Мерцание

Она взяла одно яблоко – Лена видела его как серое, с проблесками чего-то тёмного – и повертела в руках.

– Справа – сладкий, – девочка ткнула пальцем в одну сторону. – Слева – кислый. – Ткнула в другую. – Сверху – вообще не фрукт.

– Не фрукт?

– Не фрукт. – Девочка пожала плечами. – Не знаю, что это. Никто не знает. Но есть можно. Вроде бы.

Лена смотрела на яблоко. Оно мерцало в руках девочки, меняя оттенки – для неё, серые; для тех, кто видел красный, наверное, всю палитру от алого до бордового.

– Сколько? – спросила она.

– Пять кредитов. Или два, если у вас есть батарейка.

– Нет батарейки.

– Тогда пять.

Лена достала деньги – физические, бумажные, единственная валюта, которой доверяли на Рынке. Протянула девочке. Взяла яблоко.

Оно было холодным в её руке. Холоднее, чем должно быть. И текстура… странная. Не совсем гладкая, не совсем шершавая. Что-то между.

– Осторожнее с верхом, – предупредила девочка. – Там бывает… непредсказуемо.

Лена кивнула. Она поднесла яблоко к лицу, посмотрела на него, пытаясь увидеть хоть намёк на красный. Ничего. Серое, с тёмными пятнами, мерцающее.

Она откусила – сбоку, там, где «сладкий».

Вкус ударил её как волна.

Не сладкий. Нет, сладкий тоже, но не только. Вкус был… невозможным. Одновременно знакомым и чужим. Как будто язык помнил что-то, что мозг забыл. Как будто вкусовые рецепторы получали сигнал, который не могли правильно интерпретировать.

Яблоко. Яблоко из детства, из сада бабушки, из времени до контакта. И одновременно – что-то другое. Что-то, чего она никогда не пробовала, не могла попробовать, потому что это не существовало в её физике.

Лена проглотила. Откусила ещё раз.

Второй укус был с другой стороны – «кислый». Вкус изменился: теперь – терпкий, почти горький, с послевкусием, которое напоминало… что? Она не могла подобрать слово. Не было слова для этого вкуса.

– Хорошее яблоко? – спросила девочка.

Лена не ответила. Она смотрела на фрукт в своей руке – на его мерцающую поверхность, на место укуса, где мякоть была… тоже серой. Или не совсем серой. Что-то было там, на границе восприятия. Цвет, которого она не видела, но который всё ещё существовал.

Красный.

Она откусила сверху – туда, где «вообще не фрукт».

Вкуса не было.

Нет, не так. Вкус был – но не вкус еды. Вкус… информации. Как будто её язык прочитал что-то, что не предназначалось для чтения языком. Как будто она попробовала на вкус идею, или воспоминание, или уравнение.

Лена выплюнула кусок. Закашлялась.

– Я предупреждала, – сказала девочка философски. – Верх – он такой. Непредсказуемый.

Лена вытерла рот тыльной стороной ладони. Яблоко в её руке продолжало мерцать – равнодушное, чужое, невозможное.

– Откуда они берутся? – спросила она.

– Из сада, – девочка махнула рукой куда-то в сторону. – На границе. Там есть место, где деревья растут… странно. Наполовину здесь, наполовину там. Яблоки вырастают между. Папа говорит, это единственное, что ещё можно продавать. Всё остальное – или слишком нестабильно, или Совет забирает для «исследований». – Она произнесла последнее слово с интонацией, которая ясно показывала, что она думает об исследованиях.

Лена посмотрела на яблоко ещё раз. Потом убрала его в карман. Не знала, зачем – просто не могла выбросить.

– Спасибо, – сказала она девочке.

– Заходите ещё, – ответила та и отвернулась к следующему покупателю.

Она почувствовала его присутствие раньше, чем увидела.

Не энтропийный шум – что-то другое. Ощущение взгляда на спине. Тяжёлого, внимательного, знающего.

Лена обернулась.

Кай Арнольд стоял в нескольких метрах от неё – высокий, седой, с лицом, которое было бы красивым, если бы не жёсткость в чертах. Он был одет просто: тёмная куртка, практичные брюки, ботинки с толстой подошвой. Ничего, что выдавало бы лидера движения, способного в любой момент обрушить хрупкое равновесие между человечеством и Конвергентами.

– Лена, – сказал он. Голос был тихим, почти мягким. – Рад тебя видеть.

– Кай. – Она не двинулась с места. – Это не совпадение.

– Конечно, нет. Я следил за твоим перемещением с момента, как ты покинула Землю. – Он чуть улыбнулся. – Не лично, разумеется. Но у меня есть… источники.

– Зачем?

– Поговорить. – Он сделал шаг к ней. – У нас есть о чём.

Лена оглянулась. Коридор был пустым – никого, кроме них. Даже торговцы куда-то делись. Случайность? Или Кай подготовился?

– Я не хочу разговаривать с тобой, – сказала она.

– Знаю. – Он сделал ещё шаг. – Но ты должна. Посмотри на это.

Он достал из кармана небольшой планшет – старую модель, без адаптивных систем – и протянул ей. На экране – график. Экспоненциальная кривая, стремящаяся вверх.

– Что это? – спросила Лена, хотя уже знала ответ.

– Скорость расширения Мерцания. – Кай ткнул пальцем в точку на графике. – Это – позавчера. До твоего согласования. А это, – он указал на следующую точку, – сегодня утром.

Разница была очевидной. Скачок – резкий, значительный.

– Семь процентов, – сказал Кай. – За два дня. После одного согласования. Одного, Лена. – Он убрал планшет. – Каждый раз, когда ты садишься за стол переговоров, ты ускоряешь конец. Твой протокол – не лекарство. Это медленный яд.

– Я знаю, – сказала Лена.

Кай моргнул – удивлённо, впервые за весь разговор.

– Знаешь?

– Я видела модели. Я строила некоторые из них сама. – Лена смотрела на него прямо, не отводя взгляда. – Да, согласования ускоряют Мерцание. Каждый компромисс – энтропийный выброс, который питает нестабильность. Это парадокс, который мы не можем разрешить.

– Можете. – Кай шагнул ближе. – Прекратить переговоры. Разорвать контакт. Дать Мерцанию замедлиться.

– Оно не замедлится. – Лена покачала головой. – Фоновый дрейф. Само знание о Конвергентах генерирует энтропию. Нельзя «развидеть» чужую физику, Кай. Контакт уже произошёл. Мы не можем отступить.

– Но можем выиграть время. – Его голос стал жёстче. – Смотри на арифметику, Лена. При текущей частоте согласований – Земля через восемьдесят, может, сто двадцать лет. При прекращении переговоров – пятьсот. Семьсот. Это разница. Это – поколения.

– Поколения чего? – Лена почувствовала – с задержкой – нарастающую злость. – Поколения в мире, где энтропийный шум нарастает каждый год? Где технологии деградируют, где реальность мерцает, где люди привыкают к тому, что законы природы – не законы?

– Поколения людей, – отрезал Кай. – Людей, Лена. Не слоёв в чужом хоре. Не голосов, кричащих изнутри того, что нас поглотило. Людей.

Они стояли друг напротив друга – двое усталых, измотанных, несогласных. За стеной что-то мерцнуло; тень от лампы на мгновение упала в противоположную сторону. Ни Лена, ни Кай не обратили внимания.

– Ты слышала Тень-27, – сказал Кай тихо. – Я знаю. У меня есть записи с переговоров. Не спрашивай откуда.

Лена не спросила. Конечно, у него были источники. Конечно, он знал.

– Она сказала, что слияние – убийство, – продолжал Кай. – Что они – доказательство. Что поглощённые цивилизации кричат изнутри хора. – Он наклонился к ней. – Ты веришь ей?

– Я не знаю, чему верить.

– Тогда поверь арифметике. – Он достал планшет снова, показал другой график. – Скорость расширения при текущих согласованиях. Скорость при прекращении. Разница – в пять раз. Пять, Лена. Это не идеология. Это математика.

Лена смотрела на график. Кривые были чёткими, убедительными. Одна – стремительно взлетала вверх. Другая – росла медленнее, почти линейно.

Кай был прав.

В частностях – он был абсолютно прав. Согласования ускоряли конец. Прекращение – замедлило бы. Арифметика была безжалостной.

Но.

– Изоляция не спасёт, – сказала она. – Даже если мы прекратим переговоры. Даже если убьём всех якорей. Мерцание продолжит расти. Медленнее – но продолжит. И через пятьсот лет, или семьсот, или тысячу – оно поглотит Землю. Ты не спасаешь человечество, Кай. Ты покупаешь ему время умирать медленно.

– Медленная смерть – всё равно смерть, – согласился Кай. – Но медленная человеческая смерть лучше, чем быстрая нечеловеческая трансформация. – Он убрал планшет. – Мы останемся собой. До конца. Это – единственное, что я могу предложить.

Лена молчала. Она думала о Марте – о двенадцатилетней девочке с динозаврами на стенах и серьёзным взглядом. О вопросе, который повис в воздухе между ними: «Ты меня любишь так же, как раньше?»

О будущем, в котором Марта вырастет – если вырастет – в мире, где реальность мерцает, где ничто не стабильно, где человечество медленно угасает под нарастающим шумом.

Или о будущем, в котором Марты не будет – потому что кто-то решит, что лучше убить её сейчас, чем позволить ей определить параметры слияния.

– Ты пришёл говорить не только об арифметике, – сказала она.

Кай чуть улыбнулся – той улыбкой, которая не достигала глаз.

– Нет. – Он сделал последний шаг к ней. Теперь они стояли достаточно близко, чтобы говорить шёпотом. – Ты знаешь, что Совет хочет использовать Марту. Ты знаешь, что Конвергенты хотят Марту. Она – единственный якорь, достаточно сильный для Полного Слияния. Без неё – ничего не получится.

– Я знаю.

– Тогда ты знаешь, что у тебя есть выбор. – Кай посмотрел на её левое запястье. На серебристую линию импланта. – Ты носишь его восемь лет. Я дал его тебе, когда ты ещё верила в изоляцию. Когда ещё думала, что можно отступить.

– Я больше не верю.

– Но ты не избавилась от него.

Лена молчала. Имплант был тёплым под рукавом – или ей казалось.

– Единственный способ защитить её, – сказал Кай медленно, раздельно, – это убрать из уравнения. Без сильнейшего якоря – слияние невозможно. Мерцание замедлится. У человечества будут столетия. И Марта… – он помолчал, – …Марта не станет инструментом. Ни Совета. Ни Конвергентов. Ничьим.

– Ты предлагаешь мне убить собственную дочь.

– Я предлагаю тебе защитить её. – Кай не отвёл взгляда. – Это не убийство, Лена. Это милосердие. Лучше – быстрая, безболезненная смерть, чем… – он не договорил.

– Чем что?

– Чем стать аксиомой. Чем раствориться в новой физике. Чем перестать быть собой – и не умереть при этом. – Его голос стал тише. – Я читал о резонаторах. О тех, кто определял параметры предыдущих слияний. Некоторые выживали – если это можно назвать выживанием. Становились частью новых законов. Буквально. Постоянная такая-то – это не число, это чьё-то сознание, вплетённое в ткань реальности. Ты хочешь этого для Марты?

Лена не ответила.

Она думала о Томаше – о его «личном проекте», о зашифрованных файлах, о возможности, что Марта была запланирована. Инструмент с самого начала. Не дочь – шаг в уравнении.

Если это правда – имеет ли значение, кто её использует? Совет, Конвергенты, Томаш из прошлого?

Если это неправда – имеет ли право Лена решать за неё?

– Я не активирую имплант, – сказала она наконец.

Кай кивнул – медленно, без удивления.

– Я знаю. Пока – не активируешь. – Он отступил на шаг. – Но ты его носишь. Восемь лет. Каждый день – решение не активировать. Каждый день – это решение стоит дороже. – Он развернулся, собираясь уходить. – Подумай над арифметикой, Лена. Не над моими словами – над числами. Числа не лгут.

– Кай, – окликнула она его.

Он остановился, обернулся.

– Почему ты делаешь это? – спросила она. – Не идеология, не арифметика. Почему ты – лично?

Кай молчал несколько секунд. Его лицо изменилось – жёсткость ушла, осталась только усталость. Глубокая, старая усталость.

– Я был на Янусе, – сказал он тихо. – После Первого Прорыва. Не сразу – через несколько месяцев, когда зона стабилизировалась достаточно для исследований. Я видел… – он замолчал. – Я видел, что осталось от станции. От людей. Зона отсутствия – это не пустота, Лена. Это хуже. Это место, где реальность решила не существовать. И люди там… они не умерли. Они перестали быть. Никаких тел, никаких следов. Просто – ничего. Как будто их никогда не было.

Лена думала о Томаше. О его теле, которое не нашли. О зоне отсутствия, которая поглотила станцию «Янус-3».

– Я не хочу, чтобы это случилось с Землёй, – продолжал Кай. – Не хочу, чтобы семь миллиардов человек перестали быть. Или – хуже – стали слоем в чужом хоре, голосом, кричащим изнутри того, что нас поглотило. – Он посмотрел на неё. – Я не фанатик, Лена. Я рационалист. И рационализм говорит: лучше умереть людьми, чем жить… чем-то другим.

Он ушёл, не дожидаясь ответа. Его шаги затихли в глубине коридора.

Лена стояла одна посреди Рынка Зоны, и вокруг неё мерцал мир.

Она провела на Рынке ещё час – бесцельно бродя по коридорам, глядя на товары и людей, впитывая атмосферу. Шум был везде: предметы дрожали, свет мерцал, тени падали не туда.

Возле одной из лавок она остановилась – не потому, что хотела что-то купить, а потому, что заметила свою тень.

Тень лежала на стене – обычная, тёмная, повторяющая контур её тела. А потом – на секунду, меньше секунды – она упала в противоположную сторону. Как будто источник света переместился на сто восемьдесят градусов. Как будто физика забыла, в какую сторону должна падать тень.

Лена моргнула. Тень вернулась на место.

– А, это, – голос рядом. Торговец – пожилой мужчина с седой бородой – смотрел на неё с выражением усталого равнодушия. – Тени. С прошлого месяца началось. Раньше только предметы мерцали, теперь – и тени.

– Это новое?

– Для вас, может, новое. Для нас – уже привычка. – Торговец пожал плечами. – Говорят, скоро начнут мерцать звуки.

– Звуки?

– Ну да. Скажешь слово – а оно прозвучит не так. Или не тогда. Или вообще другое слово. – Он хмыкнул. – Представляете, какой бардак будет на торговле?

Лена не представляла. Она смотрела на свою тень – нормальную сейчас, падающую туда, куда положено – и думала о том, что Кай сказал.

Арифметика. Числа не лгут.

Но числа не говорили ей, как жить с этим знанием. Как смотреть в глаза дочери, зная, что носишь имплант, способный её убить. Как вести переговоры, зная, что каждое согласование приближает конец. Как любить – или не любить – в мире, где даже тени не уверены, куда им падать.

Она вышла с Рынка через тот же шлюз, через который вошла. Охранник с татуировкой кивнул ей, не сказав ни слова.

Челнок ждал в доке – маленький, потрёпанный, с логотипом Совета на борту. Лена поднялась на борт, села в кресло пилота, запустила двигатели.

Рынок Зоны остался позади – мерцающая точка на границе Мерцания, полная людей, которые научились жить в невозможном.

Лена летела домой.

Имплант на её запястье пульсировал – едва заметно, ритмично, как второе сердце.

Или ей казалось.

Часть II: Суперпозиция

Глава 6. Археология себя

Встреча была неофициальной – без протокола, без делегации, без записи. Лена запросила её через закрытый канал, который использовался для экстренных коммуникаций между ведущими переговорщиками. Эхо-Семнадцать согласился через четырнадцать минут – почти мгновенно по меркам Конвергентов, чьи внутренние совещания могли длиться циклами.

Зал Согласования был пуст – ни делегатов, ни охраны, ни наблюдателей. Только Лена и геометрическая структура, которая называла себя Эхо-Семнадцать. Сфера вокруг них дышала – стены пульсировали мягким светом, меняя оттенки от голубого к фиолетовому и обратно. В отсутствие других людей Зал казался интимным, почти уютным. Как будто само пространство подстраивалось под характер разговора.

– Ты хотела говорить, – сказал Эхо. Его грани медленно вращались, отбрасывая на стены узоры, похожие на письмена. – Не о постоянных. Не о протоколах.

– Нет. – Лена стояла в центре сферы, глядя на него снизу вверх. Или сбоку. Или изнутри – она никогда не была уверена, как правильно описать их взаимное расположение. – Я хочу знать о слияниях. О прошлых. О том, как это было.

Эхо замер – та неподвижность, которая у Конвергентов означала что-то вроде удивления.

– Зачем?

– Потому что я веду переговоры о будущем, не понимая прошлого. Потому что Совет хочет использовать мою дочь, и я не знаю, что это значит – быть точкой кристаллизации. Потому что Тень-27 сказала, что слияние – убийство, и я не знаю, верить ли ей.

– Много причин.

– Да.

– Какая – настоящая?

Лена помолчала. Она думала о Марте, о вопросе, который остался без ответа. О красном цвете, который исчез из её восприятия. О задержке, с которой приходили эмоции.

– Я хочу понять, что я теряю, – сказала она наконец. – При каждом согласовании. Что теряю я – и что теряете вы. И есть ли… – она запнулась, – …есть ли способ не потерять.

Эхо-Семнадцать молчал долго. Его грани перестроились, образовав конфигурацию, которую Лена видела впервые – сложную, почти органическую, как цветок из стекла и света.

– Способа нет, – сказал он. – Потеря – часть процесса. Как смерть – часть жизни. Но… – пауза, – …понимание возможно. Не полное. Перевод всегда теряет. Но ближе к полному, чем ты сейчас.