Мерцание

– Они здесь, – сказал Ривера тихо.

Лена посмотрела в центр сферы.

Там, где мгновение назад было пусто, теперь находилось… нечто.

Она видела полупрозрачную геометрическую структуру – ломаные плоскости, грани, углы, которые меняли конфигурацию, перетекали друг в друга, складывались и раскладывались в паттерны, не имевшие названия в человеческой геометрии. Структура была примерно двух метров в высоту – или в ширину, или в какое-то третье измерение; понятия «высота» и «ширина» плохо применялись к Конвергентам.

Эхо-Семнадцать. Переговорщик со стороны Конвергентов. Её… партнёр? Оппонент? Собеседник?

Лена не знала, какое слово было правильным. Возможно, никакое.

– Лена Ворт, – голос Эхо не был голосом в обычном смысле. Лена воспринимала его как вибрацию в костях, как резонанс, который возникал где-то в глубине черепа и складывался в слова уже внутри её сознания. Переводчик – имплант за ухом – обрабатывал сигнал и превращал его в понятную речь, но Лена знала, что перевод был приблизительным. Всегда приблизительным.

– Эхо-Семнадцать, – ответила она. – Благодарю за встречу.

– Благодарность – интересная концепция. Мы… – пауза, перестройка граней, – …ценим её как форму социальной смазки.

Чэнь за спиной Лены издала какой-то звук – то ли смешок, то ли вздох. Лена проигнорировала.

– Вы запросили обсуждение изменения постоянной Планка, – сказала она. – Мы готовы слушать.

Эхо-Семнадцать сложился – или разложился, или сделал что-то третье – и его грани засветились мягким голубоватым светом.

– Слушать – хорошее слово, – сказал он. – Мы тоже слушаем. Всегда. Сорок слияний научили нас слушать. Вопрос в том, что мы слышим.

– Что вы слышите сейчас?

– Шум. – Пауза. – Ваш консенсус шумит. Наш – тоже. Между нами – Мерцание. Зона, где два шума накладываются и не могут договориться. С каждым циклом Мерцание растёт. С каждым нашим разговором – тоже.

– Мы это знаем.

– Знаете. Но не чувствуете так, как чувствуем мы. – Грани Эхо мерцнули. – Для вас Мерцание – внешняя угроза. Для нас – внутренняя боль. Мы несём в себе сорок консенсусов, сорок способов воспринимать реальность. Каждое Мерцание… резонирует внутри нас. Будит голоса, которые мы пытаемся успокоить.

Лена кивнула. Она читала отчёты о внутренней структуре Конвергентов – насколько их можно было понять. Сорок слияний означало сорок слоёв, сорок поглощённых цивилизаций, чьи сознания стали частью коллективного разума. Не все слои были довольны своей судьбой.

– Постоянная Планка, – сказала она, возвращая разговор к повестке. – Вы предлагаете изменение на ноль целых семь процента. Каковы ваши основания?

Эхо-Семнадцать застыл на мгновение – неподвижность, которая у Конвергентов означала что-то вроде задумчивости.

– Основания… – повторил он. – Ваш язык требует оснований. Логических цепочек. Мы можем предоставить. Но вы не поймёте.

– Попробуйте.

– Хорошо. – Грани Эхо перестроились, образовав сложную структуру, похожую на многомерный кристалл. – Наш консенсус оперирует значением h-bar, которое отличается от вашего на… – пауза, будто он искал слова, – …на величину, которую вы измеряете как ноль целых семь процента. Это не много по вашим меркам. Но достаточно, чтобы наши технологии – если это слово применимо – не работали в вашем пространстве. И наоборот.

– Понимаю. Продолжайте.

– Мерцание – это столкновение двух h-bar. Двух ожиданий того, как квантовые системы должны себя вести. Пока эти ожидания несовместимы – Мерцание растёт. Чтобы остановить рост, нужно согласовать ожидания. Привести h-bar к общему значению.

– К вашему значению.

– К компромиссному. Мы предлагаем ноль целых семь. Вы можете предложить меньше. Переговоры – это торг. Мы понимаем торг. Слияние-12 торговалось семнадцать циклов, прежде чем согласилось.

Паркер шагнул вперёд.

– Изменение на ноль целых семь процента уничтожит нашу квантовую инфраструктуру, – сказал он. – Компьютеры, криптография, медицинское оборудование. Миллионы людей погибнут.

– Миллионы – небольшое число, – ответил Эхо. Его голос не изменился – та же вибрация в костях, тот же резонанс. – Мы потеряли триллионы. За сорок слияний.

– Это не оправдание.

– Это не оправдание. Это контекст. – Грани Эхо повернулись к Лене. – Ваш переговорщик понимает. Она теряла. Она знает, как это – терять часть себя ради согласования.

Лена почувствовала – с задержкой – укол чего-то. Признание? Сочувствие? Манипуляция?

– Что вы потеряете? – спросила она. – Если мы согласимся на ноль целых семь. Что потеряете вы?

Эхо-Семнадцать замер. Его грани перестали двигаться – впервые за весь разговор.

– Шестнадцать способов помнить, – сказал он наконец.

Тишина. Чэнь и Паркер переглянулись; Ривера остался неподвижным.

– Я не понимаю, – сказала Лена.

– Я знаю. – Эхо снова пришёл в движение, медленнее, чем раньше. – Это… сложно перевести. Ваш язык имеет одно слово для памяти. Мы имеем… – пауза, – …шестнадцать. Нет, не слов. Способов. Шестнадцать различных когнитивных систем хранения опыта.

– Например?

– Память-как-эмоция. Вы это знаете – помните событие через чувство, которое оно вызвало. Мы тоже. Это – один способ. Память-как-пространство. Помните, где что произошло, и место вызывает воспоминание. Мы тоже. Это – второй. Память-как-вкус. Память-как-геометрия. Память-как-резонанс. – Грани Эхо мерцали, меняя конфигурацию с каждым названным способом. – Тринадцать других не имеют аналогов в вашем языке. Я не могу их назвать – только показать. Но показать – значит изменить вас. Вы не хотите этого.

– Шестнадцать способов, – повторила Лена. – И вы потеряете…

– Четыре. После согласования с вами нам останется двенадцать. – Эхо замолчал. – Это как… потерять цвет. Но не один из спектра – один из видов восприятия. Вы потеряли красный. Мы потеряем… – он не закончил.

Лена смотрела на него – на эту геометрическую структуру, которая была не одним существом, а хором, не индивидом, а коллективом. Сорок слияний. Сорок цивилизаций, ставших голосами внутри одного разума. И теперь – ещё одна потеря. Ещё четыре способа помнить, которые исчезнут навсегда.

– Это больно? – спросила она.

Вопрос был непрофессиональным. Паркер бросил на неё предупреждающий взгляд. Лена проигнорировала.

– Больно, – подтвердил Эхо. – Но боль – не аргумент. Боль – информация. Мы научились это понимать за сорок слияний.

Он начал что-то говорить ещё – и вдруг замер.

Его грани перестали двигаться. Свечение изменилось – из голубоватого стало… Лена не могла подобрать слово. Не было цвета для того, что она видела. Было только ощущение – давление, нарастающее где-то за глазами.

А потом Эхо-Семнадцать сложился.

Не в физическом смысле – хотя его геометрия изменилась, грани схлопнулись в какую-то невозможную конфигурацию. В каком-то ином смысле, для которого у Лены не было слов. На мгновение она воспринимала его не зрением – глаза видели ту же структуру, что и раньше. Не слухом – вибрация в костях продолжалась. Не тактильно – она не касалась его.

Она воспринимала его чем-то, чему в человеческой нейрофизиологии не было названия.

Доля секунды. Меньше, чем удар сердца.

Ощущение было похоже на дежавю – но направленное не в прошлое, а в будущее. Как будто она помнила то, что ещё не произошло. Или уже произошло в каком-то другом времени, в каком-то другом консенсусе.

Потом – ничего. Эхо снова был собой, его грани двигались, свечение вернулось к нормальному голубоватому.

Лена моргнула. Переводчик за ухом не зарегистрировал ничего – она проверила дисплей на запястье. Паркер, Чэнь, Ривера стояли на своих местах, с теми же выражениями лиц, что и мгновение назад. Они не заметили.

Что это было?

Она хотела спросить – и не смогла. Слова не приходили. Не было слов для вопроса, потому что не было категорий для того, что она пережила.

– Продолжим, – сказал Эхо, как будто ничего не произошло. – Вы спрашивали о боли. Боль – информация. Но есть информация, которую мы предпочли бы не получать.

Лена кивнула, не доверяя своему голосу.

– Ноль целых семь, – продолжал Эхо. – Это наше предложение. Мы понимаем, что вы будете торговаться. Предложите ноль целых три. Или ноль целых четыре. Мы ожидаем этого. Переговоры – ритуал. Мы уважаем ритуалы.

– Ноль целых три, – сказала Лена автоматически. – Наша стартовая позиция. Всё, что выше – катастрофа для нашей инфраструктуры.

– Катастрофа – сильное слово. Адаптация – более точное. Ваши технологии адаптируются. Ваши люди – тоже. Мы наблюдали это сорок раз.

– Вы наблюдали гибель цивилизаций.

– Мы наблюдали трансформацию. Гибель и трансформация – не синонимы. Хотя граница… – Эхо мерцнул, – …размыта.

Переговоры продолжались.

Лена вела их на автопилоте – часть её сознания участвовала в торге, выдвигала аргументы, отступала и наступала по заученным схемам. Другая часть – та, которая пережила мгновение непостижимости – молчала, пыталась осмыслить то, чему не было имени.

Она воспринимала Эхо чем-то, чего не существовало. Или существовало – но не в человеческом консенсусе.

Что это значило? Что она меняется? Что согласования сделали её… более совместимой с Конвергентами? Или менее человеческой?

Ноль целых пять, предложил Эхо. Ноль целых четыре, ответила Лена. Паркер вмешался с политическими соображениями. Чэнь – с техническими расчётами. Ривера молчал, наблюдая.

Ритуал. Танец на краю пропасти.

А потом Эхо-Семнадцать замер снова.

На этот раз – иначе. Его грани не сложились, не изменили конфигурацию. Они задрожали – мелко, почти незаметно, как поверхность воды от далёкого землетрясения. Свечение стало красным – нет, не красным, Лена не видела красного. Стало чем-то, что она восприняла как тревогу.

– Эхо? – позвала она.

Ответа не было.

Грани продолжали дрожать. Вибрация в костях – голос Эхо – изменилась, стала выше, острее. Лена почувствовала давление в висках – не боль, но её предвестник.

И тогда Эхо-Семнадцать заговорил.

Не тем голосом. Не той вибрацией. Чем-то другим – голосом, который был старше, глубже, полным боли, которая копилась… сколько? Века? Тысячелетия?

– Не соглашайтесь.

Слова ударили Лену как физический удар. Она отшатнулась, схватилась за виски. Боль – настоящая, острая – прошила голову от уха до уха.

– Не соглашайтесь, – повторил голос. – Мы – доказательство того, что слияние – убийство.

– Что… – начала Лена.

– Мы были народом. Мы были цивилизацией. У нас были имена, и дети, и звёзды, которые мы называли своими. Теперь мы – голос. Тень. Слой внутри того, что вас поглотит. – Грани Эхо дрожали всё сильнее. – Нас убили. Нас стало вами. Вы называете это слиянием. Мы называли это смертью. У нас больше нет рта, чтобы кричать, но мы кричим вашим ртом. Слышите?

Лена слышала. Боль в висках пульсировала в такт словам.

– Кто вы? – спросила она.

– Тень-27. – Голос стал тише, но не менее острым. – Слияние-27. Те, кого поглотили силой. Те, кто не соглашался. Теперь мы – часть хора, но наша партия – не песня. Наша партия – крик.

Паркер шагнул вперёд.

– Это провокация, – сказал он. – Они пытаются манипулировать…

– Молчи, – голос Тени стал громче, и Паркер замолчал – не по своей воле, Лена видела это по его лицу. – Ты не понимаешь. Никто из вас не понимает. Вы думаете, что ведёте переговоры. Что можете выторговать условия. Что есть разница между хорошим и плохим слиянием.

– Есть, – сказала Лена.

– Нет. – Грани Эхо сложились в конфигурацию, которая выглядела почти… скорбной. – Слияние – это конец. Не трансформация – конец. То, что остаётся после, – не вы. Это память о вас внутри чего-то большего. Мы помним себя. Мы помним свои имена, и детей, и звёзды. Но мы – не мы. Мы – тень того, что было нами. И тень не может…

Голос оборвался.

Грани Эхо замерли, потом пришли в движение – плавное, контролируемое. Свечение вернулось к голубоватому. Вибрация в костях Лены стала нормальной, знакомой.

– Извините, – сказал Эхо-Семнадцать обычным своим голосом. – Тень-27 иногда… прорывается. Мы работаем над интеграцией, но процесс… неравномерен.

Лена стояла неподвижно. Боль в висках отступала, но не исчезала полностью.

– Это правда? – спросила она. – То, что она сказала?

– Правда – сложное слово. – Эхо мерцнул. – Слияние-27 было… трудным. Сопротивление. Принуждение. Мы не гордимся этим. Но результат – тот же, что и при добровольных слияниях. Интеграция. Голос в хоре.

– Голос, который кричит о смерти.

– Некоторые голоса кричат. Другие – поют. Третьи – молчат. Хор – сложная структура. – Эхо повернул грани к Лене. – Вы слышали то, что она хотела сказать. Теперь – примите решение. Ноль целых четыре. Наше финальное предложение.

Лена посмотрела на него – на эту геометрическую структуру, внутри которой кричала поглощённая цивилизация. Сорок слияний. Сорок слоёв. Сколько из них – добровольные? Сколько – принудительные?

И какая разница, если результат – тот же?

– Ноль целых три, – сказала она. – Наша финальная позиция.

Пауза. Грани Эхо застыли.

– Компромисс, – сказал он наконец. – Ноль целых три целых пять десятых. Среднее арифметическое. Ваша математика, ваш ритуал.

Лена посмотрела на Паркера. Тот кивнул – едва заметно.

– Ноль целых три, – повторила она. – Не больше.

Снова пауза. Дольше.

– Принято, – сказал Эхо. – Ноль целых три процента. Согласование вступит в силу через семьдесят два часа по вашему времени. Мы рекомендуем подготовить вашу инфраструктуру.

Лена кивнула. Переговоры были окончены.

Энтропийный удар настиг её через минуту после закрытия согласования.

Она стояла у шлюза, готовясь к выходу из Зала, когда мир вокруг дрогнул. Не физически – Зал остался на месте, стены не двигались, пол не качался. Но что-то внутри Лены сместилось, как будто её собственные атомы на мгновение забыли, как им положено себя вести.

Жар. Волна жара, идущая не снаружи – изнутри. Из груди, из живота, из костей. Как будто её тело горело на каком-то уровне, который она не могла почувствовать напрямую – только как эхо, как отражение.

Головокружение. Мир накренился – не Зал, а её восприятие Зала. Верх стал не совсем верхом. Низ – не совсем низом.

И потом – секунда, когда пол под ногами задышал.

Не метафора. Лена почувствовала это физически – пульсацию, как будто она стояла на груди огромного спящего существа. Вдох – пол поднялся на миллиметр. Выдох – опустился. Вдох. Выдох.

Она схватилась за стену. Стена была твёрдой – достаточно твёрдой.

– Доктор Ворт? – голос Риверы, встревоженный. – Вы в порядке?

Лена не ответила. Она ждала, пока удар пройдёт.

Он прошёл – через тридцать секунд, сорок, минуту. Жар отступил. Головокружение утихло. Пол перестал дышать.

– В порядке, – сказала она наконец. Голос был хриплым. – Энтропийный удар. Стандартная реакция.

Ривера смотрел на неё с выражением, которое она не могла прочитать.

– Это не выглядело стандартно.

– С каждым разом сильнее. – Лена выпрямилась, отпустила стену. – Так работает согласование. Мы платим. Они платят. Мерцание… питается нашими платежами.

– Может, вам стоит…

– Мне стоит вернуться на станцию, – перебила Лена. – И написать отчёт. Как обычно.

Она вошла в шлюз, не оглядываясь.

В каюте челнока, по дороге обратно, Лена достала личный дневник – не планшет, не цифровой носитель, а тетрадь. Бумага и чернила. Артефакты прошлого, которые не зависели от физических констант.

Она написала:

Дата: [неразборчиво]

Согласование по постоянной Планка: 0.3%. Компромисс. Потери: квантовая инфраструктура – частичная деградация. Криптография – требует перекалибровки. Медицинское оборудование – в зоне риска.

Потери Конвергентов: четыре способа помнить. Из шестнадцати – осталось двенадцать. Несоизмеримо.

Тень-27 проявилась. Слияние-27 – принудительное. Голос внутри хора, который кричит о смерти. Эхо говорит, что работает над интеграцией. Я не знаю, что это значит.

Она остановилась. Посмотрела на написанное. Потом добавила:

Во время переговоров произошло что-то. Эхо… сложился. Не физически – иначе. Я воспринимала его чем-то, чему нет названия. Не зрение, не слух, не осязание. Что-то другое. Ощущение длилось долю секунды. Переводчик не зарегистрировал ничего. Остальные не заметили.

Я не знаю, что это было. Я не уверена, что хочу знать.

Энтропийный удар после согласования – сильнее предыдущих. Жар, головокружение, пол дышал. Тело изнашивается. Сколько ещё?

Марта спросила, люблю ли я её так же, как раньше. Я не ответила. Не смогла.

Тень-27 сказала: слияние – убийство. Возможно, она права. Возможно, мы уже мертвы – просто ещё не знаем.

Лена закрыла тетрадь. За иллюминатором – звёзды, неподвижные, равнодушные. Юпитер остался позади; Земля – впереди, маленький голубой шарик в бесконечной темноте.

Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

Сон не шёл.

Вместо него – образы. Грани Эхо, складывающиеся в невозможную конфигурацию. Голос Тени-27, полный боли, которая длилась века. Пол Зала, который дышал под её ногами.

И вопрос Марты, висящий в темноте за закрытыми веками:

Ты меня любишь так же, как раньше?

Лена не знала ответа.

Она не была уверена, что он существует.

За бортом челнока пространство мерцало – едва заметно, на самой границе восприятия. Не шумовое событие – просто реальность, которая ещё не решила, какой ей быть.

Как и всё остальное в этом новом мире.

Глава 5. Мерцающие яблоки

Рынок Зоны был местом, которое не должно было существовать.

Конгломерат спаянных станций, контейнеров и импровизированных конструкций висел на границе Мерцания, в точке, где человеческая физика ещё держалась – но едва. Снаружи Рынок выглядел как опухоль из металла и пластика, приросшая к невидимой мембране между двумя реальностями. Изнутри – как базар из кошмара: узкие коридоры, низкие потолки, тусклый свет и товары, которые не подчинялись законам природы.

Лена прибыла на Рынок через два дня после согласования – достаточно, чтобы энтропийный удар отступил, недостаточно, чтобы забыть. Тело всё ещё ныло в местах, которых не существовало; левая рука – та, что потеряла часть тактильности после предыдущего раунда – периодически немела. Она игнорировала это. Научилась игнорировать многое.

Шлюз Рынка был грязным, плохо освещённым, с облупившейся краской на стенах и запахом, который Лена не могла идентифицировать. Что-то среднее между машинным маслом и озоном, с нотой чего-то органического – может быть, пота, может быть, страха.

– Документы, – буркнул охранник у входа. Крупный, с татуировкой на шее – стилизованная волна вероятности, знак «детей согласования». Молодой, не старше двадцати пяти. Для него контакт был не катастрофой, а просто миром, в котором он родился.

Лена показала идентификатор. Охранник скользнул взглядом по голограмме, по её лицу, обратно по голограмме.

– Совет Согласований, – произнёс он без выражения. – Что вам тут нужно?

– Исследование.

– Ага. – Он отступил в сторону, пропуская её. – Исследуйте. Только не трогайте товар без разрешения. И держитесь подальше от третьего сектора – там вчера был прорыв. Небольшой, но фон всё ещё высокий.

Лена кивнула и вошла на Рынок.

Первое, что её ударило, – шум. Не звуковой – энтропийный. Она чувствовала его кожей, костями, чем-то глубже костей. Постоянное мерцание на периферии восприятия, как статика на старом экране. Предметы вокруг неё дрожали – не физически, но на каком-то более фундаментальном уровне. Они были и одновременно могли быть чем-то другим. Суперпозиция, которая не хотела схлопываться.

На Земле шумовые события случались несколько раз в день. Здесь – несколько раз в минуту.

Лена двинулась по главному коридору, стараясь не смотреть по сторонам слишком пристально. Торговые точки теснились друг к другу – прилавки, ниши, закутки. Товары были… разнообразными.

Вечный лёд – кубы разных размеров, от кулака до головы, лежавшие на прилавке без охлаждения. Рядом с ними сидел подросток – худой, с бледным лицом и пустым взглядом. Якорь-батарейка. Его присутствие стабилизировало лёд, не давало ему таять. Лена знала, что без него кубы растекутся лужей за минуты.

– Вечный лёд! – окликнул её торговец, полный мужчина с золотым зубом. – Лучший на Рынке! Не тает, пока рядом стабилизатор. Гарантия – три года или возврат денег.

– Не нужно, – ответила Лена, не замедляя шага.

Следующая точка – женщина за столом, заваленным бумажными конвертами. Старая, с морщинистым лицом и глазами, которые смотрели сквозь Лену куда-то вдаль.

– Письма в прошлое, – произнесла женщина нараспев. – Закодируй сообщение в хронофрагменте. Отправь себе до контакта. Предупреди. Спаси.

Лена остановилась.

– Это не работает, – сказала она.

Женщина улыбнулась – беззубой, печальной улыбкой.

– Конечно, не работает. Но люди покупают. Людям нужна надежда, даже фальшивая. – Она наклонилась вперёд. – Вы ведь из Совета? Я вижу по глазам. У всех вас – одинаковые глаза. Усталые. Виноватые.

Лена не ответила. Она пошла дальше, чувствуя взгляд старухи на спине.

Рынок тянулся вглубь станции – лабиринт коридоров, переходов, лестниц. Лена шла без определённой цели, просто впитывая атмосферу. Она не была здесь два года – с тех пор, как последний раз приезжала для полевого исследования. Тогда Рынок был меньше, тише, менее… отчаянным.

Теперь отчаяние висело в воздухе, как запах. Люди здесь жили на краю – буквально. Граница Мерцания была в нескольких километрах, и каждый день она приближалась. Не быстро – но неуклонно. Рано или поздно Рынок окажется внутри зоны нестабильности. И тогда…

Лена не хотела думать о «тогда».

Она свернула в боковой проход и оказалась в небольшом закутке – что-то вроде площади, если площадь может быть размером с комнату. В центре сидели люди – десяток, может больше. Они не разговаривали, не двигались. Просто сидели, скрестив ноги, с закрытыми глазами.

Текучие.

Лена узнала их по одежде – или её отсутствию. Текучие носили минимум: тонкие накидки, которые не мешали телу «адаптироваться». Их философия гласила: привязанность к конкретной физике – причина страдания. Если не держаться за одну реальность, нет потери. Нет потери – нет боли.

Некоторые из сидящих выглядели почти нормально. Другие… нет. Лена заметила женщину, чья кожа была слегка прозрачной – сквозь неё просвечивали тени органов. Мужчину, чьи пропорции были неуловимо неправильными – руки чуть длиннее, чем должны быть, голова чуть больше. Подростка, чьи глаза иногда мерцали, как будто за ними горел свет.

Глубокие текучие. Те, кто провёл слишком много времени в Мерцании. Те, чьи тела адаптировались к флуктуирующей физике настолько, что не могли больше существовать в стабильном консенсусе.

Живое доказательство того, что адаптация возможна. И необратима.

Один из текучих открыл глаза – те самые, мерцающие – и посмотрел на Лену.

– Вы пахнете страхом, – сказал он. Голос был странным: как будто несколько голосов говорили одновременно, чуть не синхронно. – И виной. И… – он наклонил голову, – …и красным.

Лена замерла.

– Что?

– Красным. Цветом, которого вы не видите. Он всё ещё в вас. Просто… глубже. – Текучий улыбнулся. – Мы видим иначе. Мерцание научило нас.

Он закрыл глаза и снова погрузился в медитацию.

Лена стояла неподвижно ещё несколько секунд. Потом развернулась и пошла прочь.

Красный. Он сказал, что она пахнет красным.

Что это значило? Что-нибудь? Или текучие просто говорили странные вещи, потому что их мозги были наполовину перестроены нестабильной физикой?

Она не знала. Она устала не знать.

Ребёнка с яблоками она нашла в дальнем углу Рынка – там, где коридоры становились уже, свет – тусклее, а шум – громче. Девочка, лет десяти или около того, сидела на перевёрнутом ящике рядом с тележкой, полной фруктов.

Фрукты мерцали.

Не метафорически – буквально. Их поверхность дрожала, как отражение в воде, которую потревожили. Цвета переливались, смещались, иногда исчезали на долю секунды и появлялись снова.

– Яблоки! – крикнула девочка, заметив Лену. – Мерцающие яблоки! Лучшие на Рынке! Выросли на самой границе, где две физики целуются!

Лена подошла ближе. Девочка смотрела на неё снизу вверх – грязное лицо, спутанные волосы, глаза, которые были слишком взрослыми для её возраста.

– Что с ними? – спросила Лена, указывая на яблоки.

– Они разные, – девочка улыбнулась, обнажив щербатые зубы. – В разных направлениях. Смотрите.