Мнемон

Она приготовила рис, открыла банку тунца, залила соевым соусом. Ела, глядя в стену. Не думала о препринте – думала о паттерне. Тета, ноль-четыре герца, двести десять микровольт. Семнадцать секунд цикла. Ритм, который не имел права существовать и тем не менее существовал в пяти живых мозгах. Откуда он пришёл? Что его записало? И почему – в гиппокамп?

Гиппокамп – это архивариус мозга. Он не хранит память – он переводит краткосрочные воспоминания в долгосрочные, как библиотекарь, раскладывающий книги по полкам. Повреди его – и человек помнит всё до повреждения, но не может создать новых воспоминаний. Сожги его – и человек теряет адрес к старым воспоминаниям, книги на полках остаются, но каталог уничтожен, и найти ничего нельзя.

Паттерн, записанный в гиппокампе. Не повреждение – запись. Активная, ритмичная, продолжающаяся. Как будто кто-то встроил в библиотеку метроном, и он тикает, и тикает, и тикает, и библиотекарь не может сосредоточиться.

Рита вымыла тарелку, поставила в сушилку. Легла в постель. Закрыла глаза.

Тета. Ноль-четыре герца. Ритм сна. Ритм гиппокампальной консолидации – того самого процесса, при котором дневные воспоминания становятся постоянными. Ритм, который должен быть разным у каждого человека, – и одинаков у пяти.

Она уснула с этой мыслью, и ей ничего не снилось.

Утро началось с сорока семи писем.

Рита открыла ноутбук, лёжа в постели – привычка, от которой коллеги отучивали, но которая переживала всех коллег. Экран осветил лицо голубым. Входящие: 47 непрочитанных. Она пролистала быстро, привычно сортируя по отправителям.

Журналисты – семь. Коллеги – двенадцать. Университеты – три (два приглашения на семинар, одно – на конференцию). Спам – шесть. Непонятные – четыре.

Два письма она открыла.

Первое пришло в 04:47 с адреса, состоящего из шестнадцати случайных символов на домене protonmail.com. Тема: «(без темы)». Текст:

«Доктор Чен. Вы нашли следы. Мы знаем, чьи. Не удаляйте препринт. Ждите. Мы свяжемся.»

Без подписи. Без имени. Без контекста.

Рита перечитала трижды. Формулировка была нарочито спокойной, без угроз и без пафоса. «Мы знаем, чьи» – не «мы знаем, что это», а «чьи». Как будто отправитель знал не паттерн, а его источник. Как будто следы принадлежали кому-то конкретному.

Она открыла второе письмо. Отправитель: Office of the General Counsel, National Aeronautics and Space Administration. Тема: «RE: Публикация #medRxiv-2035-11-7849 – Уведомление».

Текст был длиннее. Официальный шрифт, стандартная шапка NASA, номер дела. Рита читала, и каждое предложение добавляло ещё один слой неправильности к тому, что уже было неправильно.

«Уважаемая доктор Чен. Настоящим уведомляем вас, что ваша публикация на сервере medRxiv (идентификатор вышеуказан) потенциально содержит информацию, подпадающую под действие Соглашения о неразглашении (NDA), связанного с вашей прежней работой в качестве научного консультанта Программы нейропротекции астронавтов NASA (контракт #NNJ-2028-4417).»

Рита остановилась. Перечитала.

Контракт NNJ-2028-4417. Она помнила этот номер – восемь месяцев консультаций в 2028–2029 годах, когда NASA попросила её разработать протокол ЭЭГ-мониторинга для экипажей «Артемиды». Стандартная работа, стандартный контракт, стандартное NDA – не публиковать детали медицинских данных астронавтов. Ничего необычного. Ничего, связанного с программой «Аполлон», которая закончилась за пятьдесят шесть лет до начала контракта.

Рита дочитала письмо.

«…Просим вас связаться с данным офисом для уточнения объёма ограничений, наложенных указанным Соглашением. До разрешения вопроса рекомендуем воздержаться от дальнейших публикаций по данной тематике.»

Рекомендуем воздержаться.

Рита села на кровати. Ноутбук съехал с колен, она поймала его машинально, не глядя. За окном – Хьюстон просыпался: шум машин на Фэннин-стрит, далёкий гудок поезда, чьи-то шаги этажом ниже.

NDA, которое она подписала в 2028 году, касалось медицинских данных действующих астронавтов. Её препринт не содержал ни единого байта данных NASA – только её собственные ЭЭГ, её собственных пациентов, в её собственной лаборатории. Юридически – никакого нарушения. Технически – никакого пересечения. NASA не имело оснований присылать это письмо.

Если только NDA не охватывало что-то большее, чем было написано в контракте.

Если только формулировка «нейропротекция астронавтов» не была зонтиком для чего-то, что Рита не видела, когда подписывала.

Рита встала. Подошла к окну. Хьюстон – плоский, влажный, бесконечный – растекался до горизонта под белёсым небом. Она положила ладонь на стекло. Тёплое – ноябрь, но это Техас. Реальное.

Два письма. Одно – от неизвестных, которые знают больше, чем она. Второе – от организации, которая хочет, чтобы она знала меньше. И оба пришли в ответ на публикацию, которая содержала только статистику и ЭЭГ-паттерны пяти обычных пациентов.

Рита Чен была нейрохирургом. Она умела читать мозг. Она умела видеть паттерны – в электрических сигналах, в данных, в поведении. И сейчас паттерн был таким: она тронула что-то, что лежало тихо шестьдесят три года. И это что-то проснулось.

Не метафора. Данные.

Она закрыла ноутбук. Оделась. Взяла блокнот из кармана халата, который висел на стуле. Перечитала вчерашнюю запись: «Тёрнер предупредил». Ниже добавила: «Два письма. Protonmail – неизвестные, знают источник паттерна. NASA Legal – попытка блокировки через несуществующее NDA. Скорость реакции: 18 часов от публикации.»

Восемнадцать часов. Рита не была специалистом по безопасности, но знала арифметику. Восемнадцать часов – это не автоматический мониторинг ключевых слов, который дал бы результат за минуты. И не случайное обнаружение, которое заняло бы недели. Восемнадцать часов – это человек. Человек, который следит за определённой областью знаний и заметил публикацию, и позвонил кому-то, и этот кто-то принял решение, и решение спустилось по цепочке до юридического отдела. Быстро. Не панически быстро, но – решительно.

Кто-то знал. Кто-то ждал. И теперь кто-то действовал.

Рита положила блокнот в карман. Вышла из квартиры. Лифт, парковка, машина. Двигатель завёлся с первого раза – маленькая надёжность, которую она сегодня оценила больше обычного.

По дороге в медцентр она думала не о письмах. Она думала о паттерне.

Тета-ритм. Ноль-четыре герца. Гиппокамп. Запись, не повреждение.

Не паттерн эпилепсии. Не паттерн сна.

Паттерн записи.

Кто-то – или что-то – пишет в эти мозги. И делает это уже шестьдесят три года.

Глава 2: Анамнез

Хьюстон, Техас → мотель «Lone Star», шоссе I-10. День 3.

Ответ от анонимного адресата пришёл через сорок шесть часов.

Рита провела эти сорок шесть часов в состоянии, которое со стороны выглядело как обычная рабочая неделя. Приняла пациентов, провела два предоперационных картирования, ответила на одиннадцать писем от коллег по поводу препринта и отклонила четыре запроса на интервью. Позвонила юристу медцентра – спросила про NDA с NASA. Юрист перезвонил через четыре часа и сказал, что NDA касается исключительно данных программы «Артемида» и не имеет отношения к её публикации. «Они блефуют», – сказал юрист. – «Или ошиблись адресом.» Рита записала его слова в блокнот и не поверила ни одному.

По вечерам она сидела в лаборатории и восстанавливала параметры воздействия по ЭЭГ-паттерну. Обратная задача нейровизуализации: если известна активность мозга, можно рассчитать, какой внешний стимул её вызвал. Рита делала это регулярно – при планировании ТМС-терапии, при анализе вызванных потенциалов. Стандартная процедура, стандартная математика: уравнения Максвелла, модель объёмной проводимости, обратное преобразование. Разница была в результатах.

Параметры, которые выдала модель, не имели смысла.

Частота модуляции: 0,4 герца, подтверждено. Но напряжённость поля – порядка ста тесла на расстоянии контакта. Для сравнения: клинический ТМС-аппарат работает при двух-трёх теслах. МРТ-сканер – до семи. Самый мощный электромагнит на планете, в Национальной лаборатории сильных магнитных полей во Флориде, – сорок пять тесла, и его питает отдельная электростанция. Сто тесла – за пределами человеческих технологий. Не 2035 года. Не 1972 года. Вообще.

И это было не всё. Модуляция поля – не случайная, не синусоидальная. Структурированная. Паттерн внутри паттерна: тета-ритм нёс дополнительный сигнал, закодированный в фазе и амплитуде, как радиостанция несёт голос на несущей частоте. Рита не могла прочитать этот сигнал – для этого нужен был не нейрохирург, а специалист по обработке сигналов. Но она могла видеть, что он есть. Как если бы ты слышал чужой язык – не понимал слов, но знал, что это речь, а не шум.

Что-то передавало структурированную информацию через электромагнитное поле невозможной мощности. И оставляло в мозге людей отпечаток, который сохранялся шестьдесят три года и передавался потомкам.

Рита закрыла модель и пошла домой. Не спала. Кактус на подоконнике стоял, как стоял всегда, и его неподвижность была единственной вещью в квартире, которая не вызывала вопросов.

На третий день, в 14:22, телефон завибрировал.

Текстовое сообщение с номера, состоящего из нулей. Глюк сети, подделка идентификатора или что-то, о чём Рита не хотела думать. Текст:

«Мотель Lone Star, I-10, съезд 752. Номер 14. 21:00. Приезжайте одна. Бумажные документы – не копии.»

Рита перечитала. «Бумажные документы – не копии.» Кто в 2035 году указывает, что документы бумажные? Кто-то, для кого это важно. Кто-то, кто не доверяет цифре.

Она посмотрела на часы. Шесть с половиной часов. Достаточно, чтобы принять решение.

Решение было принято за три минуты.

Мотель «Lone Star» стоял на съезде с I-10 в сорока минутах от Хьюстона – одноэтажная бетонная подкова с парковкой посередине и вывеской, которая потеряла три буквы и читалась «L_NE S_AR». Место было из тех, что существуют для дальнобойщиков, разводящихся мужчин и людей, не желающих быть найденными. Рита припарковалась в дальнем конце – между пикапом с техасскими номерами и минивэном, покрытым красной дорожной пылью, которая в свете парковочного фонаря казалась ржавчиной.

Номер 14 – третья дверь справа. Рита постучала. Ждала. Семь секунд. Дверь открылась.

Мужчина лет пятидесяти пяти – шестидесяти, среднего роста, с лицом, которое было бы незапоминающимся, если бы не глаза. Глаза были серые, внимательные и очень усталые, с той разновидностью усталости, которая накапливается не за дни, а за годы. Короткая стрижка, чистая, но не новая рубашка, джинсы. Никаких украшений, никаких опознавательных знаков. Человек, спроектированный быть незаметным.

– Доктор Чен. – Не вопрос. Констатация. – Входите. Пожалуйста.

Рита вошла.

Номер был тем, чем выглядел снаружи: кровать, стол, стул, телевизор, которым не пользовались с момента установки. Шторы задёрнуты. На столе – настольная лампа, единственный источник света, и три картонных коробки, каждая размером с обувную. Коробки были старые – не стилизованные под старину, а действительно старые, с потемневшим от времени картоном и выцветшими карандашными пометками на крышках.

– Лео Варгас, – сказал мужчина, не протягивая руки. – Я написал вам три дня назад. С адреса, который, надеюсь, вы удалили.

– Не удалила.

– Удалите. После того как мы закончим.

Он сел на край кровати – пружины скрипнули тонко, жалобно. Указал Рите на стул. Она села. Стул был пластиковый, холодный через ткань брюк.

– Вы бывший архивист АНБ, – сказала Рита. Она потратила два часа из шести с половиной на проверку: имя «Лео Варгас» было слишком редким для псевдонима и слишком обычным для уникальной идентификации, но в базе LinkedIn нашёлся один Лео Варгас, 2008–2019, Агентство национальной безопасности, должность – «аналитик информационных систем». Профиль был удалён, но кэш Google помнит всё.

Варгас кивнул. Без удивления.

– Одиннадцать лет. Я занимался классификацией и архивированием документов с грифом. Скучная работа, доктор Чен. Бесконечные папки, бесконечные коды доступа, бесконечная бюрократия секретности. Но скучная работа имеет одно преимущество: ты видишь структуру. Не содержание – структуру. Ты видишь, как организована информация. Где она есть. И, что важнее, – где её нет.

Он говорил размеренно, с ритмом человека, который произносил эти слова раньше. Не заученная речь – отрепетированная. Разница тонкая, но Рита её слышала: заученная звучит механически, отрепетированная – гладко. Слишком гладко для разговора в мотеле в девять вечера.

– В две тысячи девятнадцатом, за три месяца до увольнения, я нашёл то, что мы внутри называли «пустые папки». Файлы с грифом «Совершенно секретно / специальный контроль», которые существовали в индексе – у них были номера, даты создания, коды классификации, – но из которых было удалено содержимое. Не рассекречено. Удалено. Представьте книгу в библиотеке: есть обложка, есть каталожная карточка, но внутри – чистые страницы.

– Сколько таких файлов?

– Семнадцать. Все – из одного кластера, код подпрограммы AAP-E. Даты – с тысяча девятьсот семьдесят второго по семьдесят четвёртый год.

Рита не шевельнулась. AAP-E. Тот самый код из бюджетных ведомостей NASA.

– Вы нашли то же, – сказал Варгас. Не спрашивал. – В бюджете.

– Семьсот двенадцать миллионов на программу, которая не существует.

Варгас впервые улыбнулся – коротко, без веселья.

– Она существовала, доктор Чен. Три миссии. «Аполлон-18», «Аполлон-19», «Аполлон-20». Три полёта на Луну, которых нет ни в одном учебнике. Три экипажа, которые летали – и три экипажа, которые вернулись не такими, какими улетели.

Он наклонился к столу и открыл первую коробку.

Внутри были бумаги.

Не распечатки – оригиналы. Рита поняла это, когда Варгас извлёк первый лист и положил перед ней на стол: пожелтевшая бумага, плотная, с водяными знаками правительственной типографии, машинописный текст – не лазерный принтер, а пишущая машинка, с неровными буквами и выцветшей лентой. В правом верхнем углу – штамп: «SECRET / NOFORN / AAP-E / ORCON».

– Метаданные, – сказал Варгас. – Не содержимое – содержимое было уничтожено. Но сопроводительные документы – реестры, акты передачи, логистические заявки – хранились отдельно, в другом кластере, и их забыли. Или решили, что они бесполезны без основных файлов. Они ошиблись.

Рита надела очки – она была в линзах, но для чтения мелкого текста предпочитала стекло – и взяла первый лист. Пальцы ощутили шершавость бумаги, тяжесть полувекового возраста, слабый запах, который она не могла определить точно: что-то между старой книгой и химическим реагентом. Чернила. Настоящие чернила.

Документ был реестром передачи: «Материалы AAP-E, серия 12, от отдела медицинского мониторинга – в хранилище специального назначения 7». Дата: 14 марта 1973 года. Список передаваемых единиц: «Медицинские карты экипажей M-18, M-19, M-20 (полный комплект, 36 ед.), биологические образцы (категория Alpha, 12 контейнеров), записи телеметрии (магнитные ленты, 47 бобин)».

Тридцать шесть медицинских карт. Три миссии. Двенадцать человек на миссию – три в экипаже и девять наземного обеспечения?

Нет. Рита пересчитала. Стандартный экипаж «Аполлона» – три человека. Три миссии – девять астронавтов. Плюс двадцать семь карт наземного персонала. Двадцать три из которых она уже нашла в базе NASA.

– Три экипажа, – повторила она. – Девять астронавтов.

– Девять. – Варгас достал из коробки следующий документ. – Из которых ни один не фигурирует в официальных списках лётного состава NASA. Я проверил все доступные базы: кадровые реестры, пенсионные фонды, записи Администрации ветеранов. Девять человек с допуском астронавта, прошедших полную подготовку и совершивших полёты, – которых не существует.

– Это невозможно. Астронавты – публичные фигуры. Их знают в лицо.

– В семьдесят втором – не всех. «Аполлоны» с тринадцатого по семнадцатый уже не были телесобытиями. Общество потеряло интерес. А если вы набираете экипаж из лётчиков-испытателей с допуском Q и отправляете их под грифом «совершенно секретно» – кто будет искать?

Варгас положил перед ней второй документ. Акт медицинского обследования, формат NASA – тот же, что Рита видела в оцифрованном архиве, только этот был бумажный, с подлинными подписями. Имя пациента: «Капитан Аделе Огун, ВВС Нигерии (прикомандирован)».

Рита остановилась.

– Нигерии?

– «Аполлон-19». Совместная программа – США, Великобритания, Нигерия. По линии военного сотрудничества. Официально – учебные обмены, неофициально – NASA нужны были пилоты, не связанные с американским лётным составом. Люди, которых можно было заставить молчать, потому что они подчинялись не Конгрессу, а своим правительствам. Огун был одним из них.

Рита читала медицинскую карту. Стандартные показатели – здоровый мужчина тридцати четырёх лет, рост, вес, пульс, давление. Раздел «Послеполётное обследование», дата: 8 августа 1973 года. И примечания врача, которые в этом случае не были вычеркнуты.

«Субъект демонстрирует прогрессирующее снижение ретенции краткосрочной памяти. При стандартном тесте на запоминание (10 слов, метод Лурии) – воспроизведение после 30 минут: 2 из 10 (норма: 7-8). Субъект сообщает о повторяющихся визуальных феноменах: „видит океан" (sic). ЭЭГ: аномальный тета-паттерн в проекции гиппокампа, частота 0,4 Гц, амплитуда 200+ мкВ. Паттерн устойчив, не корректируется медикаментозно. Рекомендовано: долгосрочное наблюдение. Прогноз: неясен.»

«Видит океан.»

Рита положила документ на стол. Пальцы, державшие бумагу, были абсолютно спокойны. Всё остальное – нет.

– Все девять? – спросила она.

– Все девять вернулись с одним и тем же. Потеря краткосрочной памяти, прогрессирующая в течение шести – двенадцати месяцев после полёта. Визуальные феномены – «океан», «оранжевое небо», «три солнца». Одинаковый ЭЭГ-паттерн. – Варгас сделал паузу. – Тот самый, который вы описали в препринте. Тот самый, который вы нашли у их потомков.

Рита молчала. В комнате было тихо – кондиционер не работал, за стеной кто-то смотрел телевизор, приглушённые голоса, неразличимые слова. Лампа на столе освещала бумаги жёлтым кругом, и за пределами этого круга номер тонул в полутьме, и всё это – мотель, шёпот, бумаги из прошлого века – было похоже на плохой шпионский фильм. Рита знала. И всё равно сидела, и слушала, и читала, потому что данные были реальными, и они совпадали.

– Аделе Огун, – сказала она. – Что с ним стало?

– Вернулся в Нигерию. Вышел в отставку в семьдесят пятом – по медицинским показаниям, формально – «посттравматический синдром». Прожил ещё сорок три года. Женился, двое детей. – Варгас замолчал на секунду, как будто решал, что сказать, а что нет. – К двухтысячному году – полная потеря эпизодической памяти за период после полёта. К десятому – деменция. К восемнадцатому – смерть.

– Диагноз?

– Официально – болезнь Альцгеймера с ранним началом. Неофициально – никто не знает. Все девять астронавтов умерли от нейродегенеративных заболеваний: четверо – Альцгеймер, двое – лобно-височная деменция, один – болезнь телец Леви, один – кортикобазальная дегенерация, один – «неклассифицированная прогрессирующая амнезия». Средний возраст смерти – шестьдесят восемь лет. На двадцать лет раньше среднего для их когорты.

Девять человек. Все – с разрушенной памятью. Все – мертвы.

– Наземный персонал? – спросила Рита.

– Двадцать три человека с допуском Q, которых вы нашли в базе. Симптомы мягче – они не летали, подвергались только остаточному воздействию. Но ЭЭГ-паттерн – тот же. Ослабленный, но идентичный по структуре. И он передался потомкам. Вашим пациентам.

Варгас потянулся ко второй коробке. Открыл крышку. Внутри – тоже бумаги, но другие: не официальные формы, а ксерокопии рукописных записей, фотографии, распечатки финансовых документов.

– Шесть лет, – сказал он, раскладывая документы веером, как карточный фокусник, и в этом жесте Рита впервые увидела что-то личное – гордость мастера, показывающего работу. – Шесть лет я собирал эту картину из обрывков. Метаданные, финансовые потоки, кадровые перестановки, некрологи, патентные заявки, заказы оборудования. Ни один документ в отдельности не значит ничего. Вместе – они показывают контур.

Он взял фотографию и протянул Рите. Чёрно-белый снимок: группа людей в белых халатах у чего-то, что выглядело как металлический ящик два на два метра, стоящий в бетонном помещении. На ящике – предупреждающие знаки и маркировка, которую Рита не смогла прочитать из-за зернистости снимка.

– Хранилище 7, – сказал Варгас. – Горная база в Колорадо. Официально – хранилище стратегических материалов FEMA. Реально – одно из мест, где содержатся фрагменты.

– Фрагменты чего?

Варгас посмотрел на неё. Серые глаза, усталые, внимательные.

– Того, что они нашли на Луне.

Варгас говорил ещё сорок минут, и Рита слушала, и записывала в блокнот, и задавала вопросы, и каждый ответ добавлял деталь к конструкции, которая была одновременно невозможной и единственной, объяснявшей данные.

Три миссии на обратную сторону Луны. 1972–1974. Засекречены под программой AAP-E. Цель – обследование электромагнитной аномалии, обнаруженной орбитальным магнитометром «Аполлона-15» в 1971-м. Аномалия находилась в кратере на фарсайде – обратной стороне, невидимой с Земли. Сигнал был устойчивым, периодическим и необъяснимым: ни одна известная геологическая структура не генерирует модулированное электромагнитное поле.

«Аполлон-18» совершил облёт и фотосъёмку. Экипаж не высаживался. Снимки показали – ничего видимого. Но магнитометр зашкалил при пролёте на высоте двадцать километров.

«Аполлон-19» – высадка. Капитан Аделе Огун и два американских астронавта. Посадка в семнадцати километрах от аномалии. Луноход – прототип, не вошедший в открытую программу – довёз экипаж до объекта за четыре часа. Они провели у объекта девяносто минут. Вернулись. Огун – «видел океан». Второй астронавт – «слышал музыку». Третий – не помнил последние двенадцать часов. Все трое – с одинаковым ЭЭГ-паттерном.

«Аполлон-20» – экспедиция по извлечению. Специальное оборудование: экранирующие контейнеры из ферромагнитного сплава, разработанные Лос-Аламосской лабораторией за шесть месяцев. Экипаж в модифицированных скафандрах с дополнительной ЭМ-защитой. Они подошли к объекту, извлекли три фрагмента – Варгас не знал, какие именно части, только что фрагменты были «небольшими, транспортабельными» – и доставили на Землю. Один астронавт погиб при возвращении: декомпрессия скафандра во время нейрологического шока. Первая жертва.

– После этого программу закрыли, – сказал Варгас. – Не из-за бюджета. Из-за того, что объект калечит каждого, кто к нему приближается. Фрагменты поместили в экранированные хранилища на трёх континентах. Персонал перевели на «специальные проекты» – фактически, под пожизненное наблюдение. Создали организацию для координации – первоначально внутри NASA, потом – автономную, транснациональную. Мы называем их «Хранители».

– «Мы»?

Варгас помедлил. Потом кивнул.

– «Анамнез». Так мы себя называем. Шесть человек, считая меня. Разные профессии, разные страны, одна цель: раскрытие информации, которую «Хранители» скрывают пятьдесят три года. Я не идеалист, доктор Чен, – он произнёс это с той же отрепетированной гладкостью, но что-то дрогнуло в голосе, тонкая трещина. – Пятьдесят три года назад двенадцать человек узнали нечто, и мир решили не ставить в известность. Я не спрашиваю, было ли это оправдано тогда. Я спрашиваю: оправдано ли это сейчас, когда у нас есть инструменты, которых не было в семьдесят втором?

– Какие инструменты?

– Вы, – сказал Варгас. – Ваш препринт. Ваше понимание нейромеханизма. Пятьдесят три года назад никто не знал, как работает объект. Теперь – вы описали паттерн. Вы можете его расшифровать. Вы – первый человек, способный прочитать то, что он передаёт.

Рита не ответила сразу. Она смотрела на документы, разложенные на столе, – бумажные, шершавые, пахнущие прошлым, – и думала не о том, что услышала, а о том, чего не слышала. Что именно объект передаёт. Варгас описывал контейнер, но не содержимое. Описывал следствия – амнезию, нейрошок, смерть, – но не причину. Или не знал, или не хотел говорить.

– Что он передаёт? – спросила она.

Варгас покачал головой.

– Мы не знаем. «Хранители» – знают, хотя бы частично. У них – шестьдесят три года данных. Но эти данные – в хранилищах, за экранами, под грифом. Мы знаем, что объект транслирует модулированный сигнал. Что сигнал содержит структурированную информацию. Что при контакте – прямом, без экранирования – мозг человека «принимает» эту информацию, но ценой разрушения эпизодической памяти. Что именно он транслирует – для этого нужен кто-то, кто может прочитать нейрокод.