Мнемон

Она не договорила. Не потому что не знала слов – потому что слова были лишние.

– План – Чен, – сказал Огун. – Запасного плана нет. Если она не сможет – мы возвращаемся с тем, что есть, и Варгас публикует. Неполная информация лучше, чем ничего.

Юн кивнула. Сухо, без эмоций. Она принимала ответы, как принимала геологические данные: проверяла, записывала, двигалась дальше.

– Расходимся, – сказал Огун. – Подготовка – скрытно. Роверы – на техобслуживание, официально. Скафандры – проверка, официально. Кислород – резервный запас, официально. Ничего, что привлечёт внимание. Четыре дня.

Они встали. Огун стоял у стола, пока модуль опустел. Юн ушла последней – задержалась у двери.

– Огун, – сказала она. Без позывного, без звания. Имя. – Три километра без экранирования. При мощности объекта – это не галлюцинации. Это инкапаситация. За девять минут.

– Я знаю.

– Я рассчитала маршрут, минимизирующий время в зоне. Это – лучшее, что я могу. Но лучшее – может быть недостаточным.

– Я знаю, Юн.

Она кивнула. Ушла. Дверь закрылась.

Огун стоял в пустом модуле. Лунная пыль на полу. Запах пороха, которого нет. Гул вентиляции. За иллюминатором – чёрное небо, серый горизонт, близкий и резкий, как лезвие. Луна не прощала ошибок. Луна не прощала ничего. Она просто была – холодная, мёртвая, безразличная, – и на ней можно было жить, если ты точен, и нельзя, если нет.

Огун достал из кармана блокнот отца. Потрёпанный, маленький, обложка – потемневшая кожа. Открыл на последней читаемой странице. Координаты – столбик цифр, написанных рукой, которая уже начинала дрожать. Отметки рельефа. И фраза – та самая:

«Оно не хочет, чтобы мы забыли. Оно слишком громко говорит.»

Огун закрыл блокнот. Убрал в карман.

Четыре дня.

Наушник пискнул. Не внутренний канал – внешний. Администрация базы.

– Майор Огун, служба безопасности «Шеклтона». Сержант Дэвис. Прошу вас пройти в административный модуль для верификации полётного журнала. Стандартная процедура.

Стандартная процедура. Огун знал голос Дэвиса – нормальный парень, охранник, бывший морпех, играл в шахматы в столовой по четвергам. Он не был человеком Фелла. Но запрос на верификацию полётного журнала – за три года на базе Огун получал его дважды. Обычно – раз в полгода. Внеочередной запрос означал, что кто-то попросил Дэвиса проверить, и этот кто-то мог быть Феллом, а мог быть совпадением, и разница между этими вариантами была разницей между четырьмя днями и нулём.

– Принял, – сказал Огун. – Через тридцать минут.

– Спасибо, майор.

Канал закрылся. Огун стоял, рука на блокноте в кармане. Фелл. Если Фелл запросил журнал – он ищет отклонение от маршрута. То самое отклонение на двенадцать километров полгода назад, когда Огун пролетел мимо координат отца и потерял связь на сорок секунд. Отклонение, которое он списал на «ошибку навигации» и которое никто не проверил. До сих пор.

Четыре дня. Может быть – меньше.

Космопорт Бока-Чика, Техас. День 12, 22:00.

Рита стояла в очереди на посадку и думала о том, что космос начинается не с неба, а с металлоискателя.

Досмотр был стандартным – медицинский сканер (давление, пульс, температура), проверка документов (ESA-значок, выданный Ридом, выдержал), рентген багажа (планшет, одежда, блокнот). Офицер безопасности – молодой, скучающий, с эмблемой SpaceX на рукаве – пропустил её, не задав ни одного вопроса. Рита подумала: самый дорогой билет в истории человечества – четыре миллиона долларов за место, если считать по себестоимости, – и процедура посадки отличается от авиарейса только тем, что тебе измеряют давление и просят расписаться в форме «Согласие на риск (космос)».

Она прошла через терминал – длинный коридор с панорамным окном, за которым на стартовой площадке стоял корабль. «Арес-11». Высокий, узкий, белый с чёрной маркировкой, на платформе «Starship Block 5» – тот же силуэт, что Рита видела на фотографиях с первых коммерческих рейсов, только этот был грузо-пассажирский, с дополнительной секцией на носу. Вокруг – прожектора, техники, пар от криогенного топлива – облака метана и кислорода, белые, плотные, стелющиеся по бетону, как туман.

Рита остановилась у окна. Смотрела. Корабль, который через три часа поднимет её с поверхности Земли и за три дня доставит на Луну. Четыреста тысяч километров вакуума, радиации и холода между ней и тем, что ждёт. Между ней и Мнемоном.

Она тронула лицо. Пальцы на скуле. Щека. Кожа. Тепло.

Телефон завибрировал. Варгас.

Она отошла от окна. Приняла вызов. Голос Варгаса – быстрый, без гладкости, без ритма, как будто отрепетированная речь наконец сломалась и под ней обнаружился живой, испуганный человек:

– Рита, слушай. «Хранители» нашли наш узел связи в Мельбурне. Ретрансляционный хаб – через него шли все зашифрованные каналы с Луной. Они его отключили. Мы теряем Анну – она была на связи через Мельбурн, теперь она отрезана, и если они вычислят её по трафику…

– Варгас.

– …у нас нет шести месяцев. Слышишь? Нет шести месяцев, о которых говорил Янсен. Нет шести недель. Фрагмент «фонит», они нас найдут по излучению, это вопрос дней. Мельбурн – это начало. Они сворачивают нас.

– Варгас.

– Что?

– Я в Бока-Чика. Старт через три часа. Я лечу.

Пауза. В телефоне – шорох, дыхание, далёкий звук мотора. Варгас был в машине. Ехал куда-то. Бежал.

– Что бы ты ни делала на Луне, – сказал он, и голос стал тише, и в тишине – тяжесть, которую Рита слышала впервые: не идеолога, а человека, понимающего, что его план рушится и что он ничего не может с этим сделать, – делай это быстро.

Связь оборвалась.

Рита стояла в терминале космопорта Бока-Чика. За стеклом – корабль, окутанный парами криогена. Над ним – небо, тёмное, ноябрьское, техасское. За небом – Луна, невидимая за облаками, но существующая с той безразличной определённостью, с которой существуют физические тела: масса, орбита, гравитация. И на ней – человек, который ждал. И объект, который транслировал.

Из динамиков терминала – голос, механический, безразличный:

– Пассажирам рейса «Арес-11» просьба пройти в посадочную зону. Обратный отсчёт – три часа.

Рита убрала телефон. Подняла сумку. Пошла к посадочной зоне.

Три часа до старта. Три дня до Луны. И город, который горит за закрытыми веками – каждый раз, когда она моргает.

Часть II: Серая зона

Глава 6: Транзит

Транспортный корабль «Арес-11», низкая околоземная орбита → транслунная инъекция. День 13, 01:17.

Перегрузка пришла не сразу.

Сначала – вибрация. Тело Риты вжалось в ложемент, ремни врезались в плечи и бёдра, и корабль задрожал – не той мелкой тряской, к которой можно привыкнуть, а глубокой, утробной, как будто что-то огромное просыпалось под ней, и позвоночник стал частью этого пробуждения. Двигатели. Девять «Рапторов» по двести тридцать тонн тяги каждый. Рита знала цифры, потому что готовилась, потому что Рита всегда готовилась, – но цифры не описывали ощущение.

Потом – звук. Не рёв – рёв подразумевает что-то животное, узнаваемое. Это был гул, низкий, всепроникающий, заполнивший капсулу до краёв и отменивший все остальные звуки, включая её собственное дыхание, включая стук крови в ушах. Гул проходил через кресло, через кости, через зубы. Рита сжала челюсти и почувствовала, как вибрация отдаётся в пломбе верхней шестёрки – мелким нестерпимым зудом, который нельзя было остановить.

Потом – вес.

Три и две десятых G. Сто два килограмма – на грудной клетке. Рита весила шестьдесят три килограмма на Земле; при 3,2 G – двести один. Два центнера, вдавливающие тело в ложемент. Дыхание стало работой: диафрагма не поднималась, рёбра не расходились, каждый вдох – усилие, как поднятие штанги грудью. Рита дышала поверхностно, часто, как учили на брифинге: не глубоко, а часто, четырнадцать вдохов в минуту, не задерживать, не бороться.

Зрение сузилось. Кровь уходила из головы – вниз, к ногам, и мир стал туннелем: центр ясный, периферия – серая, как старая фотография. Противоперегрузочный костюм сжимал ноги и живот, выталкивая кровь обратно к мозгу, но недостаточно быстро, и Рита чувствовала, как серые края наступают на центр, как поле зрения схлопывается, как сознание становится узким лучом, направленным на единственную точку – индикатор перегрузки на потолке капсулы: 3,2 G. 3,1. 3,2. 3,3.

Четыре минуты. Рита считала. Тридцать секунд. Сорок пять. Минута.

На девяностой секунде она потеряла сознание.

Не надолго – секунда, может две. Серый туннель схлопнулся в точку, точка погасла, и Рита провалилась.

Она не была в капсуле.

Она была – где? Не в кресле. Не в костюме. Не в корабле. Она была в чём-то жидком, тёплом, плотном – не вода, гуще, солёнее, с давлением, распределённым равномерно по всему телу, – и давление росло, и вокруг был звук, не гул двигателей, а ритмичный, пульсирующий, живой, как сердцебиение чего-то огромного, и она поднималась – нет, её поднимали, – вверх, сквозь толщу, сквозь давление, и над ней – не небо, а мембрана, полупрозрачная, пульсирующая тем же ритмом, и за ней – свет, оранжевый, тройной.

Запуск. Не ракеты – чего-то другого. Биологического. Она была внутри чего-то, что выталкивало её из океана в пространство, и перегрузка была не механической – органической, давление жидкости, мышечное сокращение, ритм, согласованный с тысячами других ритмов, – и она не боялась, потому что это не было падением. Это был подъём.

Мембрана лопнула.

Вакуум.

Рита открыла глаза. 3,1 G. Потолок капсулы. Индикатор. Две секунды. Она была без сознания две секунды.

Но в этих двух секундах – не сон, не галлюцинация. Воспоминание. Чужое. Запуск с чужой планеты, из чужого океана, в чужой вакуум. Кто-то – не человек, не с Земли – помнил этот момент, и Мнемон записал это воспоминание, и фрагмент в контейнере в Колорадо передал его Рите, и теперь, в момент перегрузки, когда мозг был на грани отключения, мозг подставил чужую память вместо пустоты.

Рита дышала. Часто. Поверхностно. 3,0 G. 2,8. 2,4. Перегрузка снижалась. Отсечка первой ступени прошла минуту назад – Рита не заметила, она была в океане. Вторая ступень работала мягче: 1,8 G, потом 1,2, потом невесомость ударила, как обрыв лифтового троса.

Ноль.

Невесомость не была лёгкостью. Невесомость была падением.

Рита висела в ложементе, пристёгнутая ремнями, и её тело не понимало, что происходит. Вестибулярный аппарат – трёхканальный гироскоп во внутреннем ухе – посылал сигнал: «Падаем». Желудок посылал сигнал: «Падаем». Проприорецепторы – датчики в мышцах и суставах – посылали: «Нет опоры». Мозг складывал сигналы и приходил к единственному выводу: свободное падение.

Рита знала, что это – орбита. Что она не падает, а летит вокруг Земли со скоростью семь и восемь десятых километра в секунду, и центробежная сила уравновешивает гравитацию, и физически ей ничего не грозит. Знание не помогало. Тело не разговаривало с мозгом на языке орбитальной механики. Тело разговаривало на языке рвотного рефлекса.

Она не стала бороться. Достала пакет – один из шести, вложенных в карман ложемента, – и её стошнило. Аккуратно, в пакет, без паники. Рита закрыла пакет, убрала в контейнер. Вытерла рот салфеткой. Тело продолжало «падать». Желудок – пуст. Голова – тяжёлая, отёчная. Без гравитации кровь перераспределялась: ноги – пустые, лёгкие; лицо – одутловатое, давление в глазах. Рита чувствовала собственное сердце как никогда раньше – каждый удар отдавался в черепе, в висках, за глазами.

Пилот – Хансен, спокойный норвежец с двумя лунными рейсами за плечами, – обернулся.

– Первый раз?

– Очевидно.

– Пройдёт через шесть часов. Может, восемь. Не ешьте, пока не попросит тело. Пейте воду – маленькими глотками. Движение головой – минимальное.

– Спасибо.

– И не смотрите в иллюминатор.

Рита, разумеется, посмотрела.

Земля. Не голубой шар из учебника – полоса, огромная, выгнутая, закрывающая половину видимого пространства. Облака – не белые, а серовато-жёлтые у горизонта, слепяще-белые сверху. Под облаками – коричневые пятна: Африка? Аравийский полуостров? Рита не могла определить – масштаб был неправильным, слишком большим, как если бы кто-то раздвинул карту на целую стену и убрал все подписи.

Горизонт – тонкая голубая линия, отделяющая планету от черноты. Атмосфера. Всё, что было между ней и вакуумом на протяжении тридцати восьми лет жизни, – тонкая полоска газа, светящаяся рассеянным светом. Рита смотрела и думала: тонко. Хрупко. Одна линия. За ней – ничего.

Её снова стошнило. Она закрыла пакет. Отвернулась от иллюминатора.

Четверо других пассажиров – три инженера ESA и логист SpaceX – переносили невесомость лучше. Двое – на втором или третьем рейсе. Они разговаривали, пили воду, разворачивали планшеты. Рита висела в ложементе и ждала, пока тело примет новую реальность. Тело не торопилось.

Через четыре часа – транслунная инъекция. Двигатели второй ступени включились на двенадцать минут, перегрузка – 0,8 G, почти нормальная, почти земная, и Рита впервые за четыре часа почувствовала что-то похожее на «низ». Потом двигатели выключились, и «низ» пропал, и невесомость вернулась, но уже – мягче. Тело начинало привыкать. Или сдавалось.

«Арес-11» летел к Луне. Триста восемьдесят четыре тысячи километров. Три дня.

Рита достала планшет и начала писать.

Дневник. День 1 транзита.

Вспышка при старте – 2 секунды. Потеря сознания на фоне перегрузки 3,2 G. Содержание: сенсорное воспоминание запуска из жидкой среды (океан?). Плотность среды выше воды – давление равномерное, не гидростатическое. Биологическая структура-носитель: мышечные сокращения, ритмические, синхронизированные. Мембрана – полупрозрачная, пульсирующая. За мембраной – вакуум. Три источника света (три солнца). Цвет – оранжевый, смещённый в красную часть спектра (спектральный класс K?).

Интерпретация: запуск в космос, но не технологический – биологический. Цивилизация-создатель использовала живые структуры для выхода в пространство. Не корабли – организмы. Выращенные? Модифицированные? Симбиотические?

Вопрос: почему эта вспышка – именно при перегрузке? Гипотеза: мозг в пограничном состоянии (гипоксия, потеря сознания) более восприимчив к внешнему сигналу. Мнемон не усиливается – мои защитные барьеры ослабевают. Перегрузка, стресс, засыпание – окна уязвимости.

Физическое состояние: тошнота (невесомость), головная боль (перераспределение жидкости), металлический привкус – слабый, фоновый, не усилился. Тета-ритм на портативном ЭЭГ: 0,4 Гц, амплитуда 95 микровольт. Ниже, чем в Колорадо (140 мкВ). Расстояние от фрагмента – тысячи километров. Но паттерн – стабильный. Не затухает.

Это значит: воздействие фрагмента не зависит от расстояния. Или: паттерн записался в мозг и самоподдерживается. Второе – хуже. Если тета-ритм эндогенный (мой мозг генерирует его сам, по шаблону, оставленному Мнемоном), – это не облучение. Это инфекция.

Первый день прошёл в тошноте и работе.

Рита систематизировала всё, что получила с момента контакта в Хранилище 7. Четыре «вспышки»: океан под оранжевым небом (1 секунда); город – живой, полупрозрачный, горящий (3 секунды); координаты в модулирующем сигнале (извлечены алгоритмически, не через вспышку); запуск из океана (2 секунды). Общее время прямого контакта – шесть секунд. За шесть секунд она потеряла: воспоминание о том, как загружали контейнер в фургон; память о двух членах команды (восстановилась частично – она теперь помнила имена, но не лица); и приблизительно десять минут эпизодической памяти вокруг каждой вспышки.

Шесть секунд контакта. Тридцать минут потерянной жизни. Пропорция: одна секунда чужой памяти стоит пять минут своей.

Рита записала пропорцию в дневник и посмотрела на неё, и числа были ясными, и математика – простой, и вывод – неизбежным: если Мнемон мощнее фрагмента на несколько порядков, если контакт с полным объектом потребует минут, а не секунд, – потери будут исчисляться часами. Днями. Годами.

Она не записала вывод. Закрыла планшет. Выпила воду – маленькими глотками, из пакета с трубочкой. Вода в невесомости была странной: она не текла, а собиралась в шарики, и пить нужно было, сжимая пакет и направляя поток в рот, и если промахнёшься – водяной шарик повиснет в воздухе, дрожащий, идеально круглый, как линза.

За иллюминатором – чернота. Земля ушла за корму – маленькая, яркая, голубая. Луна – впереди, невидимая. Между ними – ничего. Вакуум, радиация, триста восемьдесят тысяч километров пустоты, и в этой пустоте – тонкостенная капсула с шестью людьми и жужжанием вентиляторов.

Вентиляторы. Рита услышала их только сейчас – когда всё остальное стихло. Жужжание – ровное, монотонное, чуть выше среднего С. Вентиляторы системы жизнеобеспечения – они гнали воздух через фильтры LiOH, поглощающие углекислый газ, и через конденсатор, собиравший влагу из дыхания, и через нагреватель, поддерживающий температуру. Без них – углекислота за час, обморок за два, смерть за четыре. Вентиляторы были жизнью. Их жужжание было пульсом корабля.

Рита слушала. Жужжание. Тишина космоса за стенкой. Тишина, которая не была тишиной, а была отсутствием – отсутствием воздуха, отсутствием среды, отсутствием всего, что несёт звук, и за этим отсутствием – ничто, абсолютное и безразличное.

Она закрыла глаза. Внутри – тета-ритм. 0,4 герца. Пульс Мнемона, вживлённый в её нейроны, тикающий, как часовой механизм, отсчитывающий что-то, о чём она ещё не знала.

Она уснула.

Вспышки не было.

Дневник. День 2 транзита.

Ночь без вспышки. Первая за четыре дня. Гипотеза: сон в невесомости отличается от земного – нарушенный циркадный ритм, поверхностный сон (микропробуждения каждые 40–60 минут). Возможно, мозг не достигает глубокой фазы, в которой тета-ритм усиливается и делает меня восприимчивой. Или: расстояние от фрагмента всё-таки имеет значение, и я вышла за радиус действия.

Проверка: ЭЭГ после сна – тета-ритм 0,4 Гц, 88 мкВ. Снижается. Но не исчезает.

Систематизация полученных образов.

Цивилизация-создатель (рабочее название: «Архитекторы»): – Среда обитания: океан. Не суша. Не амфибии – полностью водные. Гравитация планеты > 1G (ощущение давления во вспышке запуска – консистентно с более плотной атмосферой и/или большей массой планеты). – Звёздная система: три звезды. Спектральный класс – оранжевый, вероятно K-тип или поздний G. Тройная система – гравитационно нестабильна в долгосрочной перспективе, но возможна при иерархической конфигурации (тесная пара + удалённый компаньон). – Архитектура: биологическая. Города – не построены, а выращены. Полупрозрачные структуры, пульсирующие, светящиеся. Коралловый риф? Живой организм-город? Симбиоз? – Космический выход: биологический. Живые структуры, адаптированные к вакууму. Не корабли – организмы. Это подразумевает миллионы лет эволюции или генную инженерию масштаба, несопоставимого с нашим. – Коллективный разум: вспышка «город горит» – ужас был коллективным. Не индивидуальный страх – согласованная эмоция миллионов. Нейронная сеть? Телепатия? ЭМ-связь через водную среду? (Вода – проводник. ЭМ-поля в солёной воде – дальнодействующие. Мнемон использует ЭМ-поля. Связь?)

Гибель: – Что-то пришло. Не вторжение – процесс. Город «горел» не огнём: свет внутри структур менялся, хаотизировался. Разрушение – не физическое, а… информационное? Потеря сложности? Деградация? – Эмоция: не паника – осознание. Коллективное осознание неизбежности. Горе, ставшее физикой. Это было горе. Я его чувствовала.

Вопрос, который я не хочу задавать: если они были достаточно развиты, чтобы строить маяки на чужих лунах за миллионы лет до нашего появления – что могло их уничтожить?

На второй день Рита позвонила Огуну.

Связь была лазерная – направленный луч с ретранслятора на геостационарной орбите, перенаправленный через спутник связи на «Шеклтон». Задержка – одна и три десятых секунды в одну сторону. Две и шесть десятых – полный цикл. Рита говорила, и слова уходили в пустоту, и пустота длилась, и Огун отвечал, и между его ответом и её следующей репликой – снова пустота. Разговор, разделённый паузами. Диалог с дырами.

– Рита. – Голос Огуна. Искажённый компрессией, но узнаваемый: тёплый, чуть хриплый, с той интонацией, которая начинала каждую фразу с действия. – Слушай, у нас новости. Не хорошие.

Одна и три десятых секунды.

– Говори.

Две и шесть десятых.

– Фелл. Он привёз не четверых, как мы думали. Шестерых. Два последних прибыли вчера грузовым рейсом, числятся как техники «Lockheed Martin». Прикрытие хорошее – документы выдержали проверку на базе. Но Тодд перехватил их внутренний канал. Шифрованный, короткие пакеты. Расшифровать не можем, но частота передач – каждые два часа. Доклады. Они отчитываются кому-то на Земле.

Пауза.

– Сориано, – сказала Рита.

Пауза.

– Вероятно. Ещё кое-что. Фелл запрашивал у администрации данные о грузовых маршрутах «Селен». Все маршруты за последний год. Мои маршруты.

– Он ищет отклонение.

Пауза.

– Он ищет отклонение. Если найдёт – поймёт, что я знаю координаты. Тогда – не наблюдение. Действие.

Рита считала. Фелл с шестью оперативниками. Огун с пятью гражданскими и одним медиком. Если Фелл решит действовать до прибытия Риты – экспедиция закончится, не начавшись.

– Огун. Сколько времени до того, как он найдёт маршрут?

Пауза – длиннее обычной. Огун думал.

– Данные маршрутов – в навигационном архиве базы. Доступ – по запросу, через администрацию. Бюрократия. Я оценил бы – два-три дня. Если Фелл надавит – день.

– Я прибываю через два дня.

– Я знаю.

Пауза.

– Делаем так, – сказал Огун. – Мы готовим всё заранее. Роверы – заряжены, укомплектованы, стоят у шлюза С-4. Скафандры – проверены, кислород – полный. Момент твоей посадки – мы грузимся. Без паузы. Ты сходишь с корабля – и мы уходим.

– Без адаптации?

– Без адаптации. Одна шестая G после трёх дней невесомости – будет плохо. Тошнота, дезориентация, мышечная слабость. Но ходить сможешь. Бегать – нет. Управлять ровером – нет. Я поведу. Ты – пассажир.

– Хорошо.

Пауза. Огун молчал. Рита слушала его молчание – далёкое, лунное, разделённое тремястами шестьюдесятью тысячами километров вакуума и одной и тремя десятыми секундами света.

– Рита, – сказал он. – Чен в мотеле, Чен в фургоне, Чен в дневнике – это всё одна Чен? Или я буду встречать другую?

Она поняла вопрос. Он спрашивал не о ней – он спрашивал о Мнемоне. О том, что Мнемон с ней делает. О том, сколько от неё осталось.

– Я проверяю себя каждые два часа, – сказала она. – Имя матери – помню. Адрес детства – помню. Первый пациент – помню. Эпизодическая память за последние две недели – фрагментарная: есть провалы вокруг вспышек, суммарно около тридцати минут. Процедурная и семантическая память – не затронуты. Я – та же.

Пауза.

– Мой отец тоже так говорил. Первые пять лет.

Тишина. Одна и три десятых секунды. Рита слушала тишину и знала, что Огун прав, и что сравнение было неизбежным, и что он не хотел ранить – он хотел предупредить. Его отец потерял всё. Рита потеряла тридцать минут. Между тридцатью минутами и всем – только время и расстояние.

– Через два дня, – сказала она.

– Через два дня, – повторил Огун.

Канал закрылся.

Ночь второго дня. Капсула – тёмная, только аварийное освещение: синие диоды вдоль пола, как огни взлётной полосы, уходящие в никуда. Пятеро спали – в спальных мешках, прикреплённых к стенам, как коконы. Рита не спала.

Она висела у иллюминатора – не того, что смотрел на Землю (Земля была позади, маленькая, далёкая), а бокового, смотревшего в пустоту. Чернота. Звёзды – неподвижные, немигающие, лишённые атмосферного дрожания, жёсткие точки света на абсолютно чёрном фоне. Их было больше, чем с Земли, – на порядок, на два порядка. Млечный Путь – не размытая полоса, а структура: облака, прожилки, тёмные провалы пылевых туманностей. Красота, которая не утешала, потому что была равнодушна.