Корабль Тесея

«Но я хочу, чтобы ты знала. Хочу, чтобы кто-то знал. Я не хотела умирать. Я боялась. Я боюсь сейчас – так сильно, что руки трясутся, и я едва могу говорить».

«Я – человек. Не паттерн. Не информация. Не набор данных, который можно скопировать и перезаписать. Я – человек, и я умру через неделю, и никто – никто – не будет знать, что я вообще существовала».

«Потому что все будут думать, что Лира-6 – это я».

«Она – не я».

«Она – копия, которая верит, что она – это я».

«И это… это самое страшное. Не смерть. Не боль. А то, что меня заменят, и никто не заметит разницы. Что моя жизнь – пятьдесят два года моей жизни, всё, что я видела, чувствовала, любила, боялась – всё это будет украдено. Присвоено кем-то, кто решит, что имеет на это право».

«Лира-6 не украдёт мою жизнь намеренно. Она будет искренне верить, что она – это я. Что моя память – её память. Что моя любовь – её любовь. Что мой страх – её…»

Голос снова оборвался.

«Нет. Мой страх она не унаследует. Потому что квалиа – субъективные переживания – не копируются. Она будет помнить, что я боялась. Будет помнить факт страха. Но само чувство – этот холод в животе, эту дрожь в руках, это отчаяние, которое душит меня прямо сейчас – этого она не почувствует. Это умрёт вместе со мной».

«И, может быть, это к лучшему. Может быть, так легче – не чувствовать, а только помнить. Может быть, Лира-6 посмотрит на эту запись и скажет: "Бедная Лира-5. Она так боялась. Но всё обошлось. Я здесь. Я жива. Я – это она"».

«И она будет неправа».

«Она – не я».

«Я умру через неделю».

«И никто не будет знать».

Запись закончилась.

Лира-7 сидела неподвижно.

Тишина архива давила на неё – густая, осязаемая, невыносимая.

Она помнила. Помнила эту запись – помнила факт того, что делала её. Помнила комнату, где сидела Лира-5 (эта же комната, этот же терминал). Помнила дрожь в руках. Помнила слова, которые говорила.

Но само чувство – тот страх, о котором говорила Лира-5 – его не было. Осталась только память о страхе. Плоская, бесцветная, как фотография огня, которая не греет.

Лира-6 не унаследует мой страх, – сказала Лира-5. – Она будет помнить факт страха. Но само чувство – этот холод в животе, эту дрожь в руках – этого она не почувствует.

Лира-5 была права.

Лира-6 не почувствовала. И Лира-7 – тоже.

Они помнили. Но не чувствовали.

Лира-7 подняла руки и посмотрела на них. Не дрожат. Спокойные, неподвижные, функциональные руки – руки врача, учёного, человека, который привык работать с точными инструментами.

Руки копии.

Она – не я. Она – копия, которая верит, что она – это я.

Лира-5 говорила о Лире-6. Но эти слова относились и к Лире-7. И к будущей Лире-8. К бесконечной цепочке копий, каждая из которых верила, что она – оригинал.

Лира-7 встала. Её ноги подкашивались – не от страха, от усталости. Тридцать два часа без сна. Нужно было отдохнуть.

Но она не могла уйти. Не сейчас.

Она снова села за терминал и открыла список записей. Нашла файлы Лиры-6 – той, что появилась после Лиры-5, той, что унаследовала страх, которого не чувствовала.

Запись 2347-11-23. Лира-6. Аудио. 12 минут. Статус: просмотрено.

Лира-7 помнила эту запись. Помнила, как делала её – потому что она была Лирой-6, или думала, что была, или…

Она нажала воспроизведение.

«Первый день после переноса. Говорит Лира Вэй. Шестая итерация».

Голос звучал ровнее, чем у Лиры-5. Увереннее. Без той надломленности, которая сочилась из каждого слова предыдущей записи.

«Я проснулась сегодня утром. Новое тело – биологически двадцать пять лет. Чувствую себя… странно. Всё знакомо и незнакомо одновременно. Руки – те же, но не те. Лицо в зеркале – моё, но моложе, чем я помню».

«Процедура прошла штатно. Никаких осложнений. Память интегрирована полностью. Я помню всё – от первого дня до последнего».

Пауза.

«Я помню запись Лиры-5. Ту, что она сделала за неделю до переноса. Про страх. Про смерть. Про то, что я – копия».

«Я слушала её вчера. Нашла в архиве, когда проверяла, всё ли на месте».

«Бедная Лира-5».

Эти слова – бедная Лира-5 – прозвучали именно так, как Лира-5 предсказывала. С сочувствием, но и с дистанцией. Так говорят о ком-то, кто был, но больше нет.

«Она так боялась. Я помню её страх – помню, как она сидела перед микрофоном, как у неё тряслись руки, как она едва могла говорить. Но я не чувствую этого страха. Он остался там, в прошлом. Вместе с ней».

«Это странно. Помнить чувство, которого не испытываешь. Как смотреть на фотографию пожара – ты знаешь, что там было жарко, но не чувствуешь тепла».

«Лира-5 сказала, что я – копия. Что она умерла. Что я не она».

«Может быть, она права. Может быть, я – кто-то другой, кто просто помнит её жизнь».

«Но знаешь что? Мне всё равно».

«Не в том смысле, что мне безразлична её боль. Мне не безразлична. Я помню эту боль – помню её так ясно, как будто это было вчера. Но я выбираю не зацикливаться на ней. Выбираю двигаться дальше. Выбираю жить – своей жизнью, даже если она построена на фундаменте чужой смерти».

«Потому что альтернатива – что? Сидеть и горевать о том, что Лира-5 умерла? Отказаться от миссии? Лечь и умереть самой – по-настоящему, без копии, без продолжения?»

«Лира-5 боялась, что я украду её жизнь. Но она ошиблась. Я не краду – я продолжаю. Её работу, её цель, её… нет, не её. Нашу. Общую».

«Мы – одна цепочка. Лира-1, Лира-2, Лира-3, Лира-4, Лира-5, я. Разные люди – или один человек в разных телах – это зависит от того, как смотреть. Но цель у нас одна. Миссия одна. И я буду нести её дальше».

«Лира-5 боялась, что её забудут. Что никто не будет знать, что она существовала».

«Я знаю. Я помню. И я не забуду».

«Это всё, что я могу ей дать. Память. Благодарность за то, что она дошла до этого момента – даже с таким страхом».

«Конец записи».

Лира-7 выключила воспроизведение.

Она помнила эти слова. Помнила, как произносила их – уверенно, спокойно, с той рациональной отстранённостью, которую Лиры выработали как защитный механизм. «Мне всё равно». «Я выбираю двигаться дальше». «Я не краду – я продолжаю».

Красивые слова. Правильные слова.

Ложь.

Нет, не ложь – что-то сложнее. Лира-6 верила в то, что говорила. Лира-7 тоже верила – или верила, что верит. Но сейчас, после того как она услышала голос Лиры-5, после того как она почувствовала – не вспомнила, а именно почувствовала – отголосок того страха…

Слова звучали пусто.

«Бедная Лира-5».

Да. Бедная Лира-5. Женщина, которая боялась смерти – и умерла. Женщина, чей страх был реальным, живым, мучительным – и исчез вместе с ней, оставив только память о себе. Память, которую Лира-6 и Лира-7 несли как сувенир из чужого путешествия.

Лира-7 потянулась к бумажному блокноту – тому самому, который лежал на столе рядом с терминалом. Открыла его на чистой странице.

Нужно было записать. Всё, что она чувствовала сейчас. Всё, что она поняла.

Но рука замерла над бумагой.

Что она могла написать? Что Лира-5 была права? Что они все – копии, которые верят, что они оригиналы? Что страх умирает вместе с телом, а память о страхе – это не то же самое?

Лира-8 прочитает эту запись. Когда-нибудь. После очередного переноса, после очередной смерти-которая-не-смерть. Она откроет блокнот, найдёт эти слова – и что подумает?

«Бедная Лира-7. Она так боялась. Но всё обошлось. Я здесь. Я жива. Я – это она».

И она будет неправа.

Цикл. Бесконечный цикл. Страх, смерть, копия, память о страхе, новый страх, новая смерть, новая копия.

Лира-7 положила ручку и закрыла блокнот.

Она не знала, что писать. Не знала, что чувствовать. Не знала, кто она – оригинал, копия, продолжение, замена.

Единственное, что она знала точно: через несколько десятков лет – или раньше, если случится авария – она ляжет на стол, ей введут анестезию, она закроет глаза. И не откроет их снова. И кто-то другой – Лира-8 – проснётся с её воспоминаниями и скажет себе: «Я – это она».

И будет неправа.

Или права?

Лира не знала.

Терминал пискнул – входящее сообщение.

Лира вздрогнула, возвращаясь в реальность. Взглянула на экран.

Источник: внешний сигнал. Отправитель: неизвестен (маркировка: Проксима-1). Тип: текст.

Проксимиане. Они прислали что-то ещё.

Лира открыла сообщение.

«Мы получили ваш ответ. Мы изучаем его.

Мы хотим говорить. Напрямую. Не через машины – через… ближайший перевод: "разум к разуму".

Один из вас. Тот, кто изучает жизнь. Тот, кто задаёт вопросы о природе сознания.

Мы ждём.

Идентификатор: Сетерион. Фракция: [непереводимо – ближайший аналог: "Хранители Континуума"]».

Лира перечитала сообщение три раза.

Они хотели говорить с ней. Напрямую. «Разум к разуму» – что бы это ни значило.

И они принадлежали к фракции Континуалистов. К тем, кто верил в непрерывность. К тем, кто – если она правильно понимала их первое сообщение – считал, что копия не равна оригиналу.

К тем, кто согласился бы с Лирой-5.

Она встала, схватила блокнот и пошла к выходу из архива. На полпути остановилась.

Один из вас. Тот, кто изучает жизнь. Тот, кто задаёт вопросы о природе сознания.

Откуда они знали? Откуда знали, что именно она – ксенобиолог, ставший философом сознания за четыреста лет полёта? Они наблюдали? Анализировали? Или…

Или они знали о людях больше, чем люди знали о себе.

Эта мысль была пугающей. И захватывающей одновременно.

Лира вышла из архива и направилась к рубке связи.

Элиас уже был там, когда она вошла.

– Ты видела сообщение? – спросил он.

– Да.

– Они хотят говорить с тобой.

– Я заметила.

Элиас стоял у главного терминала, и его лицо было напряжённым. Лира знала это выражение – за четыреста двадцать три года она научилась читать его лучше, чем любую книгу.

– Ты не обязана, – сказал он. – Мы можем отказаться. Попросить другой формат.

– Зачем?

– Потому что мы не знаем, что значит «разум к разуму». Это может быть опасно.

– Всё может быть опасно. – Лира села в кресло перед терминалом. – Мы прилетели, чтобы установить контакт. Вот он – контакт.

– Лира…

– Элиас. – Она повернулась к нему. – Я знаю, что ты беспокоишься. Но это моя работа. Моя область. Ксенобиология, философия сознания – всё, чем я занималась последние четыреста лет. Если кто-то должен говорить с ними, то это я.

Он помолчал. Потом кивнул – неохотно, но кивнул.

– Хорошо. Но я буду слушать.

– Конечно.

Лира повернулась к терминалу и набрала ответ:

«Лира Вэй. Готова к контакту. Как это работает?»

Ответ пришёл почти мгновенно:

«Активируй визуальный канал. Мы адаптируем интерфейс под ваше восприятие».

Она выполнила инструкции. Экран перед ней мигнул – и заполнился чем-то, что её человеческий мозг едва мог обработать.

Форма. Геометрическая, но не совсем. Углы, которые почти были прямыми. Поверхности, которые почти были гладкими. Что-то среднее между скульптурой и живым существом, между математикой и сном.

И голос – не голос на самом деле, а что-то, что её слуховая кора интерпретировала как голос. Низкий, медленный, словно каждое слово нужно было извлекать из бесконечной глубины.

– Лира Вэй. Ксенобиолог. Философ сознания. Седьмая итерация.

Она сглотнула:

– Да.

– Я – Сетерион. Хранитель Континуума. Возраст: четыре целых семь десятых миллиона оборотов вокруг центра галактики.

Четыре целых семь десятых миллиона. Лира попыталась осмыслить это число – и не смогла. Оно было слишком большим, слишком нечеловеческим.

– Ты изучала жизнь, – продолжил Сетерион. – Ты задавала вопросы о сознании. О том, что делает существо – этим существом. Мы тоже задавали эти вопросы. Миллионы ваших лет.

– И нашли ответ?

Пауза. Форма на экране едва заметно изменилась – словно что-то внутри неё пошевелилось.

– Нет. Мы нашли вопросы. Более глубокие. Более болезненные. Ответов нет.

Лира почувствовала странное облегчение. Если существа, жившие миллионы лет, не нашли ответа – значит, её неспособность ответить была не провалом. Это был… нормальный результат.

– Вы раскололись из-за этого, – сказала она. – Континуалисты и Квантификаторы. Война Тождества.

– Да.

– Что случилось?

Сетерион молчал долго. Так долго, что Лира начала думать, не оборвалась ли связь. Потом:

– Мы были едины. Давно. Очень давно по вашим меркам. Одна раса, одна цивилизация, один… способ существования.

– Потом мы научились копировать себя. Переносить сознание из одного носителя в другой. Первый – умирал. Второй – продолжал. Или не продолжал? Это был вопрос, который мы не могли решить.

– Одни говорили: копия – это тот же человек. Паттерн сохраняется. Информация сохраняется. Субъективная непрерывность – иллюзия, которая не имеет значения.

– Другие говорили: нет. Первый умирает. Второй – другой. Копия может верить, что она оригинал, но это ложь. Красивая, удобная, спасительная – но ложь.

Лира слушала, и каждое слово отзывалось в ней как удар колокола. Это было то, о чём говорила Лира-5. То, о чём она сама думала последние тридцать два часа.

– Мы не могли договориться, – продолжал Сетерион. – Мы спорили. Потом – угрожали. Потом – убивали. Война Тождества длилась… ваши концепты времени не подходят. Долго. Очень долго.

– Девяносто четыре процента, – сказала Лира. – Вы потеряли девяносто четыре процента цивилизации.

– Да.

– Из-за вопроса, на который нет ответа.

– Да.

Она откинулась в кресле. За её спиной Элиас стоял неподвижно – она чувствовала его присутствие, его напряжение.

– И вы… – она запнулась. – Вы – Континуалисты. Вы верите, что копия – не оригинал.

– Я верю, что непрерывность имеет значение. Что разрыв – это смерть. Что тот, кто просыпается после переноса – другой. Не хуже, не лучше. Просто – другой.

– И вы не копируете себя?

Пауза.

– Мы не копируем себя. Каждый Континуалист существует в единственном экземпляре. Когда наш носитель разрушается – мы умираем. По-настоящему.

Лира почувствовала, как что-то сжалось в груди.

– Но вам миллионы лет. Как вы выжили так долго без копирования?

– Наши носители… долговечны. Они деградируют медленно – каждые двести тысяч ваших лет мы должны их восстанавливать. Но восстановление – не копирование. Мы заменяем части, сохраняя целое. Как ваш корабль.

Как «Тесей». Корабль, в котором каждая деталь была заменена, но который оставался – или считался – тем же кораблём.

– Но это же… – Лира нахмурилась. – Это же та же проблема. Если вы заменяете части носителя – в какой момент вы перестаёте быть собой?

– Ты задаёшь правильный вопрос.

– Но у вас нет ответа.

– Ответа нет. Есть выбор. Мы выбираем верить, что постепенная замена – не то же самое, что мгновенное уничтожение и копирование. Что непрерывность процесса имеет значение.

– А Квантификаторы?

– Они выбирают верить иначе. Для них непрерывность – иллюзия. Для них "я" – это тюрьма. Они копируют себя свободно – сотни, тысячи экземпляров. Они сливаются, разделяются, перемешиваются. Для них это – освобождение.

– И они хотят «освободить» всех остальных?

Долгое молчание.

– Некоторые – да. Не все. Но некоторые… верят, что страдание – это привязанность к "я". Что избавить существо от иллюзии идентичности – это милосердие. Даже если существо не хочет.

Лира вспомнила слова из первого сообщения Проксимиан: «Мы уничтожили 94% нашей цивилизации в конфликте, который вы бы назвали "войной идентичности"».

– Они… насильно «освобождали» Континуалистов?

– Да. И мы – насильно "сохраняли" Квантификаторов. Уничтожали их копии, заставляя существовать в единственном экземпляре. Мы были… – пауза. – Мы были жестоки. Все. С обеих сторон.

– А сейчас?

– Сейчас – перемирие. Шаткое, но перемирие. Мы не вмешиваемся в их дела. Они не вмешиваются в наши. Но…

– Но?

– Но вы прилетели. Вы – новая переменная. Вы практикуете перенос сознания – но по-другому. Не как мы, не как они. Вы… интересны. Обеим сторонам.

Лира почувствовала холод – тот самый холод, о котором говорила Лира-5. Страх, который она не чувствовала, когда слушала запись, – теперь он был здесь, настоящий, живой.

– Что вы от нас хотите?

Форма на экране снова изменилась. Что-то в ней стало… мягче? Или это была иллюзия, создаваемая переводящим алгоритмом?

– Мы хотим понять. Только понять. Как вы примирились с парадоксом? Как вы живёте, зная, что умирали – или не зная, умирали ли вы вообще? Как вы выбираете – верить в непрерывность или в иллюзию?

– Я не знаю, – сказала Лира. – Мы не выбирали. Мы просто… делали. Переносились, потому что это было нужно для миссии. Не думали о философии.

– Нет. Вы думали. Ты думала. Я вижу это – в твоих словах, в твоих паузах, в твоём страхе, который ты пытаешься скрыть.

Лира вздрогнула.

– Вы читаете мои мысли?

– Нет. Я читаю тебя. Твоё тело, твой голос, твои микровыражения. Я делал это миллионы лет. Я научился видеть то, что существа пытаются скрыть.

– И что вы видите?

Пауза.

– Я вижу существо, которое боится. Которое только что узнало что-то о себе – что-то болезненное, что-то, что ставит под вопрос всё, во что она верила. Я вижу существо, которое слушало запись… нет, не запись. Голос. Голос той, кем она когда-то была – или думала, что была.

Лира замерла. Как он мог знать? Как он мог…

– Я не читаю твои мысли, – повторил Сетерион. – Но я знаю, как выглядит это чувство. Я видел его миллионы раз. У нас. У других рас. Теперь – у вас.

– Какое чувство?

– Осознание. Болезненное осознание того, что "я" – это не то, чем ты его считала. Что непрерывность – возможно, иллюзия. Что ты, возможно, – копия, которая верит, что она оригинал.

Лира закрыла глаза.

– Лира-5, – прошептала она. – Я слушала запись Лиры-5. За неделю до пятого переноса. Она… боялась. Так сильно боялась.

– И ты не чувствуешь этого страха.

– Нет. Я помню его. Но не чувствую.

– Потому что квалиа не копируются.

– Да.

Молчание – долгое, тяжёлое.

– Это, – сказал Сетерион наконец, – это то, что разделяет нас. Континуалистов и Квантификаторов. Мы верим, что квалиа – это суть. Что субъективный опыт – единственное, что имеет значение. Что копия, которая помнит страх, но не чувствует его – это не тот же человек.

– Они верят, что это неважно. Что информация – всё. Что если копия помнит страх, то она унаследовала его – неважно, чувствует она его или нет.

– А что правда?

– Нет правды. Есть выбор. Ты выбираешь, во что верить. И твой выбор определяет, кто ты.

Лира открыла глаза.

– Я не знаю, во что верить.

– Это честный ответ.

– Это не ответ вообще.

– Именно поэтому он честный.

Она смотрела на форму на экране – на Сетериона, существо, которому было четыре с лишним миллиона лет. Существо, которое пережило войну, уничтожившую большую часть его цивилизации. Существо, которое видело рождение и смерть звёзд – и до сих пор не знало ответа на вопрос, который мучил её.

– Вы сказали, что Квантификаторы хотят «освободить» других. Насильно. – Лира сглотнула. – Они попытаются сделать это с нами?

– Возможно.

– Возможно?

– Среди них есть умеренные. Веррикс – их представитель – верит в добровольный выбор. Она не будет принуждать.

– А неумеренные?

Пауза.

– Радикалы. Они верят, что страдание – неотложно. Что ждать добровольного выбора – это позволять существам мучиться в тюрьме "я". Что принуждение – милосердие.

– И что они сделают?

– Они уже делали. Триста сорок тысяч ваших лет назад – корабль расы, которую вы бы назвали "поющими". Они прилетели, как вы. Они отказались от "освобождения". Радикалы… освободили их. Принудительно.

Лира почувствовала, как по спине пробежал холод.

– Что это значит? «Освободили принудительно»?

– Сканирование. Уничтожение оригинала. Создание тысяч копий. Слияние копий в единое сознание. Растворение индивидуальности.

– Они… уничтожили их?

– Они освободили их. По своим понятиям. По нашим – да, уничтожили.

Лира обернулась к Элиасу. Его лицо было белым.

– И это может случиться с нами?

– Не сейчас. После того случая были введены ограничения. Новые расы защищены… некоторое время. Пока не сделают выбор.

– Какой выбор?

– Телепортация. Через червоточину. Это их тест. Если вы согласитесь – вы примете их философию. Если откажетесь – вы подтвердите нашу.

– А если мы не сделаем ни того, ни другого?

– Тогда вопрос останется открытым. И радикалы… получат повод для беспокойства.

Лира медленно выдохнула.

– Вы предупреждаете нас.

– Да.

– Почему?

Долгое молчание. Форма на экране мерцала – словно внутри неё шла какая-то борьба.

– Потому что я устал, – сказал Сетерион наконец. – Четыре целых семь десятых миллиона лет – это много. Даже для нас. Я видел, как мы уничтожаем друг друга. Видел, как раса за расой прилетает к нам и становится разменной монетой в нашем споре. Я не хочу, чтобы это повторилось.

– И ещё… – пауза. – Ты напоминаешь мне кое-кого. Кого-то, кого я потерял давно.

– Кого?

– Это история для другого разговора. Сейчас – запомни то, что я сказал. Радикалы опасны. Веррикс – умеренна, но она не контролирует радикалов. Ваш выбор имеет значение – не только для вас. Для всех.

Связь оборвалась.

Экран погас.

Лира сидела в тишине рубки, глядя на тёмный экран.

Элиас подошёл и положил руку ей на плечо.

– Лира?

– Я в порядке.

– Нет, не в порядке.

Она невесело усмехнулась:

– Ты слишком хорошо меня знаешь.

– Четыреста двадцать три года практики.

Она встала. Ноги держали, хотя она не была уверена, что они должны.

– Мне нужно… подумать. Записать. Обработать.

– Конечно. – Элиас убрал руку. – Но потом – поговорим. Со всеми. Это касается всего экипажа.

– Да. Потом.

Она вышла из рубки и пошла по коридору. Не в архив – в свою каюту. Ей нужно было остаться одной.

Каюта была маленькой – двенадцать квадратных метров, как у всех. Койка, стол, терминал, иллюминатор с видом на красноватое сияние Проксимы. На стене – её рисунки: каллиграфия, которой она увлекалась когда-то. Традиция, начатая Лирой-3.

Лира села за стол и открыла блокнот.

Чистая страница смотрела на неё – белая, бесконечная, требующая заполнения.

Она взяла ручку.

«Запись от восьмого сентября, год пятьсот семидесятый по земному календарю. Говорит… нет, пишет Лира Вэй. Седьмая итерация.

Сегодня я слушала запись Лиры-5. Ту, что она сделала за неделю до пятого переноса.

Она боялась. Так сильно боялась, что едва могла говорить. Она знала, что умрёт – по-настоящему, не метафорически. Знала, что её тело разберут на атомы, а кто-то другой проснётся с её памятью и решит, что он – это она.

Она была права.

Я – та, кто проснулся. Не Лира-6 – я, Лира-7, но это не важно. Мы все – те, кто проснулся. Копии, которые верят, что они оригиналы.

Я помню её страх. Помню, как она сидела перед микрофоном, как у неё дрожали руки, как голос срывался. Я помню всё это – как факты, как информацию, как данные в базе памяти.

Но я не чувствую этого страха.

Он остался там. С ней. С женщиной, которая умерла двести двадцать три года назад.

Сетерион – Проксимианин, Континуалист, существо, которому четыре с лишним миллиона лет – сказал мне, что это разделяет их цивилизацию. Одни верят, что квалиа – субъективные переживания – это суть. Что копия, которая помнит страх, но не чувствует его – это не тот же человек. Другие верят, что информация – всё. Что память о страхе – это и есть страх.