Мнемон

Не сразу. Не как удар – как смена давления. Как когда заходишь в самолёт и уши закладывает, только это было не в ушах. Это было в черепе – за глазами, в висках, в той точке на затылке, где спинной мозг переходит в головной. Давление. Не болезненное – присутствие.

Она сделала шаг в помещение и остановилась.

Комната была больше, чем ожидалось, – метров пятнадцать на десять, потолок три метра. Стеллажи вдоль стен – металлические, маркированные ящики, папки. В центре – объект.

Контейнер. Прямоугольный, полтора метра в длину, метр в ширину, метр в высоту. Тёмно-серый, матовый, с толстыми стенками – Рита прикинула: сантиметров пятнадцать сплошного ферромагнитного сплава. На крышке – приборная панель: индикаторы, шкалы, разъёмы. Один индикатор горел жёлтым. Остальные – зелёным.

– Жёлтый – это плохо? – спросил Гарсия.

– Жёлтый – это «экранирование ниже номинала», – ответила Рита. Голос – ровный, профессиональный. Внутри – другое. Давление в черепе было постоянным, ровным, и она понимала, что это – сигнал, проходящий через пятнадцать сантиметров ферромагнитного экрана, через бетонные стены, через два метра грунта. Ослабленный в миллионы раз – и всё равно ощутимый. Как далёкий гудок поезда, который слышишь не ушами, а костями. – Экранирование работает, но деградирует. Это совпадает с тем, что знают «Хранители». У нас нет времени обсуждать – грузим.

Варгас посмотрел на часы.

– Девять минут.

Комаров и Гарсия подошли к контейнеру. Девяносто килограммов – Варгас знал вес из спецификации, найденной в метаданных логистической заявки. Два человека, каждый из которых мог нести пятьдесят. Проблема – не вес, а габарит: полтора метра – это много для узкого коридора и бетонной лестницы.

Гарсия взялся за переднюю ручку. Комаров – за заднюю. Подняли. Контейнер оторвался от подставки – легче, чем ожидали. Или адреналин. Или то, что пол слегка вибрировал, и когда контейнер подняли, вибрация прекратилась, и Рита подумала: генератор? – нет. Не генератор. Контейнер вибрировал сам.

– Двигайтесь, – сказал Варгас. – Прайс, дверь.

Они двинулись к выходу. Контейнер – между Гарсией и Комаровым, как носилки. Рита шла позади, рука на планшете ЭЭГ-регистратора. Чавес – рядом, медицинская сумка на плече. Варгас – впереди. Прайс – у двери.

Коридор. Двадцать метров. Узкий.

На шестом метре Гарсия споткнулся.

Не упал – качнулся, и контейнер качнулся вместе с ним, и Комаров скомпенсировал, сделав шаг вбок, но стена была слишком близко, и задний правый угол контейнера ударил о дверной косяк с глухим металлическим звуком, который в подземном бетонном коридоре прозвучал как удар колокола.

Рита услышала не звук удара. Она услышала другой звук – тонкий, на грани слышимости, как если бы кто-то провёл мокрым пальцем по ободу хрустального бокала. Свист. Тихий, высокий, непрерывный. Он шёл не из контейнера – он шёл отовсюду.

– Стоп, – сказала Рита.

Гарсия и Комаров остановились. Контейнер висел между ними, слегка накренившись. На приборной панели – жёлтый индикатор мигнул. И погас. И зажёгся красным.

– Что это значит? – Голос Гарсии. Тише, чем секунду назад.

Рита подошла к контейнеру. Присела. Правый нижний угол – место удара. Вмятина – неглубокая, сантиметр, но в ферромагнитном экране сантиметр – это разрыв магнитной цепи. Трещина. Не видимая глазу, но прибор – красный индикатор означал «нарушение целостности экранирования». Поле Мнемона нашло путь наружу.

Свист стал громче. Не намного – как если бы кто-то повернул ручку громкости на полградуса. Но он был там, где секунду назад его не было, и Рита знала, что это не звук, потому что звук имеет направление и источник, а этот – не имел. Он был в воздухе, в стенах, в костях черепа. Он был внутри.

– Трещина в экранировании, – сказала Рита. – Контейнер «фонит». Нейровоздействие будет нарастать. У нас есть минуты.

– Сколько минут? – Варгас, от двери.

– Не знаю. Я не знаю мощности фрагмента без экрана. Никто не знает. Двигайтесь.

Они двинулись. Быстрее. Контейнер покачивался между Гарсией и Комаровым, и каждое покачивание вызывало у Риты инстинктивный спазм – как если бы она видела человека, балансирующего на краю крыши. Не урони. Не урони. Не урони.

Лестница. Два пролёта. Контейнер не проходил по ширине на повороте – Комаров развернулся, встал боком, поднял свой конец выше, Гарсия – ниже. Наклон. Скрежет металла о бетон. Рита вцепилась в перила и почувствовала холод бетона через перчатки – тот сенсорный якорь, который она использовала с детства: холод равен реальности, реальность равна контролю.

Свист усилился.

– Металл, – сказал Чавес. Медик. Он стоял на ступеньке выше Риты и держался за стену рукой. Другая – у рта. – Привкус металла. У кого-нибудь ещё?

У Риты – да. Она не сказала, потому что знала, что это значит: поле проникает через трещину и достигает их мозга. Расстояние – два метра до контейнера. Интенсивность – неизвестна. Эффект – начальный: металлический привкус, побочная стимуляция вкусовой коры. Безвредно. Пока.

Они поднялись. Коридор верхнего уровня. Дверь. Ночной воздух – холодный, хвойный, реальный. Рита вдохнула и почувствовала, как свист стал чуть тише на открытом пространстве – без бетонных стен, отражавших поле, сигнал рассеивался. Чуть. Не достаточно.

– К фургону, – сказал Варгас. – Четыре минуты.

Они шли по тропе обратно – быстро, почти бежали, и контейнер раскачивался, и Гарсия тяжело дышал, и Комаров молчал, и лес вокруг был чёрным и безразличным, и свист не прекращался.

На второй минуте Рита почувствовала покалывание в висках. Не боль – электрическое покалывание, как от слабого статического разряда. Тета-стимуляция гиппокампа, автоматически определила она. Поле нарастает. Расстояние до контейнера – пять метров, она намеренно отстала. Недостаточно.

На третьей минуте Комаров остановился. Просто – встал. Контейнер дёрнулся, Гарсия чуть не выронил свой конец.

– Комаров! – Варгас, шёпотом, но резко.

Комаров стоял. Лицо – Рита видела через ПНВ – было неподвижным, глаза открыты, рот приоткрыт. Он слушал что-то. Не свист – другое. Его руки, всё ещё державшие ручку контейнера, медленно разжимались.

– Музыка, – сказал Комаров. Голос – тихий, удивлённый, как у ребёнка. – Слышите? Музыка.

Рита подошла к нему. Взяла за плечо. Ткань куртки под пальцами – холодная, мокрая от конденсата.

– Комаров. Нет музыки. Это нейростимуляция. Ваш мозг интерпретирует электромагнитный сигнал как звук. Это не реально.

Комаров моргнул. Посмотрел на неё. Зрачки – расширены, даже через ПНВ видно.

– Красивая, – сказал он. И поднял контейнер. И пошёл.

Рита посмотрела на Чавеса. Медик кивнул: заметил. Они оба знали, что «красивая музыка» – это первая стадия. Слуховая кора интерпретирует паттерн как мелодию, потому что мозг ищет смысл в любом ритмическом сигнале. Вторая стадия – визуальные феномены. Третья – потеря ориентации.

Они вышли из леса. Фургон – впереди, на обочине, тёмный силуэт. Дюваль стоял у водительской двери, мотор работал. Тропа кончилась, начался склон – мокрая трава, камни. Гарсия поскользнулся, упал на колено, контейнер ударился о землю. Звук – глухой, неправильный. Свист подпрыгнул, как кривая на графике.

И тогда Прайс закричал.

Не от боли – от ужаса. Прайс, шедший замыкающим, прикрывавший тыл, – спокойный, методичный Прайс, вскрывший два замка за двенадцать секунд, – стоял в десяти метрах позади и кричал, глядя на собственные руки. Он поднял их перед лицом и смотрел, и его рот был открыт, и крик был не словом – звуком, первобытным, горловым.

– Прайс! – Варгас развернулся.

– Мои руки, – Прайс хрипел, задыхался. – Мои руки – не мои. Это не мои руки. Это – я не – это не —

Нейроэффект. Вторая стадия – деперсонализация. Поле стимулировало теменную кору, и Прайс потерял чувство принадлежности собственного тела: мозг перестал опознавать руки как часть себя. Синдром чужой руки, вызванный внешней стимуляцией. Клинический феномен, описанный в учебниках. Обратимый – если убрать стимул.

– Уведите его от контейнера! – крикнула Рита. – Дальше! Двадцать метров минимум!

Чавес побежал к Прайсу. Схватил за плечи, потащил вниз по склону, прочь. Прайс сопротивлялся – не агрессивно, а в панике, как тонущий. Его крики перешли во всхлипы.

Контейнер лежал на земле. Гарсия – рядом, на коленях, руки на ручке. Комаров – стоял, снова неподвижный, голова наклонена, как будто прислушивался. Музыка. Он снова слышал музыку.

– Варгас, – сказала Рита. – Нейровоздействие выходит за пределы компенсации. Трещина расширяется или мощность растёт. Нам нужно заэкранировать контейнер или увеличить дистанцию. Что-нибудь металлическое – фольга, алюминий, что угодно.

– В фургоне – аварийные одеяла. Фольгированные.

– Давайте.

Варгас побежал к фургону. Рита осталась у контейнера. Давление в черепе стало сильнее – уже не фон, а присутствие, как рука, положенная на затылок. Свист заполнял воздух – нет, не воздух. Пространство. Он был не громким – но всепроникающим, как запах, который нельзя заблокировать. Металл на языке – сильнее, уже не привкус, а вкус, густой, как если бы она прикусила медную монету.

Гарсия поднялся. Глаза – мутные. Он смотрел на контейнер так, как люди смотрят на костёр, – заворожённо, бессмысленно.

– Гарсия. – Рита щёлкнула пальцами перед его лицом. – Смотри на меня. Как тебя зовут?

– Мигель… Мигель Гарсия. – Пауза. – Там… внутри… я слышу…

– Нейростимуляция. Это не реально. Смотри на меня. Какой сейчас год?

– Две тысячи… тридцать пятый.

– Хорошо. Не отходи.

Варгас вернулся с двумя аварийными одеялами – тонкая полимерная плёнка с алюминиевым напылением, стандартный комплект «Анамнеза», купленный в туристическом магазине. Рита развернула первое и набросила на контейнер. Алюминий – не ферромагнетик, он не экранирует магнитное поле, но может ослабить электрическую компоненту. Частично. Лучше, чем ничего.

Она набросила второе одеяло. Свист стал тише – на полтона, на четверть. Может быть, ей казалось. Может быть – нет.

– Грузите, – сказала она. – Быстро.

Контейнер подняли. Рита, Гарсия, Варгас – втроём, Комаров шёл рядом, но его руки были ненадёжны: он то хватался за ручку, то отпускал, то замирал с выражением восторга на лице. Музыка.

– Семь минут, – сказал Варгас. Голос – всё та же отрепетированная гладкость, но Рита слышала в ней трещину. Варгас тоже чувствовал – она видела, как он сглатывает чаще обычного, как его челюсть сжимается между фразами. Привкус металла. Свист. Он держался, потому что Варгас держался всегда, – но он держался на воле, а не на иммунитете.

Фургон. Задняя дверь. Контейнер подали внутрь – Дюваль помог из кузова, вдвоём с Гарсией втянули на пол. Контейнер лязгнул о металлическое днище фургона, и от этого удара – или от того, что трещина стала шире, – свист стал другим. Не громче. Другим. Как будто в нём появилась структура – ритм, модуляция, что-то, что перестало быть шумом и стало чем-то похожим на…

Рита замерла.

Три секунды. Пять.

Она стояла у борта фургона, рука на холодном металле кузова, и внутри её черепа происходило что-то, чему она не могла подобрать клинического термина, потому что клинические термины описывают болезни, а это не было болезнью. Это было – получением.

Одна секунда.

Океан. Бескрайний, тёмно-синий, почти чёрный – цвет, которого нет в земных морях. Небо – оранжевое, низкое, как потолок, и в нём – не одно солнце. Три. Три источника света, расположенных треугольником, и тени от них пересекались, создавая геометрию, невозможную при одном светиле. Рита видела это не глазами – она видела это вместо глаз, как если бы кто-то переключил канал её зрения на другую камеру, и камера была не на Земле.

Секунда кончилась.

Рита стояла у фургона. Рука на металле. Колорадо. Ноябрь. Ночь. Сосны.

– Рита? – Голос Варгаса. Далёкий.

Она сглотнула. Металл на языке – сильный, как кровь. Она прижала ладонь ко лбу – лоб был холодный, мокрый от пота. Реальный.

– Я в порядке. Грузитесь.

Она не была в порядке. Она только что на одну секунду – не в воображении, не в мечте, не в галлюцинации – увидела чужой мир. Не фрагмент, не намёк: пейзаж. Полноценный, трёхмерный, с ощущением глубины, с давлением атмосферы – тяжелее земной, она чувствовала – с запахом, которого она не могла назвать, потому что в её языке не было слова для запаха чужого океана под тремя солнцами.

Это не было галлюцинацией. Галлюцинация – продукт мозга, она собрана из воспоминаний и страхов, из того, что уже есть в нейронных сетях. Рита никогда не видела оранжевого неба. Никогда не чувствовала гравитации тяжелее земной. Никогда не знала, что тени от трёх солнц создают такой узор. Это была информация, которой не было в её мозге до этой секунды.

Мнемон передал ей воспоминание. Чужое. Через трещину в контейнере, через алюминиевые одеяла, через семь метров воздуха. Одну секунду чужого мира.

И за эту секунду она не помнила, как подняла контейнер в фургон. Провал – крошечный, секундный, – но провал. Эпизодическая память: пусто. Как вырезанный кадр из плёнки. Цена.

Они загрузились. Фургон – тесный, контейнер занимал половину кузова. Прайс – в углу, свернувшись, Чавес рядом, контролирует. Прайс перестал кричать, но всё ещё смотрел на свои руки с выражением ужаса. Гарсия – за контейнером, бледный, молчаливый. Комаров – рядом с Ритой, на полу, спиной к стенке фургона. Он улыбался. Тихо, мечтательно.

– Дюваль, выезжай, – сказал Варгас, захлопывая заднюю дверь.

Фургон тронулся. Грунтовка – удары подвески, тряска, контейнер ёрзал по полу, Рита прижала его ногой. Свист – внутри фургона он был сильнее, замкнутое пространство, металлические стенки отражали сигнал, и Рита подумала: кузов фургона – не клетка Фарадея, но близко. Сигнал внутри мог быть интенсивнее, чем снаружи. Они были в ловушке.

– Нам нужно усилить экранирование, – сказала она. – Прямо сейчас. Фольга. Скотч. Что угодно металлическое. Заклеить трещину.

Чавес достал из медицинской сумки рулон армированного скотча. Варгас – из рюкзака – рулон алюминиевой фольги. Кухонной. Рита посмотрела на фольгу и на секунду ощутила абсурдность ситуации: они ехали по ночному Колорадо в фургоне с фрагментом внеземного артефакта, который стирал людям память, и латали экранирование кухонной фольгой и скотчем.

Она взяла фольгу. Нашла трещину – правый нижний угол, вмятина, из которой шёл жар. Не физический жар – нейрологический: когда она поднесла руку к трещине, покалывание в пальцах стало нестерпимым, как если бы она сунула руку в розетку. Она обернула фольгу вокруг угла – три слоя, четыре, – прижала скотчем. Ещё слой. Ещё. Грубая, уродливая работа. Но свист ослабел. Не исчез – ослабел. На полтона. На тон.

– Лучше, – сказал Чавес. – Привкус слабее.

Рита отползла от контейнера, села у противоположной стенки. Расстояние – два метра. Максимум в этом кузове. Она достала планшет ЭЭГ. Четыре электрода – на виски и за уши, быстрое подключение, без геля, качество паршивое, но достаточно. На экране – её собственные мозговые волны.

Тета-ритм. 0,4 герца. Амплитуда – сто двадцать микровольт. Не двести десять, как у её пациентов, – слабее. Воздействие было коротким. Но паттерн – тот же. Тот самый. Рита смотрела на экран и видела в собственных мозговых волнах подпись Мнемона. Как водяной знак. Как клеймо.

Она была одной из них теперь. Частью набора данных. Субъектом, а не наблюдателем.

Фургон трясся на грунтовке. Контейнер гудел – тихо, почти неслышно, через слои фольги и скотча. Комаров перестал улыбаться и уснул, и Рита подумала: не уснул – потерял сознание, третья стадия, инкапаситация, – но проверила пульс, и пульс был ровный, и дыхание – глубокое, и она решила: пусть спит. Во сне мозг менее уязвим – тета-ритм сна совпадает с частотой Мнемона, и, возможно, резонанс работает в обе стороны: мозг во сне «принимает» сигнал легче, но и «отключается» от него проще. Гипотеза. Данных нет. Она записала в планшет.

Прайс перестал смотреть на руки. Теперь он сидел, обхватив колени, и раскачивался, и шептал что-то – Рита не могла разобрать. Чавес сидел рядом, рука на его плече. Без слов. Просто – контакт. Рита подумала: хороший медик.

Гарсия – бледный, молчаливый, но функциональный. Он сидел у контейнера и не спускал глаз с жёлтого индикатора, который теперь снова горел жёлтым – не красным. Фольга помогала.

Дюваль – за рулём, невидимый за перегородкой. Гудение мотора. Шорох шин по гравию, потом – гладкий асфальт. Они выехали на шоссе.

– Варгас, – сказала Рита.

Он сидел у двери, спиной к ней, лицом к тёмному стеклу. Повернулся.

– QRF?

Он посмотрел на часы.

– Должны были прибыть три минуты назад. Мы ушли с запасом. Полторы минуты. – Он помолчал. – Этого не должно было хватить.

– Но хватило.

– Хватило. – Варгас не выглядел победителем. Он выглядел человеком, который вытащил руку из мясорубки на секунду раньше, чем лезвие опустилось. – Как ваши?

Рита посмотрела на Комарова – спит. Прайс – шок, но стабильный. Гарсия – функционален.

– Двое – нейрошок. Обратимый, если убрать стимул. Комаров – вероятно, потеря эпизодической памяти за последний час. Прайс – деперсонализация, должна пройти при удалении от источника.

Она замолчала. Что-то было не так. Она пересчитала.

В кузове – она, Варгас, Чавес, Гарсия, Комаров, Прайс. Шестеро. Они заходили семеро. Кто-то…

– Дюваль за рулём, – сказала она.

– Да.

Шестеро в кузове плюс Дюваль – семеро. Правильно. Но…

– Мы были семеро, – сказала Рита. Медленно. – В Хранилище – семеро. На обратном пути – я считала. Семеро. Сколько нас сейчас?

Варгас посмотрел на неё. Потом – обвёл кузов взглядом. Рита видела, как он считает. Как его лицо меняется.

– Нас было восемь, – сказал он. – Рита, нас было восемь. Вы, я, Дюваль, Комаров, Гарсия, Прайс, Чавес… и Колберн. Колберн шёл замыкающим после Прайса.

Колберн. Рита не помнила этого имени. Не забыла – не помнила. Как будто его никогда не было. Она попыталась восстановить последний час: лес, тропа, контейнер, лестница, удар, свист, Прайс кричит… Где был восьмой человек? Она не видела его. Она не слышала его. Она не думала о нём, потому что в её памяти его не было.

Провал. Не крошечный, секундный – дыра. Мнемон вырезал из её памяти человека.

– Остановите фургон, – сказала Рита.

Варгас стукнул по перегородке. Фургон затормозил. Дверь – Варгас открыл, выпрыгнул. Рита – за ним. Ночное шоссе, обочина, лес, звёзды.

Она набрала номер Варгаса – другой, оперативный – и он ответил из кармана. Связь внутри группы. Наушник.

– Кто из команды отвечает за Колберна?

Молчание в наушнике.

– Чавес, – сказал Варгас. – Чавес, Колберн – твой. Где он?

Чавес, из кузова, голос – медленный, сонный: «Колберн… Колберн был… он был на лестнице. Когда контейнер ударился. Он стоял позади. Я… я не помню.»

Не помнит.

Рита повернулась к Варгасу. Его лицо – впервые за всё время, что она его знала – потеряло выражение. Не гладкость, не контроль – ничего. Пустота. Он тоже не помнил.

– Мнемон стёр его из нашей памяти, – сказала Рита. – Не его самого. Наши воспоминания о нём. Последний час – как минимум. Мы не заметили, что его нет, потому что наш мозг не знает, что он должен быть.

Варгас стоял на обочине. Достал телефон. Набрал номер – Колберна. Длинные гудки. Один. Два. Три. Четыре.

Голосовая почта.

Он набрал снова. Голосовая почта.

– Он остался в Хранилище, – сказал Варгас. Голос – плоский. – Или на тропе. Мы… мы ушли без него.

– Что с ним?

– Не знаю. Он мог… если он был ближе к контейнеру, когда тот «включился»… если у него было предсуществующее… – Варгас осёкся.

Рита думала быстро. Два пропавших – не один. Колберн – ушёл из памяти, остался в Хранилище. Но Варгас сказал «восемь». Кузов фургона: шестеро. Дюваль – за рулём. Колберн – потерян. Восемь. Правильно?

Она пересчитала на пальцах. Рита, Варгас, Дюваль, Комаров, Гарсия, Прайс, Чавес, Колберн. Восемь. Шестеро плюс Дюваль минус Колберн равно семь. Семь – не восемь. Ещё одного не хватает.

Её мозг отказывался видеть. Как оптическая иллюзия, которая становится невидимой, если не знаешь, куда смотреть.

– Нас было восемь, – повторила она. – Или девять?

Варгас замер.

– Девять, – сказал он. Тихо. – Рита, нас было девять. Колберн и… и Уитмен. Нат Уитмен. Боец. Он… он был рядом с Гарсией. Нёс запасной комплект экранирования.

Уитмен. Рита сосредоточилась – и нашла. Не воспоминание, а его след: человек, силуэт, без лица, без голоса. Призрак в собственной памяти.

– Звони, – сказала она.

Варгас набрал. Гудки. Один. Голосовая почта.

Рита закрыла глаза. Мнемон стёр из памяти семи человек двоих. Не случайно – тех, кто был ближе всего к контейнеру в момент удара. Стирание избирательное, целенаправленное, работающее на уровне эпизодической памяти: она помнила, что их было семеро, потому что именно столько сохранила её повреждённая память. Двое – вырезаны. Не люди – воспоминания о людях.

Она открыла глаза.

– Мы не можем вернуться. QRF уже на месте. Если Колберн и Уитмен живы – их найдут.

– И они расскажут о нас.

– Они не помнят. Мнемон стёр нас из их памяти так же, как их – из нашей.

Варгас стоял на обочине горного шоссе в два часа ночи, и звёзды над ним были яркие, как бывают только в Колорадо, далеко от городов, и его лицо было серым, и он понимал – Рита видела, – что двое его людей лежат где-то в темноте с пустыми головами, и он не может за ними вернуться, и он не помнил, что они были.

– Садимся, – сказал он. – Едем.

Они ехали. Ночь. Шоссе. Фургон гудел мотором, контейнер гудел чем-то другим, и два гудения сливались в ровный фон, на котором тишина кузова казалась оглушительной.

Рита сидела у стенки, прижав ладони к вискам. Не от боли – от давления, которое не прекращалось. ЭЭГ-регистратор на планшете показывал тета-ритм – её собственный, 0,4 герца, – и она смотрела на кривую и видела, как её мозг принимает сигнал, который не предназначен для неё, и записывает поверх того, что было.

Вспышка.

Вторая за ночь. Не секунда – две. Может, три.

Не океан. Город.

Город на берегу океана – того же, тёмно-синего, под оранжевым небом, – но не человеческий город. Структуры – не здания. Биологические? Коралловые? Что-то, выросшее, а не построенное. Высотой в сотни метров, полупрозрачное, с внутренним светом – мягким, пульсирующим, как светлячки внутри янтаря. Город был живой. Город был часть океана – его продолжение, его архитектура.

И он горел.

Не огнём – огня не было. Но свет внутри структур менялся: пульсация ускорялась, становилась хаотичной, и Рита чувствовала – не видела, чувствовала, потому что воспоминание было не визуальным, а полным, со всеми сенсорными каналами, – чувствовала ужас. Не свой. Чужой. Коллективный. Миллионы существ, связанных в единую сеть, как нейроны в мозге, – и все они одновременно осознали, что нечто приближается, и нечто – необратимо.

Вспышка кончилась.

Рита сидела в фургоне. Руки – на висках. Пальцы – мокрые. Она плакала. Не заметила, когда начала.

Город горел. Не наш город. Не наш мир. Не наше горе. Но горе было настоящим – записанным в электромагнитное поле пятьдесят миллионов лет назад и переданным через осколок артефакта через трещину в стальном контейнере в кузове фургона на горном шоссе в Колорадо.

Рита вытерла лицо. Посмотрела на планшет. Тета-ритм – усилился. Сто сорок микровольт. Ближе к паттерну пациентов. Ближе к тому, что она видела на чужих ЭЭГ и описала в препринте.

– Рита. – Голос Чавеса. Тихий. – Ваш нос.

Она подняла руку. Кровь. Тонкая струйка из правой ноздри. Побочный эффект гиперстимуляции – повышенное внутричерепное давление, разрыв капилляров. Не опасно. Ещё не опасно.

Она откинулась к стенке. Закрыла глаза. Контейнер гудел. Фургон ехал. Звёзды Колорадо мелькали в окнах, невидимые за задёрнутыми шторами.

В её голове – город горел. И не прекращал.

Наушник ожил через час. Голос – далёкий, с помехами, не через спутниковый канал, а через шифрованное интернет-соединение, переброшенное через шесть прокси. Огун.

– Варгас. Слышу вас. Что произошло?

Варгас коротко доложил. Контейнер – извлечён. Экранирование – повреждено, залатано. Двое людей – потеряны.

Пауза. Не космическая – человеческая.

– Потеряны – как?

– Мы забыли, что они с нами. Контейнер стёр их из нашей памяти. Когда мы поняли – было поздно.

Пауза.

– Доктор Чен, – голос Огуна, обращённый к ней. – Вы в порядке?

Рита открыла глаза. Кровь из носа – остановилась. Тета-ритм – сто тридцать микровольт, снижается. Фольга помогает. Расстояние помогает. Вспышки – прекратились двадцать минут назад. Город перестал гореть. Или она перестала его видеть.