Мерцание

– Я знаю, что написано в параграфе четырнадцать, – перебила Лена. – Я помогала его составлять.

– Тогда вы понимаете, что у нас нет выбора. – Юн убрала планшет. – Конвергенты запросили Полное Слияние. Это меняет всё. Нам нужно знать, на что способна Марта. Точно. Не приблизительно.

Марта подошла к креслу, провела пальцами по подлокотнику.

– Можно я сяду? – спросила она, ни к кому конкретно не обращаясь.

Юн кивнула. Лена хотела возразить, сказать что-то – но слова застряли в горле. Она смотрела, как дочь садится в кресло, как откидывается на спинку, как закрывает глаза.

Марта выглядела спокойной. Слишком спокойной для двенадцатилетней.

– Начнём, – сказала Юн и подошла к консоли.

Тестирование длилось два часа – не час, как обещала Юн. Лена сидела в углу лаборатории, на жёстком пластиковом стуле, и смотрела, как её дочь превращается в объект исследования.

Датчики на голове Марты – шестнадцать штук, крошечные диски на тонких проводах – мерцали синим светом. Экраны вокруг кресла показывали графики, кривые, числа – данные, которые Лена понимала, но не хотела понимать. Нейронная активность. Когерентность восприятия. Плотность консенсуса.

Юн работала сосредоточенно, почти не разговаривая. Изредка бросала короткие фразы:

– Базовый уровень стабилен. Расширяем диапазон.

– Гамма-ритмы в норме. Таламокортикальные связи… интересно.

– Марта, подумай о чём-нибудь приятном. Да, так. Хорошо.

Марта выполняла инструкции молча, с закрытыми глазами. Её лицо было расслабленным, почти сонным. Она не выглядела напуганной или напряжённой. Она выглядела… привычной.

Это пугало Лену больше всего.

Через полтора часа Юн остановила тесты.

– Перерыв, – объявила она. – Марта, можешь открыть глаза. Как себя чувствуешь?

– Нормально. – Марта моргнула, огляделась. – Немного устала.

– Это нормально. Хочешь воды?

Марта кивнула. Юн принесла ей стакан – обычный, стеклянный, без адаптивных технологий. В присутствии Марты адаптивные технологии были не нужны.

Лена встала, подошла к дочери.

– Как ты?

– Нормально, мам. Правда.

Лена хотела что-то сказать – что-то ободряющее, материнское, тёплое – но слова не приходили. Она положила руку на плечо Марты, сжала легко. Марта накрыла её руку своей – короткое прикосновение, почти формальное.

– Доктор Ворт, – голос Юн за спиной. – Можно вас на минуту?

Лена обернулась. Юн стояла у консоли, глядя на экран с выражением, которое Лена не могла прочитать. Удивление? Тревога? Восхищение?

Она подошла, оставив Марту допивать воду.

– Что там?

Юн молча указала на экран. Круговая диаграмма – радиус якорного поля. Красная точка в центре – Марта. Синий круг вокруг – зона стабилизации.

Лена посмотрела на масштаб. Посмотрела ещё раз. Почувствовала – с задержкой – как что-то холодное сжимает её внутренности.

– Четыре целых семь десятых километра, – произнесла она вслух.

– Четыре целых семь десятых километра, – подтвердила Юн. – Это… мы никогда такого не видели. Самый сильный якорь до неё – Рейес, в Мехико, – стабилизировал сорок метров. Сорок метров, доктор Ворт. Марта – в сто раз сильнее.

– В сто семнадцать, – машинально поправила Лена. – Если быть точной.

– Если быть точной. – Юн помолчала. – Вы понимаете, что это значит?

Лена понимала. Она понимала слишком хорошо.

– Это значит, что она – единственный кандидат на точку кристаллизации.

– Да. – Юн смотрела на неё прямо, без уклончивости. – Если Конвергенты серьёзно настроены на Полное Слияние… Марта – единственная, кто может определить параметры новой физики. Единственная на всей Земле.

Лена повернулась, посмотрела на дочь. Марта сидела в кресле, допивая воду, и разглядывала потолок лаборатории – скучающий ребёнок, ждущий конца процедуры.

Двенадцать лет. Динозавры. Овсянка, которую она ненавидит.

– Есть альтернативы? – спросила Лена, не глядя на Юн.

– Над этим мы работаем.

Лена обернулась.

– Что значит «работаем»?

Юн отвела взгляд – впервые за всё время разговора.

– Проект «Кристалл», – сказала она тихо. – Попытка создать искусственного якоря.

Юн рассказывала о проекте в небольшой комнате рядом с лабораторией – кабинете, заваленном бумагами и распечатками. Марта осталась в лаборатории под присмотром ассистента; Юн сказала, что ей нужен отдых перед второй частью тестов.

– Мы начали три года назад, – говорила Юн, перебирая папки на столе. – Идея простая: если якорность – это нейронная структура, её можно воспроизвести.

– И? – Лена стояла у окна – узкого, выходящего на внутренний двор бункера.

– Мы создали модель. Назвали её Кристалл. Не человек – нейроконструкт. Искусственная нейронная сеть с паттернами, имитирующими якорную когерентность.

– Работает?

Юн замолчала. Её пальцы перестали перебирать папки.

– Частично, – сказала она наконец. – Кристалл стабилизирует физику. Радиус – около восьмисот метров. Это больше, чем у любого живого якоря, кроме… – она не закончила.

– Кроме Марты.

– Да.

– Но?

Юн подняла голову, посмотрела на Лену.

– Но он нестабилен. Его когерентность… колеблется. Под нагрузкой – деградирует. Мы не можем понять почему.

Лена отошла от окна, села в кресло напротив стола Юн.

– Вы говорите о нём как о ребёнке, – сказала она.

Юн моргнула.

– Что?

– «Он». «Его». Вы называете свой нейроконструкт «он», не «оно».

Юн опустила взгляд. Её пальцы нервно теребили край папки.

– Я… провожу с ним много времени. Настраиваю его восприятие. Проверяю когерентность. – Она замолчала. – Это глупо, наверное. Он не живой. Не в обычном смысле. Но…

– Но вы к нему привязались.

– Да. – Юн подняла голову, и в её глазах было что-то похожее на вызов. – А вы говорите о Марте как о проекте.

Лена замерла.

– Что?

– «Единственный кандидат на точку кристаллизации», – процитировала Юн. – Вы сами так сказали. Не «моя дочь». Не «ребёнок». «Кандидат».

Лена хотела возразить. Хотела сказать, что это разные вещи, что Марта – живой человек, её дочь, а Кристалл – машина, конструкт, набор алгоритмов. Но слова не шли.

Потому что Юн была права.

Потому что Лена – где-то глубоко, под слоями материнского инстинкта и профессиональной этики – смотрела на Марту и видела не только дочь. Видела инструмент. Ресурс. Возможность.

– Мы обе делаем одно и то же, – сказала Юн тихо. – Просто с разных сторон. Я пытаюсь создать то, что у вас уже есть. Вы пытаетесь защитить то, что я пытаюсь воспроизвести. Но в конце концов… – она не договорила.

– В конце концов?

– В конце концов кто-то использует её. Или его. Совет, Конвергенты, кто-то ещё. – Юн встала, отошла к окну. – Вопрос не в том, использовать или нет. Вопрос в том, как.

Лена молчала. За окном – серое небо Исландии, бетонные стены внутреннего двора, антенны на крыше.

– Кристалл, – сказала она наконец. – Вы сказали, он нестабилен под нагрузкой. Что происходит?

Юн не сразу ответила.

– Декогеренция, – сказала она. – Его восприятие… раскалывается. Он начинает видеть несколько реальностей одновременно. Не может выбрать одну. И стабилизированная зона вокруг него начинает мерцать.

– Каскадная декогеренция?

– Потенциально. – Юн повернулась. – Мы ни разу не доводили до полного каскада. Останавливались раньше. Но если бы не остановились…

– Коллапс.

– Да.

Лена вспомнила Первый Прорыв. Зону отсутствия, где была станция «Янус-3». Одиннадцать погибших. Томаша.

– Почему он нестабилен? – спросила она. – В чём разница между ним и живым якорем?

Юн вернулась к столу, села напротив Лены.

– Мы не уверены. Текущая гипотеза… – она запнулась. – Кристалл знает, что он искусственный. Его когерентность – конструкт, и он это понимает. А живой якорь… Марта, например… она не думает о своей якорности как о чём-то внешнем. Для неё это просто способ существования. Естественный, как дыхание.

– Вы хотите сказать, что якорность – не нейронная структура?

– Нейронная структура – необходимое условие. Но не достаточное. Нужна ещё… – Юн подбирала слово, – …целостность. Вера в собственное восприятие. Отсутствие сомнения. Кристалл сомневается по определению – он знает, что создан. Это встроенная рефлексия разрушает его стабилизирующую функцию при нагрузке.

Лена молчала, обрабатывая информацию.

– То есть искусственный якорь невозможен.

– Возможен. Но не как замена Марте. – Юн посмотрела на неё прямо. – Кристалл может стабилизировать локальную зону. Поддерживать инфраструктуру, защищать критические объекты. Но определить параметры Полного Слияния… для этого нужен кто-то, кто не сомневается в своей реальности. Кто-то цельный.

– Марта.

– Да.

За стеной – приглушённые звуки: Марта разговаривала с ассистентом, её голос – тихий, серьёзный. Лена прислушалась, но слов не разобрала.

– Сколько у вас времени на Кристалл? – спросила она.

– До чего?

– До того, как Совет потребует результатов.

Юн усмехнулась – горькой, короткой усмешкой.

– После вчерашнего звонка? Недели. Может, дни. Они хотят альтернативу Марте. Любую. Даже нестабильную.

– А вы?

– Я хочу понять механизм. – Юн наклонилась вперёд. – Не для Совета. Для себя. Для науки. Якорность – это ключ к чему-то фундаментальному, доктор Ворт. К природе наблюдения, к связи между сознанием и реальностью. Марта… она не просто инструмент. Она – окно.

– Она – моя дочь, – сказала Лена тихо.

– Я знаю. – Юн откинулась на спинку кресла. – Поэтому и говорю вам правду. Кто-то использует её. Вопрос – как. И кто. Совет хочет контролируемое слияние по расписанию комитета. Конвергенты хотят… я не знаю, чего они хотят. Вы хотите защитить её.

– А вы?

Юн помолчала.

– Я хочу, чтобы она осталась собой. Кем бы она ни стала после.

Лена посмотрела на неё – на это усталое, умное лицо, на глаза, в которых горел огонь научной одержимости. Она узнавала этот огонь. Видела его в зеркале тридцать лет назад. Видела в глазах Томаша.

– Спасибо, – сказала она.

Юн кивнула. Не спросила, за что.

Рынок Зоны, орбита Сатурна, тот же день.

Рин сидел на ящике рядом со стеллажом мерцающих артефактов и считал минуты до конца смены.

Сорок три минуты. Две тысячи пятьсот восемьдесят секунд. Он мог бы считать и секунды, но это было бы совсем уж жалко.

Стеллаж перед ним был заполнен предметами, которые не должны были существовать. Вечный лёд – куб размером с кулак, не тающий, пока рядом сидит якорь. Хронофрагменты – осколки чего-то, в которых время текло иначе; один из них показывал вчера, другой – завтра, третий – ничего, потому что «ничего» тоже было временем, просто пустым. Мерцающие яблоки в прозрачных контейнерах – фрукты, выросшие на границе двух физик, с разными свойствами в разных направлениях.

Рин стабилизировал их. Это была его работа. Сидеть рядом и слушать – так он это называл, хотя «слушать» было неточным словом. Мир вокруг него шумел – беспорядочно, хаотично, как радиопомехи на старом приёмнике. Его присутствие делало шум тише. Артефакты переставали мерцать, становились стабильными, товарными.

За это ему платили меньше, чем охраннику.

– Эй, Батарейка, – голос сзади. Гарун, владелец лавки, толстый мужчина с усами и вечно потными руками. – Ты там не уснул?

– Не уснул, – ответил Рин, не оборачиваясь.

– Хорошо. Клиент через десять минут. Будет смотреть хронофрагменты. Сиди ровно.

Рин не ответил. Гарун потоптался за его спиной, потом ушёл куда-то вглубь лавки.

Сорок одна минута до конца смены.

Рин смотрел на артефакты и думал о Марте. Они переписывались иногда – редко, урывками, когда находилось время и связь была стабильной. Она рассказывала о школе, об уроках адаптивной физики, о том, что одноклассники называют её «плотной». Он рассказывал о Рынке, о Гаруне, о том, что тени теперь мерцают – новый симптом, появившийся в последний месяц.

Марта была странной. Не в плохом смысле – просто другой. Она была якорем, как и он, но её якорность была… больше. Глубже. Она стабилизировала мир не потому, что научилась, а потому, что была такой. Рин слушал мир. Марта – была миром. Или частью мира. Или чем-то между.

Он не завидовал ей. Зависть была бы глупостью: её жизнь была не лучше его, просто другая. Её использовали масштабнее – не как батарейку для лавки с артефактами, а как что-то посерьёзнее. Он не знал, что именно, но догадывался. Полное Слияние, о котором шептались на Рынке. Конвергенты. Конец мира или начало нового.

Марте было двенадцать. Ему – четырнадцать. Они были детьми, и их использовали, как использовали любой ресурс.

Добро пожаловать в новый мир.

– Клиент, – голос Гаруна. – Батарейка, сиди смирно.

Рин сел смирно. Это тоже была часть работы – не двигаться, не привлекать внимания, быть фоном. Батарейки не разговаривают с клиентами. Батарейки сидят и делают своё дело.

Клиент был высоким, в дорогом костюме – редкость на Рынке Зоны. Рин видел его боковым зрением: острое лицо, седина на висках, глаза, которые смотрели на артефакты оценивающе, как на скот перед покупкой.

– Хронофрагменты, – сказал клиент. – Покажите.

Гарун засуетился, доставая контейнеры. Рин продолжал сидеть, стабилизируя. Мир шумел вокруг него – приглушённо, на границе восприятия. Он делал его тише.

Это было всё, что он умел. Всё, чему его научила жизнь.

Тридцать девять минут до конца смены.

Рейкьявик, вечер того же дня.

Лена вернулась домой поздно – второй раунд тестов затянулся, потом был разбор данных с Юн, потом – отчёт для Совета, который она писала в машине по дороге. Марта сидела в своей комнате; из-под двери пробивался свет.

Лена постояла в коридоре, глядя на эту полоску света. Потом постучала.

– Войди, – голос Марты.

Она вошла. Марта сидела на кровати с планшетом в руках; на экране – что-то с динозаврами. Длинные тёмные волосы были распущены, падали на плечи.

– Как ты? – спросила Лена.

– Нормально. – Марта отложила планшет. – Устала. Тесты были долгими.

– Я знаю. Мне жаль.

Марта посмотрела на неё – тем своим взглядом, слишком взрослым для двенадцатилетней.

– Не жалей. Это нужно.

Лена села на край кровати. Комната была знакомой – динозавры на стенах, минералы на полке, – но сейчас казалась чужой. Или Лена чувствовала себя чужой в ней.

– О чём ты говорила с доктором Юн? – спросила Марта.

– О тестах. О результатах.

– И?

Лена помолчала.

– Ты очень сильный якорь, – сказала она наконец. – Сильнее, чем мы думали.

– Я знаю. – Марта подобрала ноги, обхватила колени руками. – Я чувствую это. Когда я рядом – мир слушается. Не потому что я хочу. Просто… слушается.

– Это пугает тебя?

Марта подумала.

– Нет. Это просто есть. Как рост или цвет глаз. – Она помолчала. – Но то, что другие хотят от меня из-за этого… вот это пугает иногда.

Лена почувствовала – с задержкой – острый укол чего-то. Вины? Страха? Любви?

– Я не дам им тебя использовать, – сказала она.

Марта посмотрела на неё. В её глазах было что-то похожее на печаль.

– Мам, – сказала она тихо. – Ты уже даёшь.

– Что?

– Тесты. Институт. Совет. Ты приводишь меня туда, потому что они просят. Ты пишешь отчёты о моих результатах. Ты… – она не договорила.

– Я пытаюсь защитить тебя. Если они знают, на что ты способна, если они понимают…

– Они хотят меня использовать, – перебила Марта. – Не понять. Использовать. И ты им помогаешь.

Слова были острыми – пугающе острыми для ребёнка. Лена почувствовала, как что-то сжимается внутри.

– Я… – начала она.

– Я не виню тебя, – сказала Марта быстро. – Я понимаю. У тебя нет выбора. У нас обеих нет. – Она отвела взгляд, посмотрела на стену с динозаврами. – Просто… не говори, что защищаешь меня. Это неправда.

Тишина. За окном – ночной Рейкьявик, огни домов, далёкий шум ветра.

Лена хотела возразить. Хотела сказать, что всё делает ради Марты, что её мотивы чисты, что материнская любовь важнее всего остального. Но слова застряли в горле, потому что она не знала, правда ли это.

Юн была права. Она говорила о дочери как о проекте. Смотрела на неё и видела кандидата на точку кристаллизации.

Когда это началось? Когда она перестала видеть просто ребёнка?

– Марта, – сказала Лена.

– М?

– Я люблю тебя.

Марта не сразу ответила. Она сидела неподвижно, глядя на стену, и её профиль в свете лампы казался острым, почти взрослым.

– Я знаю, – сказала она наконец. – Но…

Она повернулась, посмотрела на мать.

– Ты меня любишь так же, как раньше?

Вопрос повис в воздухе – простой, детский, невыносимый.

Лена открыла рот, чтобы ответить.

И замолчала.

Она думала о красном цвете, который больше не могла видеть. О задержке, с которой приходили эмоции. О Томаше, чей образ в её памяти был слишком ярким, слишком идеальным. О согласованиях, которые меняли её по капле, по нейрону, по константе.

Она думала о любви – о том, что это слово значило раньше, и что оно значит теперь, и есть ли разница.

Она думала о Марте – о девочке, которую родила, вырастила, которую знала лучше, чем кого-либо в мире. О том, что чувствовала, глядя на неё. О том, что должна была чувствовать.

Марта смотрела на неё, ждала ответа.

Лена молчала.

Секунда. Две. Пять.

Слишком долго.

Марта отвела взгляд. Её лицо не изменилось – осталось спокойным, серьёзным, взрослым не по годам. Но что-то в её глазах погасло. Или Лене показалось.

– Спокойной ночи, мам, – сказала Марта тихо.

Лена хотела сказать что-то – объяснить, извиниться, найти правильные слова. Но слова не приходили.

– Спокойной ночи, – сказала она наконец и встала с кровати.

Она вышла из комнаты, закрыла дверь. Постояла в коридоре, глядя на полоску света под дверью.

Потом пошла к себе, легла на кровать, не раздеваясь, и долго смотрела в потолок.

Ты меня любишь так же, как раньше?

Она не знала ответа.

Она не была уверена, что ответ существует.

За окном над Рейкьявиком висела ночь – беззвёздная, облачная, чёрная. Где-то далеко, на краю Солнечной системы, Мерцание расширялось, поглощая пространство, время, определённость.

Лена лежала в темноте и чувствовала – с задержкой, как всегда, – как что-то важное ускользает из её рук.

Глава 4. Зал Согласования

Челнок к Залу Согласования отправлялся с орбитальной станции «Порог» – последнего форпоста стабильной физики перед границей Мерцания. Лена прибыла туда на рассвете по рейкьявикскому времени, хотя понятие «рассвет» на орбите Земли было условностью: солнце здесь вставало каждые девяносто минут.

Станция «Порог» была построена после Первого Прорыва – спешно, функционально, без претензий на эстетику. Модули из серого композита, стыковочные узлы, антенны связи. Постоянный персонал – около двухсот человек: техники, пилоты, учёные, дипломаты. Все – с усиленными мнемоническими протезами и адаптивными имплантами. Все – готовые к тому, что реальность в любой момент может измениться.

Лена прошла через шлюз в зону ожидания – небольшой отсек с панорамным окном, выходящим на звёзды. Земля отсюда была видна как голубоватый полумесяц на краю поля зрения; Юпитер – далёкой точкой среди созвездий. Между ними – ничего, кроме пустоты и невидимого фронта Мерцания, который приближался с каждым годом.

В отсеке уже ждали остальные члены делегации. Советник Паркер – высокий, седой, с лицом профессионального дипломата – кивнул Лене и вернулся к изучению документов на планшете. Доктор Чэнь, специалист по квантовой термодинамике, нервно постукивала пальцами по подлокотнику кресла. Капитан Ривера, глава службы безопасности, стоял у окна, заложив руки за спину.

Четверо. Стандартный состав для раунда согласований. Лена – ведущий переговорщик. Паркер – политическое прикрытие. Чэнь – научная экспертиза. Ривера – на случай, если что-то пойдёт не так.

Что-то всегда шло не так. Вопрос был только – насколько.

– Доктор Ворт, – Паркер поднял голову от планшета. – Вы видели предварительные данные?

– Видела.

– И что думаете?

Лена села в кресло рядом с Чэнь. Её тело ещё не привыкло к микрогравитации станции – лёгкое головокружение, ощущение, что пол под ногами не совсем твёрдый. Стандартные симптомы. Через час пройдёт.

– Думаю, что они серьёзны, – сказала она. – Запрос Полного Слияния – не блеф. Они готовы обсуждать.

– Обсуждать – не значит соглашаться.

– Верно. Но сам факт, что они вынесли это на повестку… – Лена помолчала. – Раньше они избегали темы. Говорили, что время не пришло. Что-то изменилось.

– Что именно?

– Не знаю. Возможно, узнаем сегодня.

Чэнь перестала постукивать пальцами.

– Основная тема сегодняшнего раунда – постоянная Планка, – сказала она. – Они хотят изменить её на ноль целых семь процента.

– Я в курсе.

– Вы понимаете, что это значит? – Чэнь повернулась к ней, и в её глазах была тревога. – Квантовые компьютеры перестанут работать. Вся криптография – под вопросом. Связь, навигация, медицинское оборудование… Мы откатимся на столетие.

– Я понимаю.

– И вы собираетесь соглашаться?

– Я собираюсь вести переговоры. – Лена посмотрела на неё прямо. – Это разные вещи.

Чэнь хотела что-то сказать, но в этот момент загорелся индикатор готовности. Челнок был подан.

Путь до Зала Согласования занял шесть часов. Челнок – небольшой корабль с экипажем из двух пилотов – двигался по траектории, рассчитанной с учётом текущей конфигурации Мерцания. Прямой маршрут был невозможен: зона нестабильности выпячивалась в сторону Юпитера неравномерными лепестками, и любой корабль, попавший внутрь без надлежащей подготовки, рисковал не вернуться.

Лена провела большую часть полёта в своей каюте – крошечном отсеке с койкой и рабочим столом. Она перечитывала документы, готовилась к переговорам, пыталась не думать о Марте.

Не получалось.

Ты меня любишь так же, как раньше?

Вопрос висел в её голове, как шумовое событие – мерцание на периферии сознания, которое невозможно игнорировать. Она не ответила. Молчала слишком долго. И Марта… что-то в глазах Марты погасло.

Лена потёрла имплант на запястье. Тёплый металл под пальцами. Связь с дочерью – буквальная, физическая. Один нейронный каскад – и всё закончится.

Она никогда не активирует его. Никогда.

Но она его носит. Восемь лет. И не пытается избавиться.

Что это говорит о ней?

За иллюминатором – звёзды. Юпитер – уже не точка, а диск, полосатый, огромный. Где-то там, за его орбитой, в точке, которую нельзя было увидеть невооружённым глазом, находился Зал Согласования – единственное место во Вселенной, где два консенсуса сосуществовали намеренно.

Лена закрыла глаза и попыталась заснуть. Не получилось.

Зал Согласования не был зданием в обычном смысле. Он был пространством – областью, где человеческая и конвергентная физики накладывались друг на друга, удерживаемые в хрупком равновесии сетью якорей-стабилизаторов. Снаружи он выглядел как сфера – идеальная, зеркальная, диаметром около километра. Внутри…

Внутри он выглядел по-разному для каждого наблюдателя.

Лена вошла через шлюз – стандартную процедуру адаптации, занявшую двадцать минут. Давление, температура, состав атмосферы – всё это настраивалось индивидуально, пока тело не принимало условия Зала как терпимые. Не комфортные – терпимые. Комфорт в Зале был невозможен по определению.

Когда шлюз открылся, Лена шагнула внутрь – и мир изменился.

Она стояла в центре сферического пространства. Стены – если это можно было назвать стенами – были покрыты узорами, которые двигались, перетекали друг в друга, меняли цвет и форму. Не хаотично – ритмично, как дыхание. Пол под ногами казался твёрдым, но Лена знала, что это иллюзия: в Зале не было пола в обычном смысле, только согласованное восприятие того, что должно быть внизу.

Гравитация здесь была странной – не отсутствующей, но направленной к центру сферы, так что «вниз» всегда было под ногами, куда бы ты ни повернулся. Первые переговорщики страдали от дезориентации; Лена давно привыкла.

Остальные члены делегации вошли следом – Паркер, Чэнь, Ривера. Каждый видел Зал немного иначе; Лена знала это из отчётов. Для Паркера стены были серыми, нейтральными. Для Чэнь – пульсировали математическими уравнениями. Для Риверы – оставались непрозрачными, как броня.

Для Лены они были живыми. Не в метафорическом смысле – буквально. Она воспринимала их как организм, как кожу существа, внутри которого они находились. Это восприятие появилось после третьего согласования и с тех пор не исчезало.