никто.

– Отец говорил, – начал Огун, и осёкся. Пять лиц смотрели на него. Он продолжил: – Мой отец говорил: «Планируй до горизонта, а за горизонтом – импровизируй». Мы спланировали до каньона. За каньоном – импровизируем.

Красински хмыкнул. Бек – ничего. Тодд – записывал. Нванкво – молча кивнула. Юн – смотрела в карту.

– Когда? – спросил Бек.

– Когда Чен прибудет. Четыре дня.

– Если нас не остановят раньше.

Огун посмотрел на Бека. Бек сказал то, о чём все думали. Остановить – мог один человек. И этот человек уже был на базе.

– Фелл, – сказал Огун.

Он не произнёс «сержант» – званий «Хранителей» здесь не признавали, но имя знали все. Маркус Фелл прибыл на «Шеклтон» два дня назад рейсом «Арес-9» – официально «техник систем жизнеобеспечения», четверо с ним, такие же «техники». Они заселились в гостевой модуль и вели себя безупречно: вежливые, незаметные, дисциплинированные. Ни один настоящий техник так себя не вёл. У настоящих техников были грязные ногти, мешки под глазами и привычка жаловаться на еду. У людей Фелла была военная выправка, тихие голоса и манера осматривать помещение при входе – быстрый взгляд по углам, потолок, выходы.

– Фелл не знает о плане, – сказал Огун. – Пока. У него – приказ наблюдать, не более. Его люди контролируют хопперную площадку – я видел одного вчера, «проверял оборудование» на площадке четыре. Нашего хоппера.

– Он заблокирует вылет?

– Он попробует. Но «Селен-4» – частная собственность «Селен Логистикс». Чтобы заблокировать – нужен приказ от администрации базы. Администрация – гражданская. Им нужно основание.

– Они найдут основание, – сказал Тодд.

– Они найдут. Но это займёт время. Бюрократия Земля—Луна: запрос, согласование, утверждение, задержка связи – одна и три десятых секунды на каждый обмен. Четыре-шесть часов минимум на административный цикл. Если мы стартуем в момент прибытия Чен – у Фелла не будет времени.

Тодд покачал головой.

– А если он не будет ждать бюрократию?

Огун посмотрел на него. Тодд смотрел в ответ – прямо, без подтекста. Законный вопрос.

– Тогда – столкновение, – сказал Огун. – И мы к нему не готовы. У Фелла – шестеро. У нас – газовые пистолеты и монтировки. Поэтому – не столкновение. Скорость. Мы уходим раньше, чем он решит, что должен нас остановить.

Пауза. Красински перевёл взгляд с Огуна на Юн, с Юн – на дверь. Бек – неподвижный, как всегда. Нванкво – что-то считала на планшете, и Огун догадался: медицинские запасы, кислородные картриджи, противошоковые препараты.

– Вопросы? – сказал Огун.

– Один, – Юн. – Объект транслирует сигнал, который разрушает память. Мы едем к нему, зная это. Чен – единственная, кто может прочитать сигнал, но чтение требует контакта, а контакт разрушает. Какой план на случай, если Чен не сможет…