Мнемон

Эдуард Сероусов

Мнемон

Часть I: Паттерн

Глава 1: Аномалия

Хьюстонский медицинский центр, Техас. День 0.

Пятый пациент за восемь месяцев – и пятый раз одно и то же.

Рита Чен смотрела на экран, и экран смотрел в ответ: голубые волны электроэнцефалограммы на чёрном фоне, шесть каналов, тридцать два электрода, стандартная схема 10-20. Всё штатно, всё по протоколу, всё абсолютно невозможно.

Тета-ритм в диапазоне от трёх и пяти десятых до четырёх и двух десятых герца. Амплитуда – двести десять микровольт, плюс-минус четыре. Фокус активности – левый гиппокамп с иррадиацией в парагиппокампальную извилину. Паттерн повторялся с частотой семнадцать секунд, как часы. Не как биологический процесс – как часы.

Человеческий мозг не работает так. Эпилептический очаг даёт хаотическую активность, потому что нейроны разряжаются каждый в своём ритме, и припадок – это шторм, а не метроном. Сон даёт веретёна, но они дрейфуют по частоте, плывут, как должна плыть любая живая система. Этот паттерн не плыл. Он стоял, как вбитый в мозг гвоздь, и повторялся с точностью до сотой доли секунды.

Рита перелистнула на второй монитор. Файл «EEG_COMPARATIVE_2034-2035.xlsx» – её личная база, которую никто не просил вести. Четыре строки. Четыре пациента за последние восемь месяцев, которых направляли к ней с диагнозами «фокальная эпилепсия неясного генеза» и «атипичная височная активность». Четыре человека, не связанных друг с другом ни генетически, ни географически, ни возрастом: мужчина шестидесяти трёх лет из Сан-Антонио, женщина тридцати одного года из Галвестона, двадцатидвухлетний студент Университета Райса и сорокасемилетняя медсестра из пригорода. Четыре ЭЭГ. Четыре идентичных паттерна. Тета-ритм, частота, амплитуда, фокус – как напечатанные на одном принтере.

Теперь – пятый.

Маркус Дрейк, двадцать восемь лет. Направлен неврологом после двух эпизодов кратковременной потери сознания. Никакой травмы в анамнезе, никаких наркотиков, никакой генетической предрасположенности к судорожным расстройствам. Здоровый молодой мужчина, который дважды за месяц «выключался» на несколько секунд и приходил в себя с головной болью и привкусом железа во рту.

Привкус железа. Все пятеро упоминали привкус железа.

Рита сняла очки, протёрла переносицу. В кабинете пахло кофе – не свежим, а тем осадочным слоем на дне чашки, который остаётся к концу двенадцатичасовой смены. За дверью, в коридоре нейрофизиологической лаборатории, уборщица возила шваброй с механическим ритмом, который на секунду совпал с тета-ритмом на экране, и Рита почувствовала что-то вроде тошноты – не физической, а когнитивной. Как будто мир на мгновение сбился с частоты.

Она вернула очки на переносицу и открыла пятую строку таблицы.

Маркус Дрейк. Двадцать восемь лет. Род занятий: инженер-электрик, Lockheed Martin, Хьюстон. Семейное положение: не женат. Родители: Кэрол Дрейк (урождённая Мэтьюс), шестьдесят один год, бухгалтер. Дэвид Дрейк, шестьдесят четыре года – умер в 2031 году.

Рита остановилась на этом месте.

Дэвид Дрейк. Она знала это имя. Не лично – из таблицы, которая лежала на третьем мониторе, скрытая за окном с лабораторным журналом. Таблица, которую она начала составлять три месяца назад, когда совпадение между третьим и четвёртым пациентом перестало быть совпадением.

Она свернула журнал. Таблица была простая: имя пациента, имена родителей и дедов, место работы родителей в шестидесятые-семидесятые годы. Три месяца кропотливого ковыряния в открытых источниках – LinkedIn, некрологи, архивы выпускников университетов. Для четвёртой пациентки, Хелен Вонг, пришлось звонить в архив ВМС, потому что её дед служил на авианосце и записи были оцифрованы с ошибками.

Четыре пациента. Четыре генеалогических дерева. Одна точка пересечения.

Программа «Аполлон». NASA. 1967–1972.

Не астронавты – никто из них не летал. Наземный персонал. Инженеры полётного контроля, техники систем жизнеобеспечения, медики предполётной подготовки. Люди, которые работали на программу, но никогда не покидали Землю. Люди, чьи имена не попали ни в один учебник истории.

Рита набрала «David Drake NASA» в поисковой строке. Четыре секунды загрузки – база данных занятости федеральных контракторов, оцифрованная в 2028-м в рамках инициативы открытых данных. Результат: Дэвид Джеймс Дрейк, 1967–1974, General Electric – Aerospace Division, контракт с NASA, Космический центр имени Джонсона, Хьюстон. Должность: инженер-испытатель систем электропитания лунного модуля.

Пятый пациент. Пятый потомок.

Рита откинулась на спинку кресла. Кресло скрипнуло – дешёвая офисная модель, обитая тканью, которая когда-то была серой, а стала цвета прокуренного потолка. Над головой гудели люминесцентные лампы, и этот гул – шестьдесят герц, стандартная частота электросети – был тем звуком, который она перестала замечать на втором году резидентуры, а теперь внезапно услышала снова, как будто мозг решил, что пора обращать внимание на фоновые сигналы.

Она отпила из чашки. Кофе был холодный. Она не помнила, когда наливала.

Базу данных генетических исследований «Аполлона» она нашла через два часа.

Не то чтобы нашла – знала, где искать. В 2029-м NASA рассекретила часть архивов медицинского мониторинга программы: анализы крови, психологические профили, результаты послеполётных обследований. Рита использовала эту базу ещё в аспирантуре, когда писала диссертацию о долгосрочных нейрологических эффектах микрогравитации. Тогда – для статистики. Сейчас – для другого.

В базе были медицинские карты наземного персонала. Не всех – только тех, кто проходил расширенную медкомиссию, обычно связанную с допуском к секретным объектам или работой с опасными материалами. Около шести тысяч человек за всю программу.

Рита вбила имена: Дрейк, Дэвид. Нгуен, Фредерик (дед первого пациента). Мэтьюс, Роберт (дед второго). Вонг, Питер (дед четвёртой). Пятого – Ковальчик, Станислав – она добавила по памяти, проверив дважды.

Все пятеро – в базе. Все пятеро прошли расширенную медкомиссию в период 1970–1972. Все пятеро имели допуск уровня Q – Министерство энергетики, не NASA. Это было странно: допуск Q означал работу с ядерными материалами или их аналогами. Что общего у ядерной энергии и лунной программы?

Рита знала ответ. SNAP-27 – радиоизотопный термоэлектрический генератор, установленный на посадочных ступенях «Аполлонов» с двенадцатого по семнадцатый. Плутоний-238. Допуск Q – логично. Но инженер электропитания лунного модуля, техник систем жизнеобеспечения и медик предполётной подготовки – это три разных департамента, три разных здания, три разных цепочки подчинения. Они не должны были пересекаться.

Если только их не собрали вместе для чего-то, чего нет в открытых архивах.

Рита потянулась к правому нижнему углу монитора. 01:47. Лаборатория была пуста – последний техник ушёл в одиннадцать, охранник на этаже заглянул в полночь и больше не вернётся до шести. Гул ламп стал громче, или ей казалось. За окном – парковка, три машины, оранжевое пятно натриевого фонаря на мокром асфальте. Ноябрь в Хьюстоне: не холодно, но сыро, и влажность проникала даже сюда, на четвёртый этаж, обволакивая кондиционированный воздух тонкой плёнкой духоты.

Она вернулась к базе.

Медицинские записи Фредерика Нгуена, 1971 год, послеполётное обследование. Рита перечитала заголовок. Послеполётное. Фредерик Нгуен – наземный персонал. Наземный персонал не проходит послеполётное обследование, потому что наземный персонал никуда не летает.

Она открыла карту. Стандартная форма NASA, заполненная от руки – неразборчивый почерк врача, фиолетовые чернила, выцветшие за шестьдесят с лишним лет, но оцифрованные достаточно качественно. Графы: пульс, давление, температура, вес, рост. Всё в норме. Внизу – раздел «Примечания врача».

Текст был вычеркнут. Не замазан – именно вычеркнут, одной горизонтальной линией, как будто писавший передумал. Но OCR захватил буквы сквозь линию, и Рита, увеличив изображение до двухсот процентов, прочитала:

«Субъект сообщает о повторяющихся эпизодах кратковременной потери сознания (3-5 сек) с последующей цефалгией и металлическим привкусом. ЭЭГ показывает…»

Остаток был нечитаем. Но слова «металлический привкус» стояли чётко, каждая буква – как приговор.

1971 год. Шестьдесят четыре года назад. И те же симптомы.

Рита почувствовала, как замирает – не дыхание, не сердце, а что-то другое, более глубокое, как будто тело решило остановиться на три секунды и проверить, реален ли мир вокруг. Это случалось с ней с детства: мгновенная неподвижность, обездвиживание, а потом – щелчок, и мир снова движется, только чуть резче, чуть отчётливее, как после моргания.

Она встала. Подошла к окну. Парковка, три машины, фонарь. Всё на месте. Она прижала ладонь к стеклу – холодное, слегка вибрирует от системы вентиляции здания. Реальное.

Потом вернулась к столу и открыла оставшиеся четыре карты.

К четырём утра картина была такой.

Пять наземных сотрудников «Аполлона», работавших в разных подразделениях, но имевших допуск Q. Все пятеро прошли «послеполётное обследование» – формулировка, невозможная для наземного персонала. У двоих в медкартах упоминались симптомы, идентичные тем, что Рита наблюдала у их потомков: кратковременные потери сознания, головные боли, металлический привкус. У остальных трёх – примечания были удалены полностью, остались пустые поля с пометкой «см. приложение», а приложений в оцифрованном архиве не было.

Рита записала всё в таблицу. Потом записала ещё раз – от руки, в блокнот, который носила в кармане лабораторного халата. Она не доверяла одному носителю. Привычка из резидентуры: история болезни существует, только если она записана в двух местах.

Она смотрела на таблицу и думала.

Идентичный ЭЭГ-паттерн у генетически неродственных людей – это как найти одинаковые отпечатки пальцев у пяти незнакомцев. Вероятность случайного совпадения – за пределами статистического смысла. Отпечатки формируются генетикой и средой; ЭЭГ-паттерн формируется архитектурой мозга, которая тоже индивидуальна. Чтобы у пяти разных мозгов появился одинаковый паттерн, нужен одинаковый внешний стимул, достаточно мощный, чтобы перестроить нейронную архитектуру.

И этот стимул должен был воздействовать не на пациентов, а на их предков. Потому что пациенты никогда не работали на NASA и никогда не подвергались ничему необычному – она проверила.

Наследственный нейрологический паттерн, индуцированный внешним воздействием. Эпигенетика? Возможно. Исследования показывали, что экстремальный стресс оставляет метки на ДНК – метилирование, изменение экспрессии генов, – которые передаются потомкам. Дети и внуки людей, переживших голод или войну, несли в себе биохимические следы травмы, которую никогда не испытывали. Но это были размытые, статистические эффекты – повышенная тревожность, склонность к метаболическим расстройствам. Не идентичные ЭЭГ-паттерны с точностью до сотой герца.

Для такой точности нужно что-то другое. Что-то, что воздействует на мозг прямо и оставляет отпечаток настолько глубокий, что он копируется через поколения, как водяной знак на бумаге – невидимый, но неизменный.

Рита знала, какие технологии могут воздействовать на мозг прямо. Она работала с ними каждый день. Транскраниальная магнитная стимуляция: направленное электромагнитное поле, индуцирующее токи в коре мозга, активирующее или подавляющее нейронную активность. Инструмент, который она использовала для лечения депрессии и картирования моторных зон перед операцией. Безопасный, контролируемый, точный.

Но тета-ритм на ЭЭГ её пациентов – это не след ТМС. Это след чего-то, что работает по тому же принципу, но на другом уровне. Как если бы кто-то взял идею фонарика и построил прожектор.

Или – и эта мысль пришла не сразу, а медленно, как холод через стекло, – как если бы кто-то построил прожектор задолго до того, как люди додумались до фонарика.

Рита закрыла эту мысль, как закрывают вкладку браузера: решительно, не дочитав. Ей понадобятся данные. Много данных. И рецензия коллег.

Она допила холодный кофе, поморщившись от горечи осадка, и открыла текстовый редактор.

Препринт она закончила к полудню следующего дня.

Двадцать три страницы, включая графики ЭЭГ и статистические таблицы. Заголовок: «Идентичный тета-паттерн гиппокампальной активности у генетически неродственных субъектов: описание серии случаев и гипотеза наследственного нейромодуляторного воздействия». Сухо, точно, академически безупречно. Ни одного слова про NASA. Ни одного слова про «Аполлон».

Не потому что Рита боялась. Потому что у неё не было доказательств – только корреляция. Пять пациентов с одинаковым паттерном. Пять предков, работавших на одну программу. Корреляция не равна каузации – это первое, чему учат в медицинской школе, и последнее, что забывают в три часа ночи, когда данные складываются в слишком ровную линию.

В препринте она описала паттерн, привела статистику (p < 0,0001, что означало: вероятность случайного совпадения – меньше одной десятитысячной), и осторожно предположила «общий экзогенный нейромодуляторный фактор в анамнезе предшествующего поколения». Аккуратная формулировка. Академическая. Безопасная.

Она загрузила препринт на medRxiv в 12:17.

Обед состоял из энергетического батончика из ящика стола и второй чашки кофе – свежей, из автомата в коридоре, пластиковый стаканчик, вкус горелой бумаги. Рита жевала, глядя на монитор, где препринт уже получил DOI-номер и ждал индексации. В коридоре за дверью – шаги, голоса, звяканье каталки. Обычный день в нейрофизиологической лаборатории.

Она позвонила Джеку Тёрнеру.

Тёрнер был единственным человеком в медцентре, чьему мнению о ЭЭГ она доверяла безоговорочно. Не потому что он был лучшим – он был вторым после неё, и оба это знали, и это не мешало. Тёрнер заведовал лабораторией эпилептологического мониторинга, носил одни и те же кроссовки с 2029 года и однажды диагностировал редчайший тип припадка по десятисекундному видеозвонку от интерна, который панически держал телефон вверх ногами.

– Зайди, – сказала Рита, когда он взял трубку.

Четыре минуты. Тёрнер появился в дверях – высокий, сутулый, с пятном кетчупа на воротнике, которое он, судя по всему, не замечал третий день.

– Посмотри на это.

Она развернула экран. Пять ЭЭГ, наложенных друг на друга. Голубые линии – идентичные, как трафарет. Тёрнер подтянул стул, сел, наклонился к экрану. Молчал долго – минуту, может, полторы. Рита знала этот взгляд: Тёрнер читал ЭЭГ, как она – как партитуру, не глазами, а какой-то другой частью мозга, которая видит ритм до того, как сознание успевает его назвать.

– Это пять разных пациентов? – спросил он наконец.

– Да.

– Генетически?

– Неродственные. Разные этнические группы, разные возрасты, оба пола.

Тёрнер снял очки, потёр глаза. Надел обратно.

– Рита, это невозможно.

– Знаю.

– Нет, ты не понимаешь. Это не «маловероятно». Это невозможно. Тета-паттерн – это подпись гиппокампа. Индивидуальная, как радужка. Чтобы у пяти людей был одинаковый – им нужен одинаковый гиппокамп. А одинаковый гиппокамп – это одинаковый мозг. А одинаковый мозг – это клоны. Это клоны?

– Не клоны.

– Тогда – что?

Рита помолчала. За окном проехала машина скорой помощи – сирена, секунда допплеровского сдвига, тишина.

– Внешнее воздействие, – сказала она. – Достаточно мощное, чтобы оставить одинаковый отпечаток в разных мозгах. И достаточно стойкое, чтобы передаться по наследству.

– Что может оставить такой отпечаток?

– ТМС. Теоретически. Если увеличить мощность на несколько порядков и прицелить точно в гиппокамп.

Тёрнер посмотрел на неё поверх очков. Не с недоверием – с чем-то другим. Интерес, смешанный с профессиональным беспокойством.

– У нас нет такой технологии.

– У нас – нет.

Пауза. Тёрнер посмотрел на экран, потом на Риту, потом снова на экран.

– Ты уже написала статью.

– Препринт. Загрузила час назад.

– С этими данными?

– С паттернами. Без интерпретации.

– Рита. – Тёрнер откинулся на спинку стула. Стул скрипнул так же, как её – одна модель, одна закупка, 2027 год. – Рита, послушай. Пять идентичных ЭЭГ – это бомба. Тебе позвонят из каждого нейрожурнала от «Nature Neuroscience» до «Вестника Харьковского университета». Тебе позвонит FDA, потому что решит, что это побочный эффект неизвестного препарата. Тебе позвонит кто-нибудь из Пентагона, потому что направленное нейровоздействие – это оружие.

– Я знаю.

– Ты привлечёшь не тех людей.

Рита помедлила. Фраза зацепилась – «не тех людей». Не «внимание» – людей. Как будто Тёрнер имел в виду кого-то конкретного.

– Каких именно – не тех?

Тёрнер поднялся, подтянул стул обратно к стене. Движение было резким, не похожим на его обычную вялую пластику.

– Я не знаю, Рита. Не знаю, каких. Просто – если кто-то шестьдесят лет назад мог сделать такое с мозгом, и мы об этом ничего не знаем… Значит, кто-то постарался, чтобы мы не знали. И этот кто-то всё ещё жив. Институционально, если не лично.

Он ушёл, оставив в кабинете слабый запах кетчупа и чего-то менее определимого. Рита записала его слова в блокнот – не содержание, а факт: «Тёрнер предупредил». Дата, время.

Она была учёным. Учёные публикуют данные. Это то, что они делают. Это то, ради чего существует наука – не прятать, а показывать. Тёрнер был прав в том, что статья привлечёт внимание. Он ошибался, если думал, что это причина не публиковать.

Рита закрыла блокнот и убрала в карман.

До вечера она приняла двух плановых пациентов – рутинный предоперационный мониторинг, картирование речевых зон перед резекцией опухоли у женщины пятидесяти трёх лет. Работа, которую она могла выполнять, отключив всё, кроме профессиональных рефлексов: установить электроды, откалибровать усилитель, попросить пациентку назвать предметы на картинках, отметить зоны активации. Руки делали, глаза смотрели, мозг обрабатывал – но где-то на фоне, как программа, свёрнутая в системный трей, продолжала работать другая задача.

Одинаковые паттерны. Наследственные. Связь с «Аполлоном». Допуск Q. «Послеполётное обследование» для людей, которые никуда не летали.

Она вернулась в кабинет в восемь вечера. На парковке – уже знакомые три машины, плюс её четвёртая. Фонарь горел оранжевым. Дождь перестал, но асфальт блестел, и отражения фар проезжающих по дальней улице машин скользили по потолку кабинета, как неторопливые призраки.

Рита открыла базу данных NASA и начала искать то, чего не должно было существовать.

Три часа поиска.

База была обширной – десятки тысяч файлов, оцифрованных с разным качеством, от чёткого скана до размытого фото бумаги с водяными пятнами. Рита искала не конкретный документ – она искала пустоту. Отсутствие. Форму тени, отброшенной тем, чего нет.

Она нашла её в бюджетных ведомостях.

Программа «Аполлон» была закрыта в декабре 1972 года после «Аполлона-17». Официальная причина – сокращение финансирования. Конгресс урезал бюджет NASA, три запланированные миссии – «Аполлон-18», «19» и «20» – были отменены. Это знал любой студент, читавший хотя бы «Википедию».

Но бюджетные ведомости рассказывали другую историю.

Расходы по программе «Аполлон» за 1973 финансовый год – тот самый год, когда программа была «закрыта», – составляли семьсот двенадцать миллионов долларов. Не ноль. Семьсот двенадцать миллионов. Для сравнения: весь бюджет «Аполлона-17», от сборки до приводнения, – четыреста пятьдесят миллионов.

Семьсот двенадцать миллионов долларов были потрачены на программу, которой не существовало.

Рита проверила дважды. Цифры были в разделе, помеченном кодом «AAP-E» – Advanced Apollo Program, Extension. Ни один учебник, ни одна статья, ни одна популярная книга о космической гонке не упоминала этот код. Его не было в индексе рассекреченных документов. Но он был в бюджете – строчка среди тысяч строчек, невидимая, если не искать.

Рита почувствовала, как пульс ускорился – не сильно, на десять-двенадцать ударов, но ощутимо. Она знала свою физиологию: пульс выше восьмидесяти означал, что тело решило перейти в режим повышенной готовности. К чему – тело не уточняло. Просто: внимание.

Она пошла дальше. Кадровые записи – тот же период, 1972–1974. Список сотрудников NASA, переведённых на «специальные проекты» без указания названия. Двадцать три человека. Среди них – Фредерик Нгуен, Роберт Мэтьюс, Станислав Ковальчик. Трое из пяти предков её пациентов. Двух оставшихся – Дрейка и Питера Вонга – в списке не было, но Рита нашла их в параллельном документе: список контракторов, получивших продление через General Electric и Grumman Aerospace. Те же даты. Те же допуски.

Двадцать три человека, собранные из разных подразделений для неназванного проекта. Бюджет в сотни миллионов. Допуск Q. «Послеполётные обследования» для наземного персонала.

Что-то произошло в 1972–1974 годах. Что-то, связанное с «Аполлоном», но не вошедшее в его официальную историю. Что-то, оставившее в мозгах двадцати трёх человек отпечаток, который их потомки несут до сих пор.

Рита встала из-за стола. Подошла к окну. Парковка – теперь только её машина и одинокий пикап охранника. Фонарь моргнул – раз, два – и снова загорелся ровно. Полчетвёртого ночи. В стекле отражалась лаборатория: мониторы, провода, коробки с электродами, постер на стене – схема проводящих путей мозга, который она повесила в первый день работы и с тех пор не замечала.

Она подумала о матери.

Линь Чен, семьдесят один год, дом престарелых «Магнолия Гарденс», двадцать минут езды от медцентра. Ранняя деменция, диагноз – 2031 год. Начало симптомов – 2029-й: забыла, где припарковала машину. Потом – забыла дорогу в магазин, в который ходила тридцать лет. Потом – забыла, что у неё есть дочь. Потом – вспомнила. Потом – снова забыла. Маятник, качающийся всё шире, пока не остановится.

Рита навещала мать каждое воскресенье. Привозила жасминовый чай – Линь его больше не пила, но запах, кажется, что-то включал в ней, какую-то тень тени улыбки. Каждое воскресенье Рита садилась рядом и держала мать за руку, и рука была тёплая и сухая, с тонкой кожей, и Рита думала: вот так это выглядит. Вот так человек исчезает из собственной памяти. Не сразу, не с хлопком – медленно, как рисунок на песке, который слизывает прилив.

И теперь – пять пациентов с повреждением той же области мозга. Гиппокамп. Эпизодическая память. Та самая система, которая отказала у Линь Чен, только у Линь – болезнь, а у них – что-то другое. Что-то внешнее. Что-то, что сделали.

Рита вернулась к столу. Руки – спокойные. Голос – ровный, когда она продиктовала заметку в телефон: «Проверить: ЭЭГ пациентов совместимы с моделью внешней ТМС-стимуляции высокой мощности? Восстановить параметры воздействия по паттерну. Нужно: частота, амплитуда, фокальность. Если параметры восстановимы – можно определить, что за устройство использовалось.»

Она не позволяла себе думать о том, что устройства такой мощности не существует в 2035 году. Не существовало и в 1972-м. Это был факт, от которого можно было отмахнуться или который можно было принять. Рита предпочитала третий вариант: записать и вернуться позже, когда будут данные.

Препринт проиндексировался к утру. Рита знала, потому что первое уведомление пришло в 6:03 – автоматическое письмо от Google Scholar, подтверждающее индексацию. Она была в душе, когда телефон загудел, и прочитала письмо, стоя в облаке пара, капая на экран.

К девяти утра – четырнадцать цитирований. Не цитирований, поправила себя Рита – упоминаний. Препринт подхватили нейрофизиологические блоги и два специализированных подреддита. Комментарии были предсказуемы: «Если данные реальны – это переворот в нейрогенетике», «Скорее всего ошибка выборки», «Кто-нибудь проверял контаминацию электродов?» Стандартная реакция. Рита пролистала и закрыла.

К полудню – двадцать два упоминания. Один нейрожурналист из «Wired» запросил интервью. Один профессор из Стэнфорда написал письмо с предложением сотрудничества. Рита ответила обоим стандартными отписками и вернулась к работе.

К шести вечера – тридцать семь. Скорость нарастала. Рита чувствовала это как вибрацию – не телефона, а чего-то менее материального. Информация двигалась по сети, и у движения была инерция, и она ускорялась.

Она ушла домой в семь. Квартира на третьем этаже кондоминиума, десять минут от медцентра. Одна спальня, кухня, совмещённая с гостиной. На стене – репродукция Хоппера, «Ночные ястребы», которую Рита купила на распродаже, потому что ей нравились углы освещения. На подоконнике – кактус, единственное живое существо, не считая самой Риты, которое надёжно функционировало в этой квартире.