Мерцание

Лена не спала – лежала в темноте, глядя на потолок, думая о закатах и красном, о памяти и любви, о том, что должна чувствовать и что чувствует на самом деле. Когда зазвонил телефон, она взяла его без удивления, как будто ждала этого звонка.

Номер был знакомый: Совет Согласований, приоритетная линия.

– Ворт, – сказала она, поднося телефон к уху.

– Доктор Ворт, – голос на том конце был молодым и напряжённым, – это дежурный оператор Совета. Извините за поздний час.

– Что случилось?

– Конвергенты запросили внеплановые переговоры. Только что. Экстренный протокол.

Лена села на кровати. Сердце – она заметила это отстранённо – забилось чуть быстрее.

– Тема переговоров?

Дежурный замолчал на мгновение. В трубке шуршала статика – может быть, помехи связи, может быть, шумовое событие на линии.

– Полное Слияние, – сказал он наконец. – Они хотят обсудить Полное Слияние.

Лена закрыла глаза.

За окном над Рейкьявиком висела ночь – беззвёздная, облачная, чёрная без оттенков.

– Я поняла, – сказала она. – Буду в Институте через сорок минут.

Она повесила трубку и несколько секунд сидела неподвижно, глядя в темноту.

Полное Слияние. Конец переговоров. Конец частичных согласований. Создание единой физики – стабильной для всех.

Цена – трансформация обеих сторон в нечто третье, нечеловеческое и неконвергентное.

Марта.

Лена встала, оделась быстро и беззвучно, и вышла из квартиры, не заглянув в комнату дочери.

За дверью её ждал мир, который шумел всё громче.

Глава 2. Хроника первого контакта

Лена не поехала в Институт.

Она стояла в коридоре своей квартиры, одетая, с ключами в руке, и смотрела на закрытую дверь комнаты Марты. За дверью было тихо – дочь спала, и её якорное поле окутывало квартиру мягкой, невидимой стабильностью. Консенсометр на запястье Лены показывал ровные 0.99 – почти идеальная человеческая физика.

Полное Слияние, думала она. Они хотят обсудить Полное Слияние.

Она убрала ключи в карман и прошла в кабинет – маленькую комнату без окон, заставленную стеллажами с физическими носителями данных. Села за стол. Включила настольную лампу – тусклый жёлтый свет, никаких адаптивных технологий.

На столе лежала папка с надписью «ЯНУС – АРХИВ». Лена не открывала её годами. Она знала содержимое наизусть: распечатки телеметрии, стенограммы совещаний, копии научных статей, фотографии. И запись. Одиннадцать секунд статики на старом носителе, который она хранила отдельно, в сейфе, как реликвию или как улику.

Полное Слияние потребует якоря. Сильнейшего из возможных.

Лена открыла папку.

Первый документ – распечатка с датой: 14 марта 2059 года. Тридцать лет назад. Другая жизнь.

Цюрих, 2059. Лаборатория квантовой оптики при Федеральной высшей технической школе. Три часа ночи по местному времени, и Лена Ворт – двадцатичетырёхлетняя аспирантка с тёмными кругами под глазами и третьей чашкой кофе в руках – смотрела на экран, не веря тому, что видела.

– Томаш, – позвала она, не отрывая взгляда от данных. – Томаш, иди сюда.

Он подошёл – высокий, худой, с вечно взъерошенными волосами и хитрой улыбкой, которая не сходила с его лица даже в три часа ночи. Томаш Ворт, двадцать восемь лет, постдок, специалист по интерпретациям квантовой механики и, по совместительству, человек, в которого Лена была влюблена уже полтора года.

– Что там? – он наклонился к экрану, и его плечо коснулось её плеча. Тёплое, живое прикосновение. Лена отметила это машинально – и тут же забыла, потому что данные на экране были важнее.

– Телеметрия с «Януса», – сказала она. – Смотри на константу тонкой структуры.

Томаш посмотрел. Несколько секунд молчал.

– Это ошибка, – сказал он наконец. – Сбой калибровки. Или помехи от Сатурна.

– Я проверила трижды. Калибровка в норме. Помехи отфильтрованы.

– Тогда…

– Она дрейфует, – Лена ткнула пальцем в график. – Видишь? Альфа увеличилась на ноль целых ноль-ноль-ноль-ноль-три процента за последние шесть часов. И продолжает расти.

Постоянная тонкой структуры – одна из фундаментальных констант физики, определяющая силу электромагнитного взаимодействия. Она не менялась. Не должна была меняться. Вся квантовая электродинамика, вся химия, вся биология строились на том, что альфа равна примерно 1/137 и остаётся такой везде и всегда.

– Это невозможно, – сказал Томаш, но в его голосе не было уверенности. Была – Лена слышала это отчётливо – надежда.

– Я знаю, что это невозможно. Но вот данные.

Томаш выпрямился. Отошёл на шаг. Потом вернулся, снова наклонился к экрану, как будто хотел войти в него, проникнуть сквозь пиксели к источнику сигнала.

– Покажи остальные константы, – сказал он.

Лена переключила экран. Постоянная Планка – стабильна. Скорость света – стабильна. Гравитационная постоянная – стабильна. Масса электрона… Лена замерла.

– Томаш.

– Вижу.

Масса электрона тоже дрейфовала. В ту же сторону. С той же скоростью.

– Это не случайность, – сказал Томаш медленно. – Случайный сбой не даёт коррелированный дрейф двух независимых констант.

– Тогда что это?

Томаш молчал. Смотрел на экран. Его лицо в свете монитора казалось бледным, почти призрачным. Потом он улыбнулся – той самой улыбкой, чуть хитрой, чуть безумной, которую Лена так любила и которой так боялась.

– Это кто-то, – сказал он.

– Что?

– Это не аномалия, Лена. Это не сбой и не помехи. Это – кто-то. Там, у Сатурна. Что-то, чьё присутствие меняет физику.

Лена хотела возразить. Хотела сказать, что это антинаучно, что они учёные, что нужно искать рациональное объяснение. Но слова застряли в горле, потому что она смотрела на графики – на два коррелированных дрейфа, на кривые, которые ползли вверх с пугающей синхронностью, – и понимала, что Томаш прав.

Там, у Сатурна, было что-то.

И оно меняло правила.

Лена оторвала взгляд от распечатки. Тридцать лет спустя, сидя в своём кабинете в Рейкьявике, она помнила ту ночь с пугающей чёткостью. Запах кофе. Гудение серверов. Тепло плеча Томаша. Его улыбку.

Это кто-то.

Он был прав. Он был первым, кто понял. Первым, кто произнёс вслух то, о чём остальные боялись даже думать.

Лена перевернула страницу. Следующий документ – стенограмма экстренного совещания, 15 марта 2059 года.

Совещание проходило в конференц-зале Института – большом, безликом помещении с овальным столом и экраном во всю стену. За столом сидели двенадцать человек: физики, астрономы, представители космических агентств. Лена и Томаш – самые молодые – сидели в углу, почти у двери, как будто их присутствие было одолжением, а не необходимостью.

На экране – данные с «Януса». Графики дрейфа. Карта орбиты Сатурна с отмеченной точкой аномалии.

– Итак, – сказал профессор Мюллер, глава совещания, седой немец с тяжёлым взглядом, – мы имеем подтверждённый дрейф двух фундаментальных констант в локальной области пространства. Телеметрия проверена многократно. Ошибка исключена.

Тишина. Никто не хотел говорить первым.

– Возможные объяснения? – Мюллер обвёл взглядом собравшихся.

– Локальная вариация вакуума, – предложил кто-то из физиков. – Теоретически возможна в рамках некоторых моделей тёмной энергии.

– Не объясняет корреляцию между альфой и массой электрона, – возразил другой.

– Квантовая флуктуация экстремального масштаба?

– Вероятность такой флуктуации – меньше, чем вероятность того, что все молекулы воздуха в этой комнате одновременно соберутся в одном углу.

– Тогда…

– Есть ещё одно объяснение, – голос Томаша прорезал тишину. Он встал, не дожидаясь разрешения. – Присутствие наблюдателя с другим консенсусом.

Мюллер нахмурился.

– Поясните.

– Реляционная интерпретация квантовой механики, – Томаш говорил быстро, увлечённо, его руки двигались, рисуя в воздухе невидимые диаграммы. – Квантовые факты относительны к наблюдателю. Не существует абсолютного состояния системы – есть состояния относительно конкретного наблюдателя. Если… – он запнулся на мгновение, потом продолжил, – если существует другая группа наблюдателей, достаточно изолированная от нас, достаточно долго развивавшаяся независимо… их наблюдения могли стабилизировать другой набор констант. Другую физику.

– Вы говорите об инопланетянах, – сказал кто-то из астрономов с плохо скрытым скептицизмом.

– Я говорю о наблюдателях, – поправил Томаш. – Разумных или нет – неважно. Важно, что их коллективное наблюдение создало консенсус, отличный от нашего. И теперь эти два консенсуса столкнулись.

– Столкнулись?

– Дрейф констант – не их действие. Не сигнал, не послание. Это побочный эффект контакта. Два несовместимых набора физических законов пытаются сосуществовать в одной области пространства. Результат – нестабильность. Изменение.

Тишина снова заполнила комнату. Лена смотрела на Томаша – на его горящие глаза, на напряжённую линию плеч – и чувствовала смесь гордости и страха. Гордости, потому что он был блестящим. Страха, потому что он был прав.

– Это… – начал Мюллер.

– Безумие? – Томаш улыбнулся. – Возможно. Но безумие – единственное, что объясняет данные.

Лена закрыла стенограмму. Её пальцы слегка дрожали – от усталости или от воспоминаний, она не знала.

Томаш был прав. Он был прав тогда, и он оказался прав потом, когда Конвергенты вышли на связь и подтвердили его теорию: физика – консенсус наблюдателей. Изолированные группы стабилизируют разные наборы констант. Контакт – столкновение.

Он был гением. Он был провидцем. Он был…

Лена потёрла имплант на запястье. Тёплый металл под пальцами. Она вспомнила, как Кай Арнольд вложил его ей в руку – много лет назад, когда она ещё верила в изоляцию, когда ещё думала, что можно отступить, закрыть дверь, забыть.

Имплант мог убить Марту. Мгновенно. Безболезненно. Один нейронный каскад – и всё.

Кай говорил: это не убийство, это милосердие. Защита человечества. Страховка.

Лена не знала, чем это было для неё. Она носила его восемь лет и ни разу не попыталась избавиться.

Следующий документ в папке – выдержки из личного дневника Лены, 2059–2061 годы. Она вела его тогда, в первые годы после контакта, когда мир ещё не понимал, что произошло, когда учёные спорили и политики паниковали, когда Томаш…

Она пролистала страницы, останавливаясь на знакомых датах.

17 июня 2059 Т. одержим. Не спит третьи сутки. Говорит, что данные показывают паттерн – не случайный дрейф, а направленное изменение. Как будто что-то пытается настроить нашу физику под себя. Или мы – под него. Он говорит: «Это диалог, Лена. Они пытаются с нами говорить – не словами, а константами». Я не уверена, что это диалог. Больше похоже на столкновение.

3 августа 2059 Первое официальное признание: правительства объявили о «потенциальном контакте с внеземным разумом». Формулировка осторожная, почти трусливая. Т. смеялся, когда слушал пресс-конференцию. «Потенциальный контакт, – передразнивал он. – Как будто можно быть немного беременной». Он прав. Контакт уже произошёл. Мы просто ещё не осознали масштаб.

12 октября 2059 Т. получил назначение на станцию «Янус-3». Пилот исследовательского корабля «Парадокс». Он счастлив – наконец-то будет там, в эпицентре, а не здесь, в Цюрихе, наблюдая издалека. Я… не знаю, что чувствую. Гордость? Страх? Ревность – к звёздам, которые заберут его у меня?

Мы поженились вчера. Маленькая церемония, только свидетели. Т. сказал: «Когда я вернусь, устроим настоящую свадьбу. С тортом, с гостями, со всем». Я кивнула. Я не сказала: «А если не вернёшься?»

29 января 2060 Т. на орбите Сатурна. Связь – с задержкой в полтора часа. Мы обмениваемся сообщениями, как люди девятнадцатого века обменивались письмами. Он пишет о том, что видит: Мерцание – так они называют зону нестабильности – расширяется. Края размыты, физика внутри флуктуирует. «Это красиво, – пишет он. – Страшно и красиво. Как будто реальность дышит».

Я читаю его письма и думаю: он влюблён. Не в меня – в это. В Мерцание. В контакт. В загадку. Я – часть его жизни. Это – вся его жизнь.

8 марта 2061 Т. прислал странное сообщение. Короткое, зашифрованное личным ключом. «Есть кое-что, о чём я не могу говорить по открытому каналу. Личный проект. Расскажу, когда вернусь. Не волнуйся».

Я волнуюсь.

Лена остановилась на этой записи. «Личный проект». Она помнила, как читала это сообщение тогда, тридцать лет назад. Помнила укол тревоги, который быстро заглушила: Томаш всегда был увлекающимся, у него всегда были проекты, идеи, теории. Это было частью его обаяния.

Она не стала расспрашивать. Не настояла. Доверяла ему.

Или не хотела знать.

Теперь, тридцать лет спустя, она задавалась вопросом: что было в том «личном проекте»? Записи, к которым он её не допускал. Данные, которые он держал отдельно от официальных отчётов. Разговоры – с кем? о чём?

После его гибели Лена получила его личные вещи. Среди них – зашифрованные файлы, которые она так и не смогла открыть. Пароль Томаш унёс с собой.

Или – и эта мысль пришла к ней только сейчас, в три часа ночи, после звонка о Полном Слиянии, – пароль был не случайным набором символов, а чем-то, что она должна была знать. Чем-то, что он оставил ей как подсказку. Или как испытание.

Лена потёрла виски. Голова болела – тупой, ноющей болью, которая приходила всё чаще после согласований. Энтропийный удар, накопленный за годы. Тело изнашивалось быстрее, чем положено.

Она перевернула ещё несколько страниц дневника. Записи становились короче, суше. 2061 год. Год, когда всё изменилось.

15 апреля 2061 Первый Прорыв.

Станция «Янус-3» уничтожена. Одиннадцать погибших. Среди них – Т.

Я узнала из новостей. Официальное сообщение пришло через час после того, как я увидела его имя в списке.

Подробностей мало. Локальный коллапс реальности. Зона нестабильности внезапно схлопнулась, затем расширилась. Станция оказалась в эпицентре. Несколько секунд – и её не стало.

Тело не нашли. Тел не нашли. Там, где была станция, теперь – ничто. Не пустота, не темнота. Отсутствие. Область пространства, в которой нет ни материи, ни энергии, ни даже законов, по которым они могли бы существовать.

Они говорят: мгновенная смерть. Они говорят: он не страдал. Они не знают. Никто не знает, что происходит в момент коллапса.

Последняя запись Т. – 11 секунд статики. Передача оборвалась за мгновение до прорыва. Одиннадцать секунд шума, в котором, может быть, есть его голос. Или нет ничего.

Мне 26 лет. Я вдова. Я жду ребёнка – узнала неделю назад, не успела сказать ему.

Марта. Если будет девочка – Марта. Он выбрал это имя ещё до того, как мы поженились. Сказал: «Когда у нас будет дочь, назовём её Марта. Мне нравится, как звучит».

Когда, не если. Он был уверен, что будет дочь. Он был уверен во всём.

Теперь его нет, а она – будет.

Лена закрыла дневник.

Её руки больше не дрожали. Тело научилось справляться с этой болью за тридцать лет – или разучилось её чувствовать. Она не знала, какой вариант хуже.

За окном – всё ещё ночь. Рейкьявик спал, укутанный темнотой и якорным полем Марты. Мир был стабилен. Мир был тих.

Лена достала из сейфа старый носитель – плоский диск размером с ладонь, технология, устаревшая ещё до контакта. На нём была одна запись: 11 секунд, датированные 15 апреля 2061 года, 07:42:33 по бортовому времени станции «Янус-3».

Она не слушала эту запись годами. Знала её наизусть – каждый шорох, каждый щелчок, каждую модуляцию белого шума. Прогоняла через десятки алгоритмов, пытаясь извлечь сигнал из хаоса. Ничего. Статика оставалась статикой.

Или не оставалась.

Последние алгоритмы – те, что учитывали изменённые константы, – давали другие результаты. Намёки на структуру. Тени слов.

Но тени зависели от того, какую версию физики применить для декодирования. Физика-1.0 давала одно. Физика-1.7 – другое. Конвергентная интерпретация – третье.

Послание мерцало, как всё остальное в этом новом мире. Смысл зависел от наблюдателя.

Лена вставила диск в старый проигрыватель – ещё один артефакт прошлого, который она хранила именно для этого момента. Надела наушники.

Нажала «воспроизведение».

Шшшш…

Статика заполнила её голову – белый шум, равномерный, безличный. Одиннадцать секунд. Она считала их про себя, как считала каждый раз.

Раз. Шум.

Два. Шум.

Три. Что-то – модуляция? её воображение?

Четыре. Шум.

Пять. Снова что-то. Ритм. Почти как голос. Почти.

Шесть. Семь. Восемь. Шум, шум, шум.

Девять. Щелчок.

Десять. Тишина – короткая, меньше секунды.

Одиннадцать. Обрыв.

Лена сняла наушники. Её сердце билось чуть быстрее обычного – она отметила это отстранённо, как симптом.

Где-то в этих одиннадцати секундах был голос Томаша. Или не был. Где-то в этом шуме было послание – предупреждение, прощание, признание. Или не было ничего, кроме случайных флуктуаций умирающей аппаратуры.

Она никогда не узнает наверняка.

Рассвет пришёл медленно – сначала серое, потом бледно-жёлтое, потом оранжевое. Красного не было, как обычно. Лена сидела за столом, глядя на папку с архивом, на старый проигрыватель, на свои руки – немолодые уже руки с тонкими пальцами и серебристой линией импланта на левом запястье.

Полное Слияние. Конвергенты хотели обсудить Полное Слияние.

Она думала о Томаше – о его улыбке, о его уверенности, о том, как он сказал «это кто-то» и оказался прав. Думала о его «личном проекте», о зашифрованных файлах, которые она так и не смогла открыть. Думала о том, что он знал – или не знал – за несколько месяцев до гибели.

Марта родилась через семь месяцев после Первого Прорыва. Во время родов Мерцание – тогда ещё маленькое, ограниченное окрестностями Сатурна – внезапно расширилось, захватив орбиту Юпитера. Совпадение, решили учёные. Корреляция, но не каузация.

Лена не была уверена.

Она не была уверена ни в чём, что касалось Томаша. Его образ в её памяти был слишком ярким, слишком чётким – герой, гений, любящий муж. Идеальный мертвец. А идеальных людей не бывает.

Томаш что-то знал. Томаш что-то делал. Томаш что-то скрывал – не от мира, от неё.

«Личный проект».

Что, если он знал о якорях ещё тогда, когда термина не существовало? Что, если он знал о Марте – о её потенциале – ещё до того, как она родилась?

Что, если её дочь была не счастливой случайностью, а… планом?

Лена встала из-за стола. Тело затекло от долгого сидения; она размяла плечи, потянулась. За окном Рейкьявик просыпался – движение на улицах, свет в окнах соседних домов. Обычное утро в необычном мире.

Из комнаты Марты донёсся звук будильника – тихий, мелодичный. Дочь проснулась.

Лена посмотрела на папку с архивом. На одиннадцать секунд статики, которые не давали ответов. На фотографию Томаша – молодого, улыбающегося, держащего на руках двухлетнюю Марту.

Он смотрел в камеру, и его взгляд был… каким? Любящим? Гордым? Знающим?

Она не могла прочитать его лицо. Не могла вспомнить, каким он был на самом деле. Помнила только образ – отполированный временем, изменённый согласованиями, превращённый в икону.

Мёртвый муж без недостатков.

Консенсус горя.

– Мам? – голос Марты из коридора. – Ты не спала?

Лена закрыла папку. Убрала в ящик стола. Повернулась к двери.

– Не спала, – сказала она. – Работа.

Марта стояла в дверях – заспанная, с растрёпанными волосами, в пижаме с динозаврами. Двенадцать лет. Её дочь. Её якорь. Возможно – инструмент в плане, который Томаш начал разрабатывать ещё до её рождения.

Возможно – нет.

Лена не знала. Она устала не знать.

– Позвонили из Совета, – сказала она, глядя на дочь. – Конвергенты хотят переговоров.

– О чём?

Лена помолчала. Слова были тяжёлыми, как камни.

– О Полном Слиянии.

Марта не отвела взгляда. В её глазах не было страха – только то серьёзное, взрослое понимание, которое Лена видела всё чаще.

– Это из-за меня, – сказала Марта. Не вопрос – утверждение.

Лена не ответила. Ответ был очевиден.

За окном вставало солнце – жёлтое, оранжевое, чёрное на границе с ночью. Красного не было, и Лена больше не пыталась его увидеть.

Где-то на краю Солнечной системы расширялось Мерцание – зона, где два мира не могли договориться о том, какой физике быть. Каждый день оно росло. Каждый день приближалось.

Лена смотрела на дочь и думала о Томаше. О его уверенности. О его «личном проекте». О том, что он, возможно, знал – и что она узнает, только когда будет слишком поздно.

Или слишком рано.

В мерцающем мире время тоже было вопросом консенсуса.

Глава 3. Якорь

Институт якорности занимал бывший военный бункер на окраине Рейкьявика – массивное бетонное сооружение, вросшее в скалу, как опухоль в здоровую ткань. Снаружи – ничего примечательного: серые стены, узкие окна-бойницы, ржавые антенны на крыше. Внутри – лаборатории, экранированные камеры, оборудование стоимостью в годовой бюджет небольшой страны.

Лена привезла Марту к девяти утра. Дорога заняла сорок минут – пробки на выезде из центра, объезд закрытого района, где вчера зафиксировали «длинный шум»: четырнадцать секунд изменённой гравитации, двое пострадавших. Марта всю дорогу молчала, глядя в окно на проплывающий мимо город.

У входа в Институт их встретила охрана – трое в тактической форме, с консенсометрами на поясах. Проверка документов, сканирование, стандартные вопросы. Лену пропустили сразу; Марту задержали на дополнительную процедуру.

– Калибровка, – объяснил старший охранник, не глядя на Лену. – Её поле искажает показания сканеров. Нужно перенастроить.

Лена кивнула. Она знала это – знала лучше, чем охранники. Марта искажала не только сканеры. Её присутствие влияло на любые измерительные приборы в радиусе нескольких километров, стабилизируя их показания до уровня, который считался эталонным до контакта. Рядом с Мартой консенсометры показывали 1.0 – идеальную человеческую физику. Такого не было больше нигде на Земле.

– Мам, – Марта тронула её за рукав, – всё нормально. Я привыкла.

Привыкла. Двенадцать лет, и она привыкла к тому, что мир вокруг неё работает иначе, чем вокруг всех остальных.

Через десять минут их провели внутрь – по длинному коридору с низким потолком, мимо дверей с номерами и пиктограммами, которые Лена не успевала разглядеть. Бункер был построен в середине двадцатого века, во время Холодной войны, и его архитектура несла на себе печать той эпохи: функциональность без эстетики, защита без комфорта.

Лаборатория доктора Юн располагалась в конце коридора – большое помещение с куполообразным потолком и стенами, выложенными матовыми панелями. В центре – кресло, опутанное проводами и датчиками, похожее на инструмент пытки из научно-фантастического фильма. Вокруг – консоли, экраны, оборудование, назначение которого Лена понимала лишь частично.

Юн Хэ-Рин стояла у одной из консолей, вводя данные. Невысокая, худая, с короткими чёрными волосами и лицом, которое казалось моложе её тридцати пяти лет. На ней был лабораторный халат поверх тёмного свитера; на шее – цепочка с кулоном в форме кристалла.

– Доктор Ворт, – она обернулась, кивнула Лене. – И Марта. Спасибо, что приехали.

– У нас был выбор? – спросила Лена ровным голосом.

Юн чуть улыбнулась – быстро, профессионально.

– Формально – да. Практически… вы понимаете.

Лена понимала. После звонка о Полном Слиянии Совет активировал протокол «Приоритет Альфа». Все якоря класса А и выше – на повторное тестирование. Марта была единственной в классе S.

– Процедура стандартная, – Юн повернулась к Марте, и её голос смягчился. – Садишься в кресло, я надеваю датчики, мы проводим серию измерений. Около часа. Больно не будет, обещаю.

Марта посмотрела на кресло, потом на мать.

– Я знаю. Мы делали это раньше.

– Да, но сегодня мы используем новые протоколы. Более точные. – Юн помолчала. – И более… глубокие.

– Что это значит? – спросила Лена.

– Это значит, что мы будем измерять не только радиус стабилизации, но и механизм. Как именно Марта влияет на консенсус. Не что – а как.

Лена почувствовала укол тревоги – с задержкой, как обычно.

– Вы не спрашивали разрешения.

– Разрешение дал Совет. – Юн достала планшет, показала документ. – Протокол «Приоритет Альфа», параграф четырнадцать. В условиях экстренной ситуации Совет уполномочен…