Мнемон

Тишина. Гул вентиляции – постоянный, ровный фон, к которому привыкаешь за первый час под землёй и замечаешь только когда кто-то о нём напоминает. Сориано слышала его сейчас.

– Сроки? – Голос Сориано – тише, чем минуту назад. Люди, знавшие её, знали, что это значит.

– При текущей скорости деградации – от трёх до шести месяцев для Хранилища 7. Для остальных – от шести до двенадцати. Но если резонанс усилится – кривая может стать круче. Я не могу дать точный прогноз, полковник. У нас нет модели для этого. Никто не строил модель отказа экранирования для артефакта внеземного происхождения.

Сориано подняла чашку кофе. Глоток. Холодный, горький, с привкусом пластика от стаканчика. Она поставила чашку. Посмотрела на экран – восемь линий, восемь кривых, восемь контейнеров на трёх континентах, медленно проигрывающих битву с тем, что внутри.

Пятьдесят три года. Они держали пятьдесят три года. Этого должно было хватить. Технологии развивались, ресурсы росли, понимание углублялось – через пятьдесят лет должно было появиться решение. Дистанционная дешифровка. Безопасный способ прочитать послание. Или хотя бы более прочные экраны.

Не появилось. Ни одного.

Мнемон не стал понятнее за полвека. Он стал только громче.

– Рэйчел, статус Луны.

Танг открыла свой планшет. Экран – таблицы, расписания, имена.

– «Шеклтон» – штатный режим. Население – сто двенадцать человек, из них наши – трое. Огун числится пилотом коммерческой компании, формально – вне нашей юрисдикции. Мы можем давить через администрацию базы, но медленно. Любое открытое действие против коммерческого оператора привлечёт внимание ESA и китайцев.

– Есть ли у Огуна ресурсы для экспедиции к объекту?

– Он пилот грузовых хопперов. Доступ к ровере – ограниченный, через «Селен Логистикс». Но на базе есть незакреплённая техника – исследовательские роверы, которые выделяются по заявкам. Если у него есть люди…

– Предположим, что есть.

– Тогда – да. Два ровера, шесть-восемь человек. Кислорода хватит на четыре-шесть часов внекупольной операции. Расстояние от «Шеклтона» до объекта – около двухсот сорока километров по прямой, но по поверхности – существенно больше, рельеф не позволяет. Хоппером – тридцать минут.

– Хоппер он может получить?

– Если Варгас профинансирует через «Селен» – теоретически. Мы контролируем полётные разрешения через наших людей в администрации, но «Селен» – частная компания. Они подают заявку, мы можем задержать, но не отклонить без основания. Основание нужно придумать.

Сориано постучала пальцами по столу. Четыре удара, тихих. Ритм.

– Сержант Фелл.

Фелл поднял голову. Карие глаза, спокойные, как поверхность пруда в безветрие.

– Полковник.

– Сколько людей вы можете перебросить на «Шеклтон» под гражданским прикрытием?

– Шесть. С тактическим снаряжением – четверо. Время переброски – зависит от окна запуска. Минимум сорок восемь часов подготовки, три дня перелёт. Пять дней в лучшем случае.

– Ротационный рейс на «Шеклтон» – когда ближайший?

Танг проверила.

– Послезавтра. «Арес-9», грузо-пассажирский. Четыре свободных места.

– Забронируйте. Сержант, подберите четверых. Прикрытие – техническое обслуживание систем жизнеобеспечения. У вас есть люди с подходящими сертификатами?

– Найдём, – сказал Фелл. Без интонации, без паузы. Нашёл бы и восемь, и двенадцать, если бы попросили. Фелл не обсуждал – Фелл делал.

– Ваши задачи на Луне. – Сориано выпрямилась. Убрала руки со стола. – Наблюдение за Огуном и его контактами. Контроль доступа к хопперам и роверам – через наших людей в администрации. Если Огун попытается организовать экспедицию к объекту – воспрепятствовать. Без огнестрельного контакта, если возможно.

– А если невозможно?

Сориано посмотрела на Фелла. Три секунды. Фелл ответил себе сам – коротким кивком. Он знал. Он всегда знал. Вопрос был формальностью, необходимой для протокола, которого не существовало.

– Параллельно, – продолжила Сориано, обращаясь ко всем. – Рэйчел, свяжитесь с юридическим отделом NASA. Усильте давление на Чен через NDA. Я знаю, что NDA не покрывает её публикацию – но она этого не знает, и пока она проверяет – мы выигрываем время. Дэниел, «Анамнез»: мне нужен текущий адрес Варгаса и подтверждение его связи с Чен. Карен, мониторинг препринта: кто цитирует, кто повторяет эксперимент, кто задаёт правильные вопросы. Если кто-то из научного сообщества подберётся слишком близко – докладывайте немедленно.

Она помедлила. Последний пункт.

– И – переместить фрагмент Хранилища 7 в Хранилище-0.

Янсен поднял голову.

– Антарктида?

– Антарктида. Максимальная изоляция, максимальное расстояние от населённых территорий. Если экранирование откажет – лучше это произойдёт на станции «Конкордия», чем в ста километрах от Денвера.

– Перемещение фрагмента – это риск. Транспортировка: повреждение контейнера, вибрации, перепады температуры. Мы перемещали фрагменты дважды за пятьдесят три года, и оба раза…

– И оба раза – успешно. – Сориано не повысила голос. Понизила. – Пол, я понимаю риск. Я также понимаю, что Хранилище 7 – в ста двенадцати километрах от города с населением семьсот тысяч человек. Если фрагмент прорвёт экранирование на текущем месте – мы получим семьсот тысяч человек с «океаном» в голове. Мы перемещаем.

Янсен опустил глаза. Кивнул.

– Начало операции – через пять дней. Логистику – Рэйчел. Научное обеспечение – Пол. Вопросы?

Молчание. Шесть человек. Шесть кивков – некоторые явные, некоторые едва заметные. Ли Фэн записал что-то в блокнот – не на планшете, в бумажном блокноте, и Сориано знала, что это запись для Пекина, и знала, что не может этому помешать, потому что Китай – партнёр, а партнёры имеют право знать. Некоторые вещи.

– Разойдись.

Стулья двинулись. Шаги. Дверь. Шесть человек ушли. Сориано осталась.

Она налила пятую чашку кофе. Не из автомата – из термоса, который держала в столе. Кофе из термоса был не лучше, но он был её, и разница имела значение.

Потом села за рабочую станцию и открыла архив.

Архив «Хранителей» был физическим. Не цифровым – физическим. Плёнки, бумага, фотографии, магнитные ленты. Всё, что касалось Мнемона, существовало только в материальном виде, в двух копиях, в двух разных хранилищах, и никогда не оцифровывалось. Это было решение первого директора, генерала Маршалла, принятое в 1974 году: «Если информация существует в электронном виде – она уязвима. Бумагу нельзя хакнуть.» В 2035-м, после полувека кибершпионажа, квантовых компьютеров и тотальной цифровизации, решение генерала Маршалла выглядело не параноидальным, а провидческим.

Но бумажный архив означал: чтобы посмотреть видео, нужен проектор. И Сориано смотрела это видео на том же проекторе, на котором смотрели его до неё четыре директора. Проектор был такой же старый, как плёнка. Он щёлкал, и гудел, и дрожал, и свет его лампы был тёплым и зернистым, и это было единственное тёплое, что существовало в этом бетонном этаже.

Она заправила бобину. Нажала кнопку. Экран на стене – не жидкокристаллический, а матерчатый, белый, выдвижной – осветился.

Плёнка. Зернистая, шестнадцатимиллиметровая, Kodak Ektachrome, 1973 год. Цвет сохранился плохо: всё сместилось в синеву, тени стали фиолетовыми, света – голубоватыми. Но изображение было чётким.

Лунная поверхность. Серый реголит, чёрное небо, резкие тени без полутонов – на Луне нет атмосферы, нет рассеянного света, каждая тень – абсолютна. На переднем плане – посадочный модуль, похожий на «Орёл» «Аполлона-11», но с модификациями: дополнительная антенна, усиленное шасси, и что-то, похожее на металлическую клетку, прикреплённую к грузовой платформе.

Фигура в скафандре. Белый, массивный, A7LB – стандартная модель лунных миссий. Человек стоял на поверхности, лицом к камере, и делал что-то с защёлками шлема.

Сориано знала, что будет дальше. Она видела это видео одиннадцать раз за пятнадцать лет. Но каждый раз – как впервые. Потому что знание не помогает. Потому что знание – не прививка от ужаса.

Человек снял шлем.

На Луне. В вакууме. При минус ста семидесяти градусах в тени. Он расстегнул защёлки, поднял визор, стянул шлем с головы и поставил на реголит. Рядом. Аккуратно, как ставят кружку на стол.

Лицо – молодое, тридцать с небольшим. Темнокожее. Короткие волосы, примятые подшлемником. Широкая улыбка, белые зубы. Глаза – открытые, ясные, смотрящие прямо в камеру. Он улыбался так, как улыбаются люди, увидевшие что-то прекрасное. Не безумие – радость.

Семь секунд.

Человек стоял на поверхности Луны без шлема, и он должен был быть мёртв – потеря сознания через пятнадцать секунд, ebullism, расширение газов в тканях, разрыв лёгких, – но он стоял и улыбался, и прошло семь секунд, и восемь, и десять, и он был жив, и он улыбался.

На двенадцатой секунде улыбка изменилась. Не пропала – изменилась. Губы остались растянуты, но глаза стали другими. Не пустыми – именно пустыми было бы проще, пустота хотя бы понятна. Глаза стали отсутствующими. Человек, только что смотревший в камеру, теперь смотрел сквозь неё. Как будто между ним и объективом появился невидимый океан, и он видел не камеру, а что-то за ней. Далеко. Бесконечно далеко.

На восемнадцатой секунде второй астронавт – он снимал – бросил камеру и побежал. Его было видно на периферии кадра: белая фигура, неуклюже подпрыгивающая в одну шестую земной гравитации, руки вытянуты к человеку без шлема. Камера, упавшая на реголит, продолжала снимать. Горизонтальный ракурс: серая пыль, ботинки скафандра, и – в верхней части кадра – лицо.

Улыбка. Пустые глаза. Двадцать три секунды в вакууме.

На двадцать четвёртой секунде второй астронавт надел шлем обратно на голову первого. Щелчок защёлки. Свист – герметизация, подача кислорода. Камера лежала на грунте и снимала нижнюю часть тел: ноги в скафандрах, пыль, тени. Человека утащили из кадра.

Голос – по радио, хриплый, панический – ворвался на фонограмму: «Base, this is One-Nine Alpha, we have a helmet breach, repeat, voluntary helmet breach, crew member three is… he's smiling. He's goddamn smiling. Get us out. Get us out now.»

И потом – второй голос, тише, спокойнее. Наземный контроль. Три секунды задержки – тогда сигнал шёл через ретранслятор, задержка была больше стандартной: «Copy, One-Nine Alpha. Is crew member three conscious?»

И ответ: «Conscious. He's… he doesn't know his name. He's asking where the ocean is.»

Плёнка кончилась. Проектор замигал белым. Сориано выключила его.

Капитан Аделе Огун, ВВС Нигерии. Миссия М-19, 8 августа 1973 года. Расстояние до Мнемона в момент инцидента – приблизительно четыреста метров. Время без шлема – двадцать четыре секунды. Последующий диагноз – прогрессирующая амнезия, полная потеря эпизодической памяти к 2010 году. Смерть – 2018 год.

Сориано знала статистику, потому что Сориано знала всю статистику. Из девяти астронавтов секретных миссий семеро подвергались воздействию Мнемона на расстоянии менее километра. Все семеро – с необратимыми нейрологическими последствиями. Двое подошли ближе ста метров: один – Огун, снявший шлем; второй – лейтенант Питерсен, «Аполлон-20», который «услышал голоса» и пошёл к объекту, и был остановлен страховочным тросом, который натянулся и опрокинул его на спину, и он лежал на лунной поверхности и смеялся, и смеялся, и не мог остановиться, и не помнил, как его зовут, никогда больше.

Это были не абстрактные данные. Это были люди. Сориано видела их лица – на плёнке, на фотографиях, в медицинских картах, написанных от руки врачами, которые не понимали, что лечат. Она видела видео, на котором молодой пилот снимает шлем в вакууме и улыбается, потому что Мнемон показал ему что-то, от чего хочется улыбаться, и за эту улыбку он заплатил памятью, и разумом, и жизнью.

Сориано знала. Она знала пятнадцать лет – с того дня, когда генерал Ноулз, четвёртый директор, передал ей полномочия и архив и сказал: «Самое тяжёлое – не секретность. Самое тяжёлое – знать, что они правы. Те, кто хочет раскрыть. Они правы. И вы всё равно не позволите.»

Она выключила проектор. Свернула экран. Допила кофе. Встала.

Кабинет Сориано был на том же уровне – пятнадцать шагов по коридору, ключ-карта, стальная дверь. Внутри – стол, стул, шкаф, кровать – не раскладушка, настоящая кровать, потому что Сориано проводила здесь больше ночей, чем в квартире в Арлингтоне. Квартира была для отчётов, для стирки, для тех воскресений, когда она позволяла себе притвориться, что она – обычный человек с обычной жизнью. Кабинет был для остального.

На стене, над столом, висел рисунок.

Лист бумаги формата А4. Карандаш. Круг. Линии, исходящие из центра. Семнадцать линий – Сориано считала каждый раз, хотя знала число, потому что рисовала их сама. Каждое утро. Каждое утро, пятнадцать лет.

Она подошла к столу. Достала из ящика чистый лист. Карандаш – простой, HB, заточенный. Села. Положила лист перед собой.

Круг. Рука двигалась сама – не автоматически, а с той точностью, которая приходит, когда движение повторено десятки тысяч раз. Линия замкнулась, и Сориано увидела круг, и круг был правильным, как всегда.

Линии. Из центра – наружу. Одна. Две. Три. Равномерно, как спицы колеса. Рука знала расстояние между ними, знала угол, знала длину. Четыре. Пять. Шесть.

Сориано не знала, когда это началось. В отличие от Огуна, который подвергся воздействию напрямую и помнил момент – шлем, вакуум, улыбка, – Сориано не помнила ничего. Она пришла в организацию в 2020 году, когда ей было сорок два. Через год – стала заместителем Ноулза. Через два – посетила Хранилище 7, стандартная инспекция. Стояла в двадцати метрах от контейнера, за двумя слоями ферромагнитного экрана. Два слоя. Безопасная дистанция. Протокол.

Она не сняла шлем. Она даже не подошла ближе. Она стояла, смотрела, записывала показания приборов в блокнот. А потом вернулась в кабинет и нарисовала круг с линиями. И не смогла вспомнить, зачем.

На следующее утро – нарисовала снова. И на следующее. И с тех пор – каждое утро. Пятнадцать лет.

Семь. Восемь. Девять. Линии расходились из центра, как лучи, как силовые линии поля, как – она знала, потому что Янсен объяснял – как диаграмма направленности электромагнитного излучателя с точечным источником.

Сориано не была нейрохирургом. Она не могла интерпретировать паттерн. Но она знала, что рисунок – не её. Что-то в нём принадлежало Мнемону, записавшему в её мозг единственный образ, который прошёл через двадцать метров бетона и два слоя ферритовых экранов – и остался. Как водяной знак. Как метка владельца на собственности, которую он не отпускает.

Десять. Одиннадцать. Двенадцать.

Она никому не рассказывала. Не потому что боялась последствий – директор «Хранителей» не может быть облучён, это подрывает доверие. Не потому что не знала, что это значит – она знала, и это значило, что Мнемон сильнее, чем они думали, и экранирование – ненадёжнее. Она молчала, потому что рисунок не мешал ей работать. Не мешал думать, принимать решения, командовать. Он был тихим, как шум вентиляции: фоновый, постоянный, неустранимый. И – если быть честной, а Сориано была честна с собой, потому что больше ей быть честной было не с кем, – рисунок давал ей то, что не давал ни один брифинг. Понимание.

Она знала, что чувствовал Аделе Огун, когда снимал шлем. Не слово в слово, не образ в образ – но тень, отзвук, эхо. Что-то огромное, что-то бесконечно далёкое и бесконечно печальное, что-то, что хотело быть услышанным настолько отчаянно, что кричало на частоте, разрушающей тех, кто слышит, – не от злости, а от невозможности говорить тише.

Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать.

Она понимала – и именно поэтому не могла позволить.

Потому что доктор Рита Чен хочет расшифровать паттерн. Хочет прочитать то, что кричит Мнемон. Хочет дать миру ответ. А Сориано знает – не думает, не предполагает, а знает, знает мышцами руки, которая рисует круг каждое утро, – что этот крик слишком громок. Что мозг человека – не антенна, на которую он рассчитан. Что информация, которую он несёт, – не текст, не данные. Воспоминание. Прямое, физическое, неотфильтрованное. Не «данные о гибели цивилизации» – переживание гибели цивилизации. И если это переживание дать семи миллиардам человек…

Шестнадцать.

Сориано положила карандаш. Посмотрела на рисунок. Круг. Семнадцать линий. Идеальный, как всегда. Одинаковый каждый день, как ЭЭГ-паттерн пациентов доктора Чен.

Она повесила лист на стену – поверх вчерашнего, прикрепив канцелярской кнопкой. Под вчерашним – позавчерашний. Под ним – ещё один. И ещё. Слой за слоем, день за днём, пятнадцать лет.

Сориано легла на кровать. Не раздеваясь. Закрыла глаза.

За стеной, в двадцати метрах горной породы и бетона, гудела вентиляция. В сорока метрах, за четырьмя стальными дверями и решёткой Фарадея – стоял проектор с бобиной, на которой молодой пилот улыбался в вакууме. В двух тысячах километров – Хранилище 7, где фрагмент Мнемона медленно разъедал собственную тюрьму. В трёхстах восьмидесяти четырёх тысячах километров – Луна, где сын этого пилота ждал возможности пойти по дороге отца.

Сориано лежала с закрытыми глазами и видела круг с семнадцатью линиями. Он был там всегда – на внутренней стороне век, выжженный, как остаточный образ от слишком яркого света. Круг горел, и линии расходились, и где-то в безмолвной темноте между звёздами тот же круг горел уже пятьдесят миллионов лет, и ему было безразлично, видит ли кто-нибудь.

Она уснула через семь минут. Впервые за сорок один час. Ей не снилось ничего.

Круг остался.

Глава 4: Хранилище 7

Горная база, Колорадо. День 9, 23:40.

Дорога закончилась за двадцать минут до цели. Дальше – грунтовка, размытая осенними дождями до состояния глинистой каши, в которой фургон сел бы по оси. Варгас свернул на обочину, выключил фары. Темнота обрушилась – абсолютная, горная, колорадская: ни фонарей, ни домов, только сосны по обе стороны, невидимые, но ощутимые по запаху хвои, пробивавшемуся через вентиляцию.

– Выходим, – сказал Варгас. – Четырнадцать минут до позиции. Проверка снаряжения.

Рита сидела на заднем сиденье между двумя людьми, которых знала только по позывным. Слева – Гарсия, невысокий, плотный, с руками сапёра и акцентом из Нью-Мексико. Справа – Прайс, длинный, тонкий, в прошлой жизни – техник систем безопасности, специализация – электронные замки. Впереди, за пассажирским сиденьем – Дюваль, водитель, и Комаров, бывший морпех, единственный в группе с боевым опытом, который он не обсуждал. В третьем ряду – Чавес, медик, и пустое место для того, что они собирались забрать.

Шесть человек «Анамнеза» и она. Семеро – против подземного хранилища с двумя охранниками, камерами наблюдения и двенадцатиминутным временем реагирования для группы быстрого реагирования с ближайшей военной базы.

Рита не должна была здесь быть.

Она повторяла это себе пять дней – с момента, когда согласилась на предложение Варгаса. Не на операцию – на участие. Варгас хотел, чтобы она поехала, потому что фрагмент Мнемона нужно было не просто извлечь – нужно было контролировать состояние экранирования во время транспортировки, и Рита была единственным человеком в команде, способным оценить нейровоздействие по симптомам. Она – ходячий дозиметр. Живой индикатор того, что контейнер «фонит».

Рита не должна была здесь быть, но она была, и причина была проще, чем её квалификация: она хотела увидеть. Не данные. Не графики. Вещь. Объект, оставивший отпечаток в мозгах двадцати трёх человек шестьдесят три года назад и до сих пор транслирующий. Она хотела стоять рядом и знать, что это реально. Что она не ошиблась.

Они вышли из фургона. Холод ударил сразу – ноябрь, две тысячи семьсот метров над уровнем моря, температура около нуля. Рита застегнула куртку до подбородка. Тактическое снаряжение у неё было минимальным: наушник с каналом связи, фонарик в нагрудном кармане и сумка с портативным ЭЭГ-регистратором – четыре электрода, усилитель размером с колоду карт и планшет. Варгас предлагал бронежилет. Рита отказалась: семь дополнительных килограммов, а если дойдёт до стрельбы, бронежилет не поможет – они не солдаты, они не выиграют перестрелку, и если план провалится, победит тот, кто быстрее добежит до фургона.

Варгас шёл впереди. GPS вёл их по склону – вверх, через сосновый лес, по тропе, которую Рита едва различала даже с ПНВ. Прибор ночного видения – одолженный, армейский, тяжёлый – превращал мир в зелёное кино с плохим разрешением. Стволы деревьев – зелёные колонны. Земля – зелёное месиво. Небо – зелёная пустота.

Никто не разговаривал. Только шорох шагов по хвое, хруст ветки под чьей-то ногой и глухой ритм дыхания – семь пар лёгких, работающих на подъёме. Рита считала пульс: сто четыре. Высоко для ходьбы. Не физическая нагрузка – адреналин.

Через одиннадцать минут лес разредился. Варгас поднял руку – стоп. Рита остановилась за его спиной, и через просвет между деревьями увидела цель.

Хранилище 7 не было похоже на хранилище. Оно было похоже на трансформаторную подстанцию, заброшенную в горах: бетонный куб, три на три метра, с металлической дверью и антенной на крыше. Никакой маркировки, никакого забора, никакого освещения – только инфракрасные камеры, которые Рита видела через ПНВ как слабые тёплые точки на углах. Вход – один. Рядом – утрамбованная площадка, на которой стоял пикап с правительственными номерами.

– Два охранника, – прошептал Варгас. – Смена через четыре часа. Камеры – четыре, инфракрасные, пишут на локальный сервер внутри. Связь с базой – проводная, по кабелю в грунте. Прайс, кабель.

Прайс бесшумно отделился от группы и исчез в темноте. Двадцать секунд. Тридцать. Голос в наушнике – тонкий, спокойный: «Кабель. Режу… готово. Связи нет.»

Варгас кивнул. Достал часы. Секундомер.

– С этого момента – двенадцать минут. QRF базы Шрайвер, время реагирования – двенадцать минут по тревоге. Тревогу поднимут, когда охрана не выйдет на плановую связь. Плановая связь – каждые двадцать минут. Последняя была… – он сверился с данными, – шесть минут назад. У нас четырнадцать минут до следующей, плюс задержка на тревогу, плюс двенадцать минут QRF. Итого – двадцать восемь минут. Но я планирую на двенадцать.

Он говорил, как всегда, – гладко, выстроенно, каждое слово на месте. Рита заметила, что в поле Варгас не был менее отрепетированным, чем в мотеле. Он говорил так всегда. Как человек, который живёт в презентации.

– Гарсия, Комаров – дверь. Дюваль – периметр. Чавес – со мной и доктором Чен. Прайс – камеры. Работаем.

Дверь была стальная, замок – электромагнитный, с биометрией. Прайс подошёл к панели, достал устройство, которое Рита не опознала, – плоскую коробку с проводами, – и приложил к считывателю. Семь секунд. Щелчок. Замок разблокировался.

– Код Маршалла, – сказал Прайс тихо. – Аварийный код обхода для всех федеральных хранилищ, введённый в восемьдесят третьем. Его не меняли, потому что он не зарегистрирован в цифровых системах. Бумажный архив. Варгас нашёл его в метаданных.

Варгас не улыбнулся, но что-то в его лице изменилось – тень удовлетворения, мгновенная. Он жил ради таких моментов: когда невидимое становилось видимым, когда пустая папка оказывалась не пустой.

Гарсия и Комаров вошли первыми. Лестница вниз – бетонная, узкая, два пролёта. Запах ударил сразу: бетонная пыль и машинное масло, смешанные с чем-то электрическим – озон, как после короткого замыкания. Стены – голые, серо-зелёные, как в командном центре Сориано, и Рита подумала: один мир, одна палитра. Секретность не имеет стиля – только цвет бетона.

Внизу – коридор. Двадцать метров. Камеры – мёртвые, мигающие красным. Две двери слева, одна справа. Свет – аварийный, тусклый, жёлтый. Из-за правой двери – голоса. Охранники.

Гарсия подошёл. Комаров – по другую сторону. Гарсия постучал – три раза, армейский ритм. Дверь открылась. Человек в форме частной охранной компании, рука на кобуре, лицо – удивлённое: он не ждал визитов. Гарсия – электрошокер в правую руку, контакт – грудь. Человек дёрнулся, обмяк. Комаров – мимо падающего тела, внутрь. Второй охранник – за столом, рация в руке, не успел нажать кнопку. Комаров перехватил руку, вывернул, электрошокер – шея. Четыре секунды на двоих.

– Чисто, – сказал Комаров. Без интонации. Профессионально. Рита заметила: его руки не дрожали.

Варгас прошёл мимо, даже не глянув. Он уже был у второй двери – массивной, стальной, с ещё одним биометрическим замком и предупреждающими знаками: «HAZMAT LEVEL 3 / AUTHORIZED PERSONNEL ONLY / NO ELECTRONIC DEVICES BEYOND THIS POINT». Прайс – снова коробка с проводами. Пять секунд. Щелчок.

Дверь открылась, и Рита почувствовала его.