Мерцание

Эдуард Сероусов

Мерцание

Часть I: Наблюдение

Глава 1. Закат без красного

Закат над Рейкьявиком был полосатым – жёлтый, оранжевый, чёрный. Между оранжевым и чёрным зияла пустота, провал в спектре, который Лена Ворт давно перестала пытаться заполнить воображением.

Она стояла на крыше Института Консенсологии, опершись о бетонный парапет, и смотрела, как солнце тонет в Атлантике. Ветер с океана пах солью и чем-то металлическим – адаптивные фильтры на крыше Института работали на пределе, пытаясь стабилизировать локальную атмосферу. Где-то внизу, в городе, наверняка пахло иначе. Возможно, лучше. Возможно, хуже. Лена не спускалась в город уже третью неделю.

Диктофон в кармане был тёплым от её тела. Она достала его, повертела в пальцах – старая модель, механическая, не зависящая от квантовых констант. Такие теперь стоили дороже нейроимплантов.

– День восемьсот сорок седьмой после Первого Согласования, – произнесла она ровным голосом. – Личный журнал доктора Лены Ворт, ведущего консенсолога при Совете Согласований. Время: девятнадцать часов двенадцать минут по местному. Закат. Спектр: жёлтый, оранжевый, чёрный.

Она помолчала, глядя на горизонт.

– Красного нет.

Фраза звучала как медицинский диагноз. Впрочем, это и был диагноз – только не её личный, а диагноз новой реальности, в которой она существовала последние два года и три месяца. Восемьсот сорок семь дней с тех пор, как первое согласование отняло у неё способность видеть один из базовых цветов спектра.

Не «разучилась видеть». Термин был неточным, и Лена ненавидела неточные термины. Её сетчатка функционировала нормально – колбочки L-типа регистрировали длины волн от 620 до 740 нанометров, как и положено. Сигнал поступал в зрительную кору. Нейроны возбуждались по стандартным паттернам. Но где-то между сетчаткой и осознанием, в той серой зоне, где физика переходила в восприятие, красный переставал существовать. Её консенсус с реальностью сдвинулся на один цвет в сторону чужого спектра.

Лена выключила диктофон и убрала его в карман. Пальцы привычно нащупали тонкую серебристую линию на левом запястье – имплант. Она потёрла его, не осознавая жеста, и только через несколько секунд заметила, что делает. Руки всегда выдавали её раньше, чем разум успевал отследить.

Солнце коснулось воды. Океан вспыхнул – жёлтым, оранжевым, чёрным – и Лена подумала о Марте.

О том, что Марта порезала палец сегодня утром – неловко, открывая консервную банку с маркировкой «Физика-1.0 / Совместимость: до 1.7 вкл.» – и кровь была… Лена не знала, какого цвета была кровь её дочери. Видела тёмную жидкость, почти коричневую на её изменённый взгляд, вязкую, пахнущую железом. Знала, что это красный. Не могла его увидеть.

Марта тогда посмотрела на неё – серьёзно, внимательно, этим своим взглядом двенадцатилетней, которая понимает слишком много – и ничего не сказала. Просто сунула палец под воду и заклеила пластырем.

Лена стояла рядом и думала: я должна что-то почувствовать. Тревогу. Нежность. Желание защитить. Что-то.

Она почувствовала – но с задержкой в несколько секунд, как будто эмоция пришла по длинному кабелю из какой-то далёкой точки её сознания. Сначала – холодная фиксация факта: дочь поранилась. Потом – расчёт: порез неглубокий, обработка не требуется, риск инфекции минимален. И только потом, когда Марта уже заклеивала палец, – волна чего-то тёплого, похожего на заботу. Или на память о заботе. Или на привычку заботиться.

Лена не знала, какой из этих вариантов верен. Она перестала быть уверенной в собственных эмоциях примерно тогда же, когда перестала видеть красный.

Связь не была доказанной. Корреляция – не каузация, она повторяла это студентам тридцать лет. Потеря цвета и изменение эмоционального отклика могли быть независимыми последствиями Первого Согласования, затронувшими разные нейронные системы. Или могли быть связаны: цвет и эмоция переплетены в человеческом восприятии глубже, чем показывают стандартные модели. Или – и эта мысль была хуже всего – изменилась не способность чувствовать, а способность осознавать чувства. Эмоции остались прежними, но Лена разучилась их читать в себе, как разучилась читать красный в спектре.

Она снова потёрла имплант. Серебристая линия была чуть теплее окружающей кожи – собственная термодинамика, не зависящая от внешних условий. Имплант работал всегда. Даже когда Лена о нём не думала. Особенно тогда.

Парный имплант был в Марте. Марта о нём не знала.

Солнце зашло. Небо над Рейкьявиком потемнело, и в чёрном провале между оранжевым и наступающей ночью Лена на мгновение увидела – или ей показалось, что увидела – проблеск чего-то. Не красного. Ничего, похожего на красный. Скорее – намёк на присутствие цвета, который должен был там быть. Фантомное зрение, как фантомная боль ампутанта. Мозг генерировал красный, которого не существовало, пытаясь заполнить пустоту в спектре.

Лена моргнула, и проблеск исчез.

Она развернулась и пошла к лестнице, ведущей вниз, в здание Института. Ветер толкнул её в спину, как будто торопил. Или предупреждал.

Институт Консенсологии занимал бывшее здание университета – массивное, из серого базальта, с узкими окнами и плоской крышей, построенное ещё в двадцатом веке, когда архитекторы не думали об адаптивных материалах и стабилизации локальной физики. Теперь здание было опутано паутиной внешних модулей – антенны консенсометров, фильтры атмосферного давления, буферные генераторы для критических систем. Издалека оно напоминало старое дерево, обросшее технологическими лишайниками.

Лена спустилась по внутренней лестнице на третий этаж, где располагался её кабинет. Коридор был пуст – большинство сотрудников уже разошлись. Институт работал в три смены, но вечерняя была самой малочисленной. Основные переговоры велись по времени, синхронизированному с Конвергентами, а их циклы активности не совпадали с человеческими сутками.

Её кабинет был небольшим – стол, два кресла, стена визуализации, шкаф с физическими носителями данных. На столе – стопка распечаток (бумага, не экран – экраны сбоили всё чаще), консенсометр размером с ладонь, фотография в рамке.

На фотографии были трое: Лена – молодая, ещё без седины в волосах, – Томаш и Марта. Марте на снимке было два года. Она сидела на руках у отца и серьёзно смотрела в камеру, как будто уже тогда знала что-то важное.

Это была последняя их совместная фотография. Через три недели после неё Томаш погиб в Первом Прорыве.

Лена остановилась у стола, глядя на снимок. Лицо Томаша было чётким, детальным – высокие скулы, тёмные глаза, улыбка, которая всегда казалась немного хитрой. Она помнила эту улыбку. Помнила, как он смеялся. Помнила запах его кожи после душа, и то, как он хмурился, когда читал научные статьи, и то, как держал Марту – уверенно, но осторожно, как держат что-то невероятно ценное.

Она помнила всё это ярко, отчётливо, слишком отчётливо для воспоминаний тридцатилетней давности. И это беспокоило её больше, чем потеря красного.

Человеческая память не работает как запись. Она реконструируется при каждом воспроизведении, дополняется, искажается, полируется временем. Воспоминания о Томаше должны были потускнеть, смазаться, превратиться в набор ключевых образов и эмоций без деталей. Вместо этого – Лена словно смотрела на него вчера. Каждая морщинка. Каждый волосок.

Возможно, это было нормально. Травматические воспоминания фиксируются иначе, нейробиология это подтверждает.

Возможно, это были не воспоминания вовсе, а реконструкция – мозг создавал образ Томаша заново каждый раз, когда она о нём думала, и добавлял детали, которых не было в оригинале.

Возможно – и эта мысль заставляла её просыпаться в три часа ночи, – согласования изменили саму механику памяти. Физика эмоционального воспоминания сдвинулась, и Томаш в её голове стал ярче, чем был живой Томаш. Идеализированный. Совершенный. Мёртвый муж без недостатков.

Консенсус горя, подумала она, глядя на фотографию. Договорённость между мной и моей болью о том, каким он был.

Она отвела взгляд.

На распечатках лежал её ежедневник – тонкая тетрадь в кожаной обложке, ещё один артефакт доцифровой эпохи. Лена открыла её на сегодняшней дате и пробежала глазами список:

07:00 – подъём, дыхательные упражнения 07:30 – завтрак с М., проверить совместимость продуктов 08:15 – М. в школу 09:00 – Институт, совещание по протоколу 7.3 12:00 – анализ данных предыдущего согласования 15:00 – консультация с Юн (дистанционно) 18:00 – личное время, крыша 19:30 – вернуться домой

Она посмотрела на часы. Девятнадцать двадцать две. Пора.

Лена собрала распечатки в папку, сунула в сумку, погасила свет в кабинете и вышла в коридор. Лифт не работал – очередной сбой адаптивной электроники, – и она спустилась по лестнице на первый этаж, где дежурил охранник.

– Доктор Ворт, – охранник кивнул ей. Молодой, не старше тридцати. Она не помнила его имени. – Вы сегодня рано.

– Да, – ответила она, не замедляя шага. – Дочь дома одна.

– А, – сказал охранник и больше ничего не добавил.

Он знал, кто такая Марта Ворт. Все в Институте знали. Дочь ведущего консенсолога, сильнейший из известных якорей, девочка, чьё присутствие стабилизировало физику в радиусе почти пяти километров. Стратегический ресурс. Объект постоянного мониторинга. Ребёнок.

Лена вышла на улицу.

Рейкьявик в 2089 году был странным городом. Старые здания – каменные, бетонные, построенные до контакта – соседствовали с новыми модулями, похожими на опухоли из металла и композитных материалов. Улицы были чистыми, но пустоватыми: многие жители перебрались ближе к экватору, где энтропийный шум был ниже, или в закрытые анклавы с постоянной якорной стабилизацией. Те, кто остался, привыкли к странностям.

Лена шла по Лаугавегур – главной улице центра – и машинально отмечала признаки изменившегося мира. Вывеска продуктового магазина: «СВЕЖИЕ ОВОЩИ – ФИЗИКА-1.0 / ГАРАНТИЯ СТАБИЛЬНОСТИ». Рекламный экран на стене дома, мерцающий статикой, – адаптивная электроника пыталась перенастроиться под текущие константы. Группа подростков на углу, один из которых носил футболку с надписью «МЕРЦАНИЕ – ЭТО ЖИЗНЬ» и стилизованным изображением волны вероятности.

Дети Согласования, подумала Лена. Поколение, для которого нестабильная физика – норма.

Она вспомнила разговор с Мартой на прошлой неделе. Марта рассказывала о школе, о том, как одноклассники называют её «плотной» – на их сленге это значило «стабильный, негибкий, неинтересный». Марта говорила об этом ровным голосом, без жалобы, просто констатируя факт. Лена не знала, что ответить. Она не понимала этот мир изнутри, как понимала его Марта. Для Лены он был утратой, деградацией, медленной катастрофой. Для Марты – единственной известной реальностью.

Может быть, поэтому Марта адаптировалась лучше. Может быть, поэтому она была сильнейшим якорем – не несмотря на свой возраст, а благодаря ему. Её нейронная сеть сформировалась в условиях нестабильности и научилась стабилизировать мир не вопреки хаосу, а из хаоса.

Лена завернула на улицу Фрикиркювегур. До дома оставалось десять минут пешком.

Ей нравилось ходить пешком. Это было одним из немногих действий, которые оставались неизменными в меняющемся мире. Левая нога, правая нога. Гравитация – пока – работала как положено. Мышцы – пока – подчинялись сигналам нервной системы. Мостовая – пока – была твёрдой.

Пока.

Энтропийный шум в Рейкьявике был выше среднего по Земле. Близость к геологическому разлому, концентрация оборудования для согласований, или просто статистическая флуктуация – никто не знал наверняка. Каждый день сеть мониторинга фиксировала больше двухсот шумовых событий по всей планете, и значительная часть приходилась на Исландию.

Лена научилась не обращать на них внимания. Мерцание предмета на периферии зрения. Секунда, когда тень падает не в ту сторону. Мгновенная тошнота, когда вестибулярный аппарат регистрирует микросдвиг гравитации. Это был фон, шум, помехи в сигнале реальности. Большинство людей списывали это на усталость, на воображение, на нервы. Учёные знали правду: каждое такое событие – эхо согласований, рябь на поверхности консенсуса, предвестник.

В 2085 году было двенадцать шумовых событий в сутки по всей Земле. В 2089 – больше двухсот. Кривая была экспоненциальной.

Графики висели в каждом кабинете Совета Согласований. Лена знала их наизусть. Иногда они снились ей по ночам.

Она дошла до своего дома – трёхэтажного здания из тёмного камня с узкими окнами – и поднялась на второй этаж. Дверь открылась по биометрии. Из квартиры пахло чем-то съедобным – Марта готовила ужин.

– Мам? – голос дочери из кухни.

– Я дома, – отозвалась Лена, снимая куртку.

Она прошла в кухню. Марта стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Длинные тёмные волосы – она отказывалась их стричь, объясняя это тем, что «в них гравитация правильная», – были собраны в неаккуратный пучок. На пальце – тот самый пластырь с утра.

– Как рука? – спросила Лена.

– Нормально, – Марта не обернулась. – Ты опоздала на двенадцать минут.

– Застряла на крыше. Смотрела закат.

– Закат был жёлтый, оранжевый и чёрный, – сказала Марта ровным голосом. – Как всегда.

Лена не ответила. Она подошла к столу и села, глядя на спину дочери. Марта двигалась уверенно, экономно, без лишних жестов. Взрослая моторика в детском теле. Это тоже было одним из признаков сильной якорности – предельная координация, почти невозможная для двенадцатилетней.

– Что готовишь?

– Суп. Овощной. Всё из стабильных продуктов, не переживай.

– Я не переживаю.

Марта обернулась. Её глаза – серо-зелёные, как у Лены; янтарные вкрапления, которые когда-то были, исчезли вместе с красным из материнского восприятия – смотрели внимательно, изучающе.

– Ты всегда переживаешь, – сказала она. – Просто не сразу. С задержкой.

Лена почувствовала укол чего-то – стыда? раздражения? признательности? Она не была уверена.

– Ты заметила.

– Сложно не заметить. – Марта отвернулась к плите. – Раньше ты спрашивала, как прошёл мой день, сразу как входила. Теперь сначала спрашиваешь про руку. Потому что помнишь, что утром я порезалась. Логически.

– И что с твоим днём?

– Нормально. Школа. Адаптивная физика. Тригонометрия. Обед. Биология. Дом. Суп.

– Друзья?

Марта помолчала, помешивая суп.

– Дети Согласования не дружат с плотными, – сказала она наконец. – Это ты знаешь.

– Рин?

– Рин на Рынке Зоны. Он пишет иногда. Говорит, там шум усилился. Тени мерцают теперь.

– Тени?

– Падают не туда на секунду. Потом – обратно. Местные уже привыкли.

Лена кивнула, хотя Марта не видела этого. Она читала последние отчёты с границы Мерцания. Тени – новый симптом. Раньше мерцали только предметы. Теперь – их отсутствия.

– Суп готов, – сказала Марта и выключила плиту.

Они ели в молчании – не напряжённом, а привычном. Молчание было частью их совместной жизни, вплетённой в ткань повседневности так же, как совместные завтраки и расписания, как маркировка продуктов и адаптивные приборы. Марта не была болтливой – возможно, из-за якорности, возможно, просто по характеру. Лена тоже предпочитала тишину.

Иногда она задавалась вопросом, похожи ли они по-настоящему, или это просто конвергенция – два человека, живущие вместе слишком долго, подстраиваются друг под друга, стирают различия, создают совместный консенсус о том, как должна выглядеть их семья.

Суп был хорошим. Овощи – стабильные, с правильной маркировкой – имели тот вкус, который должны были иметь. Лена поймала себя на том, что проверяет каждую ложку, прежде чем проглотить: текстура правильная? температура ожидаемая? ощущение во рту соответствует норме?

Это тоже было одним из последствий. Недоверие к реальности. Паранойя, въевшаяся в подкорку.

После ужина Марта ушла в свою комнату – делать уроки. Лена осталась на кухне, моя посуду вручную. Адаптивная посудомоечная машина сломалась на прошлой неделе; вызвать мастера можно было, но Лена всё откладывала. Ручная работа успокаивала. Вода – горячая, мыльная, реальная – текла по пальцам, и мир на мгновение становился простым и понятным.

Она закончила с посудой, вытерла руки и взяла со стола стакан воды, чтобы отнести в комнату.

Стакан мерцнул.

Лена замерла. Её пальцы всё ещё сжимали гладкое стекло, но на долю секунды – меньше, чем удар сердца – стекло стало чем-то другим. Не изменило форму, не потеряло прозрачность, просто… перестало быть стеклом. Было чем-то, для чего у Лены не было слова. Потом – снова стекло.

Вода в стакане качнулась, хотя рука Лены была неподвижна.

Она поставила стакан на стол. Посмотрела на часы. Девятнадцать сорок семь. Достала телефон, открыла приложение сети мониторинга, ввела данные:

Шумовое событие #347 (локальное, подтверждённое) Время: 19:47:12 Тип: визуальное + тактильное + ? Объект: стакан (стекло, вода) Продолжительность: <0.5 сек Комментарий: субъективное ощущение «нестеклянности» стекла, невозможность категоризации

Она отправила отчёт и убрала телефон. Рутина. Каждый сотрудник Совета был обязан фиксировать лично наблюдаемые шумовые события. Данные собирались, анализировались, превращались в графики и прогнозы. Графики показывали экспоненту. Прогнозы – варианты катастрофы.

Марта не замечала таких событий. Рядом с ней они не происходили – её якорное поле стабилизировало реальность, выдавливало хаос за границу своего радиуса. Лена находилась сейчас в пределах этого радиуса – четыре целых семь десятых километра, самый большой из измеренных – но у краёв поля стабильность ослабевала. Кухня была примерно в двух километрах от комнаты Марты, если считать по прямой через перекрытия. На границе эффективности.

Лена взяла стакан снова. Стекло было стеклом. Вода была водой. Она сделала глоток и поставила стакан в раковину.

Мир шумел всё громче. Она – в числе немногих – слышала этот шум.

В комнате Марты горел свет – тёплый, жёлтый, от старой лампы накаливания. Лена постучала и заглянула внутрь.

Марта сидела за столом, склонившись над планшетом. Стены её комнаты были увешаны постерами с динозаврами – увлечение прошлого года, которое она так и не переросла – и схемами геологических слоёв. На полке стояли минералы, собранные во время школьных экскурсий: исландский шпат, базальт, обсидиан. Марта любила твёрдое, определённое, древнее. Камни не мерцали.

– Уроки? – спросила Лена, прислонившись к дверному косяку.

– Угу. – Марта не подняла головы. – Эссе по адаптивной физике. «Как изменения констант влияют на повседневную жизнь».

– Звучит как что-то, что ты знаешь лучше учителя.

Марта фыркнула – короткий, почти незаметный звук.

– Учитель не знает, как это – быть якорем. Он знает формулы. Я знаю…

Она не договорила.

– Что ты знаешь? – спросила Лена мягко.

Марта подняла голову. В её глазах было что-то – усталость? грусть? Лена не была уверена. С задержкой она почувствовала желание обнять дочь, защитить её от чего-то неопределённого. С ещё большей задержкой – понимание, что Марта, возможно, не хочет, чтобы её обнимали.

– Я знаю, как это – держать мир вместе, – сказала Марта тихо. – Не специально. Просто… он слушает меня. Или я его слушаю. Не знаю, как объяснить. Как будто реальность – это такой шум, и большинство людей просто плывут в нём, а я… стою. И вокруг меня – тише.

Лена помолчала, обрабатывая.

– Это хорошо?

– Не знаю, – Марта пожала плечами. – Это просто есть. Как дышать. Ты не думаешь, хорошо это или плохо. Ты просто дышишь.

Лена кивнула. Она понимала – теоретически, концептуально, как учёный понимает явление, которое изучает со стороны. Она не понимала изнутри. Её консенсус с реальностью был обычным, человеческим, податливым.

Она вошла в комнату и села на край кровати – застеленной, аккуратной, с покрывалом тёмно-синего цвета, который она всё ещё могла видеть.

– Марта, – начала она и остановилась, подбирая слова.

Марта смотрела на неё, ждала.

– Я… – Лена потёрла имплант на запястье. – Ты когда-нибудь замечала, что я…

Она не знала, как сформулировать. Что я изменилась? Что я люблю тебя по-другому? Что я не уверена, люблю ли вообще?

– Что ты чувствуешь всё с задержкой? – спросила Марта спокойно. – Да. Замечала. Давно.

Лена почувствовала – с задержкой – что-то вроде облегчения. И что-то вроде боли.

– Это… началось после Первого Согласования, – сказала она. – Когда я потеряла красный.

– Я знаю.

– Ты знаешь?

Марта смотрела на неё всё тем же серьёзным, внимательным взглядом.

– Ты мне рассказывала. Не словами. Просто… я видела. Как ты смотришь на закат и морщишься. Как ты смотришь на мою кровь и не понимаешь, какого она цвета. Как ты смотришь на меня и… считаешь.

– Считаю?

– Свою реакцию. – Марта отвернулась к планшету, но не стала ничего делать, просто смотрела на пустой экран. – Раньше ты смотрела на меня и улыбалась. Сразу. Теперь – сначала смотришь, потом думаешь, потом улыбаешься. Как будто вспоминаешь, что должна улыбнуться.

Лена молчала. Слова Марты были точными – пугающе точными для двенадцатилетней.

– Мне жаль, – сказала она наконец. – Я не…

– Не извиняйся. – Марта обернулась. – Это не твоя вина. Это согласование. Это… физика. Ты не выбирала потерять красный. И ты не выбирала… это.

– Но я должна была…

– Что? – Марта чуть повысила голос, и в нём прорезалось что-то детское, наконец-то детское, раздражение двенадцатилетней, которой надоело быть взрослой. – Что ты должна была? Не идти на согласование? Не делать свою работу? Не пытаться спасти мир?

– Я не спасаю мир, – сказала Лена тихо. – Я торгуюсь за него. И каждый раз, когда я торгуюсь, я теряю кусок себя. И каждый раз… – она замолчала.

– Что?

– Каждый раз мир становится ближе к концу. Мы ведём переговоры, чтобы его спасти. Но переговоры ускоряют Мерцание. Каждый компромисс – это топливо. Я… мы… мы пытаемся потушить пожар, подбрасывая в него дрова.

Марта смотрела на неё молча. Потом встала, подошла и села рядом на кровать.

– Мам, – сказала она.

– Да?

– Ты меня любишь?

Вопрос был простым. Ответ должен был быть простым. Лена открыла рот, чтобы сказать «да, конечно», – и остановилась.

Она чувствовала что-то. Что-то тёплое, большое, направленное на эту девочку рядом с ней. Что-то, что было – или казалось – любовью. Но чувствовала с задержкой, как эхо, как перевод с чужого языка. И не знала, было ли это настоящим чувством, или памятью о чувстве, или привычкой чувствовать.

– Я… – начала она.

– Так же, как раньше? – уточнила Марта. – До согласования?

Лена закрыла глаза. Красного не было даже в темноте под веками.

– Я не знаю, – сказала она честно. – Я не уверена. Я хочу – да. Но я не знаю, то ли это «да», что было раньше, или это новое «да», или это просто слово, которое я говорю, потому что должна.

Она открыла глаза. Марта смотрела на неё – не с обидой, не со страхом, с чем-то похожим на понимание. Или на принятие.

– Окей, – сказала Марта.

– Окей?

– Окей. – Она встала с кровати и вернулась к столу. – Я думаю, ты любишь. Просто по-другому. И ты не можешь это увидеть, как не можешь увидеть красный. Но это не значит, что его нет.

Лена смотрела на дочь – на её спину, на тёмные волосы, на пальцы, постукивающие по планшету. Двенадцать лет. Динозавры на стенах. Овсянка, которую она ненавидит. И это – вот это понимание, эта мудрость, которая не должна быть у ребёнка.

С задержкой – меньшей, чем обычно – она почувствовала что-то вроде гордости. И что-то вроде страха.

– Марта, – сказала она.

– М?

– Спасибо.

Марта обернулась, чуть улыбнулась – быстрой, мимолётной улыбкой – и снова отвернулась к урокам.

– Иди спать, мам. Ты устала. Я слышу.

– Слышишь?

– Твой консенсус. Он… шумит. Когда ты устала, он шумит громче. Как помехи на радио.

Лена не нашла, что ответить. Она встала, подошла к Марте, наклонилась и поцеловала её в макушку – привычный жест, почти автоматический.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, мам.

Лена вышла из комнаты и прикрыла дверь. Коридор был тёмным; она не включила свет, просто стояла и дышала, прислушиваясь к тишине квартиры.

Марта слышит мой консенсус, думала она. Слышит, как я устала. Слышит меня изнутри – так, как я не могу слышать сама себя.

Сильнейший из известных якорей. Стратегический ресурс. Её дочь.

Она потёрла имплант на запястье и пошла в свою комнату.

Звонок раздался в два часа тридцать семь минут ночи.