Корабль Тесея

Эдуард Сероусов

Корабль Тесея

Пролог: Последний брифинг

Земля, космопорт «Врата». 14 марта 2147 года. День старта.

Зал брифингов пах кофе и страхом. Элиас чувствовал это – кисловатую ноту адреналина под искусственной свежестью кондиционированного воздуха. Сорок семь человек сидели в креслах, обтянутых серой тканью: инженеры миссии, представители агентств-спонсоров, психологи, врачи, юристы. И четверо – в первом ряду – которые через шесть часов покинут Землю навсегда.

Он нашёл глазами Майю. Третий ряд, у прохода. Она смотрела не на него – на экран за спиной директора Чэня, где медленно вращалась трёхмерная модель «Тесея». Солнечный парус, развёрнутый на сто километров, казался отсюда крылом бабочки – нелепо хрупким для машины, которая должна была нести их сквозь бездну.

Директор Чэнь откашлялся. Ему было шестьдесят три, и он выглядел на каждый из этих годов: глубокие морщины, седина, руки, которые едва заметно дрожали, когда он опирался на трибуну. Элиас знал, что Чэнь отдал проекту двадцать восемь лет. Больше, чем Элиас прожил на свете.

– Регламент требует, – начал Чэнь, и его голос звучал ровно, отрепетированно, – чтобы я зачитал вам окончательные условия миссии. Вы все подписали документы. Вы все прошли подготовку. Но регламент есть регламент.

Он коснулся панели, и модель «Тесея» сменилась графиком – кривая, уходящая вправо и вверх, с доверительным интервалом, расширяющимся как воронка.

– Прогнозируемая вероятность технологической сингулярности на Земле в ближайшие двести лет.

Цифра горела красным: 73%.

Элиас уже видел эти данные. Он изучил их так тщательно, что мог воспроизвести по памяти – каждый параметр модели, каждое допущение, каждую оговорку в сносках. Но сейчас, за шесть часов до старта, цифра выглядела иначе. Не абстракцией. Приговором.

– Семьдесят три процента, – повторил Чэнь. – Это консенсус двенадцати независимых исследовательских групп. Разброс – от пятидесяти одного до восьмидесяти девяти. Методология открыта, данные верифицированы. Я не буду вам объяснять, что такое сингулярность. Вы знаете лучше меня.

Он помолчал. Потом добавил тише, словно говорил сам с собой:

– Точка, после которой мы не можем предсказать ничего.

Лира Вэй, сидевшая справа от Элиаса, едва слышно выдохнула. Ксенобиолог, двадцать девять лет, специалист по экстремофилам и абиогенезу. Она держала в руках блокнот – бумажный, настоящий, – и Элиас заметил, что она не делает записей. Просто сжимает его, как талисман.

– Ваш полёт займёт четыреста двадцать три года, – продолжал Чэнь. – Один процент скорости света. Протокол переноса сознания каждые восемьдесят лет. К моменту вашего прибытия к Проксиме Центавра вы будете… – он запнулся на мгновение, – седьмой итерацией себя. Генетически идентичными. Субъективно непрерывными. Физически – другими людьми.

Амара Окафор, слева от Элиаса, положила руку на живот. Жест был машинальным, почти незаметным – но Элиас видел. Восемь недель. Эмбрион, который через шесть часов окажется в криокамере. Вероятность выживания – тридцать четыре процента. Амара знала эту цифру не хуже него.

– За четыреста двадцать три года, – Чэнь обвёл взглядом зал, – Земля изменится. Мы не знаем как. Сингулярность – это не событие, которое можно описать. Это горизонт. За ним – всё или ничего.

Он сделал паузу. Потом произнёс слова, которые Элиас потом будет помнить – все семь итераций, все четыреста двадцать три года:

– Вы можете вернуться к богам. Или к руинам. Или к чему-то, для чего у нас нет слов.

В зале было тихо. Даже система вентиляции, казалось, замолкла.

– Миссия «Тесей», – продолжил Чэнь, и его голос обрёл прежнюю официальность, – не предполагает возвращения экипажа в исходной конфигурации. Вы это знаете. Ваши семьи это знают. Но я должен сказать это вслух, потому что регламент требует, и потому что… – он снова запнулся, – потому что некоторые вещи нужно произносить. Чтобы они стали реальными.

Элиас смотрел на Майю. Она наконец повернула голову, встретила его взгляд. Улыбнулась – одними губами, не глазами.

Я знаю, говорила эта улыбка. Я всегда знала.

Они познакомились восемь лет назад, на конференции по нейроморфным системам в Сингапуре. Элиас выступал с докладом о картировании коннектома; Майя – о квантовых эффектах в синаптической передаче. После его доклада она подошла и сказала: «Вы ошиблись в третьем слайде. Константа затухания – не 0.7, а 0.73. Это меняет всю модель».

Она была права. И ещё она была красивой – не той красотой, которую замечаешь сразу, а той, которая проступает постепенно, как изображение на старой фотобумаге. Тёмные волосы, острый подбородок, руки, которые двигались, когда она говорила, будто мысль не помещалась в словах.

Он влюбился где-то между вторым и третьим вечером конференции. Она сказала «да» на четвёртый.

– Командир Грант.

Элиас вздрогнул. Чэнь смотрел на него, и в его глазах было что-то, чего не было в голосе – личное, больное.

– Командир, вы хотите сказать что-нибудь экипажу?

Он поднялся. Ноги держали, хотя он не был уверен, что они будут. Сорок семь пар глаз – и одна пара, которая имела значение.

– Я… – он откашлялся. – Я не мастер речей. Вы знаете.

Маркус Чен – инженер, не родственник директора, просто совпадение – фыркнул. Они с Элиасом тренировались вместе три года. Маркус знал, что Элиас предпочитает чертежи словам.

– Мы прошли отбор, – продолжил Элиас. – Сорок тысяч кандидатов, четыре места. Каждый из нас – лучший в своей области. Это не хвастовство. Это факт, который нам придётся помнить, когда станет тяжело.

Он посмотрел на Лиру, на Маркуса, на Амару. Потом – на Майю.

– Мы знаем, на что идём. Мы знаем, что можем не вернуться. Знаем, что мир, который мы покидаем, не будет существовать к моменту нашего возвращения – если оно вообще состоится. Мы знаем, что наши семьи… – голос дрогнул; он справился, – что наши семьи не доживут до новостей о нашем прибытии.

Амара отвернулась. Её плечи оставались неподвижными, но Элиас видел, как она стиснула подлокотник кресла.

– И мы всё равно летим, – сказал он. – Не вопреки этому. Благодаря этому.

Он не знал, откуда взялись эти слова. Они пришли сами – из какого-то места глубже, чем мысль.

– Кто-то должен быть первым. Кто-то должен шагнуть за порог и посмотреть, что там. Это мы. Не потому что нам нечего терять. Потому что нам есть что найти.

Он сел. Зал молчал ещё несколько секунд. Потом кто-то – он не видел кто – начал аплодировать. Другие подхватили. Звук был странным, неуместным, как смех на похоронах.

Майя не аплодировала. Она смотрела на него – и Элиас понимал, что она видит то, чего не видят другие. Страх под уверенностью. Трещины в броне.

Я знаю, говорил её взгляд. И я всё равно отпускаю тебя.

Брифинг закончился в четырнадцать тридцать по местному времени. До старта оставалось четыре часа и двадцать минут.

Элиас вышел из зала через боковую дверь – ту, что вела в служебный коридор. Ему нужна была минута тишины, минута, когда никто не смотрит, не ждёт слов, не требует присутствия.

Коридор был пуст. Серые стены, мягкое освещение, слабый гул вентиляции. Он прислонился спиной к стене и закрыл глаза.

Четыреста двадцать три года.

Цифра не укладывалась в голове. Он пытался – много раз – представить, что это значит. Четыреста двадцать три года назад Галилей ещё не родился. Шекспир не написал ни строчки. Америка существовала только в снах незнакомых с географией картографов.

Когда «Тесей» достигнет Проксимы, здесь, на Земле, пройдёт столько же времени. Те, кто будет принимать сигнал, не будут знать, кто такой Шекспир. Возможно, не будут знать, что такое человек.

– Элиас.

Он открыл глаза. Майя стояла в дверном проёме – силуэт на фоне приглушённого света зала.

– Как ты меня нашла?

– Ты всегда уходишь налево, когда хочешь побыть один.

Она подошла. Остановилась в полуметре – достаточно близко, чтобы он чувствовал тепло её тела, недостаточно, чтобы прикоснуться.

– Хорошая речь, – сказала она.

– Ты так не думаешь.

– Нет. Я думаю, что ты сам в неё не веришь.

Он не стал спорить. Она знала его слишком хорошо – восемь лет совместной жизни, и она научилась читать его, как он читал траектории и орбиты.

– Ты боишься, – сказала она. Не вопрос. Констатация.

– Да.

– Хорошо.

Он удивлённо посмотрел на неё.

– Хорошо?

– Если бы ты не боялся, – Майя чуть улыбнулась, – я бы решила, что ты идиот. Или что ты не понимаешь, на что идёшь.

Она протянула руку. Её пальцы нашли его ладонь – тёплые, сухие, знакомые. Восемь лет он держал эту руку. Через четыре часа он отпустит её – и больше никогда не прикоснётся.

– Я думала, – сказала она медленно, – что скажу тебе что-нибудь мудрое. Что-нибудь, что ты будешь помнить там, в пустоте, когда станет совсем плохо.

– И?

– И у меня ничего нет.

Она сказала это просто, без драмы. Так констатируют факты – температуру воздуха, курс валюты, прогноз погоды.

– Все слова, которые я придумывала, – продолжила она, – оказывались фальшивыми. «Я буду ждать тебя» – ложь, я умру раньше, чем ты долетишь. «Помни меня» – глупость, ты не сможешь забыть, даже если захочешь. «Я люблю тебя» – правда, но недостаточная. Слишком маленькая для того, что я чувствую.

Элиас сжал её руку. Он тоже искал слова – все последние месяцы, все бессонные ночи, все часы симуляций и тренировок. И тоже не нашёл.

– Ты помнишь Сингапур? – спросил он.

– Ты ошибся в третьем слайде.

– Ты была так… уверена. Подошла и сказала мне в лицо, что я ошибся. Никто так не делал.

– Ты был неправ. Кто-то должен был сказать.

– Я влюбился тогда. В ту секунду.

Майя покачала головой:

– Нет. Ты влюбился на второй день, когда я разлила кофе на твой пиджак. Я видела твоё лицо.

Он хотел возразить – но она была права. Как всегда.

Из зала донеслись голоса. Кто-то смеялся – нервно, слишком громко. Время шло. Оно всегда шло, но сейчас Элиас чувствовал это физически – как пальцы, сжимающиеся на горле.

– Мне нужно, – начал он.

– Я знаю. Предстартовая подготовка.

– Да.

Они стояли в тишине коридора. Серые стены. Мягкий свет. Четыре часа до конца всего.

– Мы сможем поговорить, – сказал Элиас. – Ещё раз. Перед самой посадкой.

– Да.

– Тогда… до встречи.

Он повернулся, чтобы уйти. Её пальцы удержали его – мягко, почти неощутимо.

– Элиас.

Он оглянулся. Майя смотрела на него – и в её глазах было что-то, чего он не видел раньше. Не печаль. Не страх. Что-то глубже, древнее.

– Что бы ни случилось, – сказала она. – Что бы ты ни нашёл там. Кем бы ты ни стал. Помни одну вещь.

– Какую?

Она открыла рот – и замолчала. Секунда. Две. Три.

– Я скажу тебе перед стартом, – сказала она наконец. – Это важно. Слишком важно, чтобы говорить здесь, в этом… – она обвела взглядом коридор, – в этом коридоре.

Он кивнул. Он понимал – или думал, что понимает.

– Хорошо. Перед стартом.

Её пальцы разжались. Он ушёл.

Предстартовая подготовка заняла два часа и сорок минут.

Медицинское сканирование – в последний раз убедиться, что все системы организма в норме. Психологическое тестирование – короткое, формальное, галочка в чек-листе. Инструктаж по аварийным процедурам – словно они не проходили его сотню раз за последние три года.

Элиас делал всё механически. Его тело знало, что делать; разум был далеко – в сером коридоре, рядом с женщиной, которую он больше не увидит.

Помни одну вещь.

Что она хотела сказать? Он перебирал варианты – один абсурднее другого – и ни один не казался правильным. Майя никогда не говорила загадками. Она была слишком прямой для этого, слишком честной.

– Командир Грант?

Техник в белом комбинезоне стоял перед ним, держа в руках планшет.

– Да?

– Финальная калибровка систем жизнеобеспечения. Вам нужно подтвердить показатели.

Он взял планшет. Цифры расплывались перед глазами, потом собрались в фокус. Всё в норме. Всё работало. Корабль, который унесёт его к звёздам, был готов.

– Подтверждаю.

Его подпись – электронная, но всё равно знакомый росчерк – появилась на экране. Техник кивнул и ушёл.

До старта оставалось семьдесят минут.

Он нашёл экипаж в зоне ожидания – небольшой комнате с панорамным окном, выходившим на стартовую площадку. «Тесей» стоял в полукилометре от них: серебристый конус жилого модуля, лес антенн, ферменные конструкции, уходящие к солнечному парусу. Парус сейчас был свёрнут – он развернётся только после выхода на орбиту.

Лира сидела у окна, всё ещё с блокнотом в руках. Маркус что-то показывал Амаре на экране – схему, судя по жестам. Амара слушала вполуха; её взгляд был направлен внутрь.

– Все здесь, – сказал Элиас, входя.

Маркус поднял голову:

– Последняя проверка?

– Да. Медблок, психология, системы. Ничего неожиданного.

– У меня тоже. – Маркус отложил планшет. – Знаешь, что самое странное? Я думал, буду нервничать. А я… ничего не чувствую.

Лира тихо сказала:

– Это называется диссоциация. Защитный механизм. Когда реальность слишком велика, чтобы её вместить, мозг просто… отключает эмоции.

– Спасибо за объяснение, доктор Вэй.

– Я не доктор. Ещё не защитилась.

– За четыреста двадцать три года успеешь.

Шутка была плоской, но они засмеялись – все трое. Элиас не смеялся. Он смотрел на «Тесей» – на машину, которая станет их домом, их тюрьмой, их гробом.

Ни один атом этого корабля не сохранится к моменту прибытия. Наноботы заменят всё: обшивку, проводку, топливные элементы. Корабль будет пересобирать себя непрерывно – молекула за молекулой, деталь за деталью.

Как и экипаж.

Вы будете седьмой итерацией себя. Генетически идентичными. Субъективно непрерывными. Физически – другими людьми.

Элиас-2 проснётся через восемьдесят лет с его воспоминаниями. Будет помнить этот день, это окно, этот корабль. Будет помнить Майю – её руки, её голос, её улыбку. Но Элиас-1 к тому моменту будет мёртв уже несколько минут. Тело – утилизировано. Сознание – скопировано и загружено в новый мозг.

Копия, которая верит, что она – оригинал.

– Элиас?

Он моргнул. Амара стояла рядом, и её лицо было серьёзным.

– Да?

– Я хочу тебе кое-что сказать. Пока есть время.

Он кивнул.

Амара помолчала, подбирая слова. Потом:

– Ты знаешь про Майру.

Эмбрион. Восемь недель. Криокамера.

– Знаю.

– Я… – она отвела глаза. – Протокол требовал, чтобы я сообщила. О беременности. Ты как командир имел право знать раньше.

– Амара.

– Я должна была сказать. Три месяца назад, когда узнала. Но я боялась, что меня отстранят.

Элиас положил руку ей на плечо:

– Я знаю.

Она резко подняла голову:

– Что?

– Медицинские отчёты. Я видел изменения в твоих показателях. Гормональный фон, метаболизм. Не нужно быть врачом, чтобы понять.

– И ты… ничего не сказал?

– Ты – лучший медик, которого мы могли найти. Четыреста двадцать три года полёта. Шесть переносов сознания. – Он пожал плечами. – Мне нужен ты, Амара. Не кто-то из запасных, кто не знает корабль так, как ты.

Она молчала. Потом – едва слышно:

– Спасибо.

– Тридцать четыре процента, – сказал Элиас. – Вероятность выживания.

– Я знаю.

– Когда мы вернёмся – если вернёмся – ей будет… – он запнулся, считая. – Ей будет столько же, сколько сейчас всей человеческой цивилизации.

Амара невесело усмехнулась:

– Я стараюсь об этом не думать.

– Правильно.

Он отпустил её плечо и отошёл к окну. Лира всё ещё сидела там, но блокнот был закрыт. Она смотрела на корабль.

– О чём ты думаешь? – спросил Элиас.

– О том, что я напишу в дневнике, – ответила она. – Когда проснусь. Когда стану Лирой-2.

– И что напишешь?

– Не знаю. – Она повернулась к нему. – В этом вся проблема, правда? Я не знаю, что почувствую. Что подумаю. Буду ли я… собой.

Элиас не ответил. Он не знал, что сказать. Этот вопрос преследовал его с момента, когда он впервые прочитал протокол переноса. Три года назад. Кажется, в другой жизни.

Коннектом – полная карта нейронных связей – можно скопировать. Технология существовала, работала, была проверена на добровольцах. Сознание переносилось в новое тело; субъект сообщал о полной непрерывности опыта.

Но добровольцы просыпались через несколько часов. Не через восемьдесят лет. Не в телах, выращенных из сохранённых стволовых клеток. Не в корабле, летящем сквозь бездну.

Субъективно непрерывные. Физически – другие люди.

– Командир Грант.

Голос из динамика. Элиас узнал тембр – координатор старта.

– Да?

– До посадки сорок пять минут. Прощальные визиты разрешены. Пункт четыре-дробь-семь регламента.

– Принял.

Он посмотрел на экипаж. Лира уже встала, прижимая блокнот к груди. Маркус деактивировал планшет. Амара смотрела в окно – на корабль, на небо, на будущее.

– Сорок пять минут, – сказал Элиас. – Попрощайтесь с теми, с кем нужно.

Он вышел первым.

Зона прощания была устроена с жестокой практичностью: стеклянная стена, переговорные устройства, ограниченное время. Никаких касаний. Никаких объятий. Карантинный протокол – нельзя рисковать заражением перед четырёхсотлетним полётом.

Майя уже ждала его. Она стояла по ту сторону стекла – такая близкая и такая недостижимая.

Элиас взял переговорное устройство. Его голос звучал искажённо, пропущенный через динамик:

– Привет.

– Привет. – Она улыбнулась. – Ты выглядишь… официально.

Он посмотрел на себя: полётный комбинезон, знаки различия, ничего лишнего. Форма, в которой он проведёт остаток жизни.

– Регламент.

– Я знаю.

Они молчали. Стекло между ними казалось толще, чем было – световые годы вместо сантиметров.

– Майя, – начал он.

– Подожди.

Она подняла руку – жест, который он знал. Дай мне сказать.

– Я думала об этом всю ночь, – сказала она. – О том, что я хочу тебе сказать. О словах, которые ты увезёшь с собой. И я поняла кое-что.

– Что?

– Слова… они не работают. Не для этого. Не для того, что мы… – она запнулась. – Я могу сказать «я люблю тебя», и это будет правдой. Но ты это знаешь. Я могу сказать «возвращайся», и это будет глупостью, потому что ты не вернёшься ко мне. Ко мне – не вернёшься.

Элиас молчал. Она была права.

– Я могу сказать «помни меня», но это… – Майя покачала головой. – Это эгоизм. Я не хочу, чтобы ты помнил меня. Я хочу, чтобы ты жил. Там, куда ты летишь. Кем бы ты ни стал.

– Майя…

– Я не закончила.

Он замолчал.

– В коридоре, – сказала она, – я сказала, что хочу, чтобы ты помнил одну вещь. И я долго думала, какую. Перебирала варианты. Мудрые цитаты, красивые фразы, всё, что… – она махнула рукой. – Всё, что говорят в таких случаях.

Сигнал переговорного устройства мигнул. Тридцать минут до старта. Время таяло.

– И знаешь, что я поняла? – Майя подошла ближе к стеклу. – Нет такой вещи. Нет одной фразы, одной мысли, одного слова, которое вместит всё. Любовь, страх, надежду, боль – всё, что я чувствую сейчас.

– Тогда что? – Голос Элиаса был хриплым.

Она положила ладонь на стекло. Он – свою, с другой стороны. Их руки почти соприкасались. Почти.

– Я хочу, – сказала Майя, – чтобы ты помнил не слова. Помнил это. Вот это мгновение. Нас – по разные стороны стекла. Как мы смотрим друг на друга и не можем… – её голос дрогнул, – не можем даже коснуться.

Элиас чувствовал, как что-то давит на грудь изнутри. Не боль. Что-то глубже.

– Это, – продолжила Майя, – это и есть любовь. Не слова. Не обещания. Эта невозможность. Это желание преодолеть стекло, пространство, время – и невозможность сделать это.

– Майя, я…

– Через четыреста двадцать три года, – перебила она, – когда ты прилетишь – ты будешь другим. Элиас-7. Человек с моими воспоминаниями о тебе, но другой. И я… меня не будет. Давно не будет. Столетия.

Двадцать пять минут.

– Но это мгновение, – сказала она, – это мгновение будет существовать. В твоей памяти. В любой версии тебя, которая его сохранит. Две руки по разные стороны стекла. Это не слова. Это…

– Это мы, – закончил Элиас.

– Да. – Она улыбнулась – и по её щеке скатилась слеза. – Это мы.

Они стояли так – руки на стекле, глаза в глаза – пока сигнал не мигнул снова. Двадцать минут.

– Мне нужно идти, – сказал он.

– Я знаю.

Он не двигался. Не мог заставить себя отнять руку.

– Майя. Я… – слова застревали в горле. – Ты сказала, что нет одной фразы. Но я всё равно хочу… Мне нужно сказать…

– Не надо. – Она качнула головой. – Не порти это словами.

– Но я…

– Элиас. – Её голос был мягким, тёплым, таким знакомым. – То, что ты хочешь сказать – я это знаю. Я знала это восемь лет. С той секунды, когда ты посмотрел на меня в Сингапуре.

– Когда ты разлила кофе на мой пиджак, – сказал он, и его голос сломался на середине фразы.

– Да. – Она засмеялась сквозь слёзы. – Когда я разлила кофе на твой идиотский пиджак.

Пятнадцать минут.

– Иди, – сказала Майя. – Тебе нужно идти.

Элиас медленно отнял руку от стекла. Это было физически больно – словно отрывал часть себя.

– Ты хотела, – сказал он, – там, в коридоре. Ты хотела мне что-то сказать. Что-то важное.

Майя замерла.

– Да.

– Скажи сейчас. Пока есть время.

Она смотрела на него – и что-то изменилось в её лице. Страх? Решимость? Он не мог понять.

– Элиас, – сказала она, – ты помнишь ту ночь? Месяц назад. Когда мы говорили о том, что значит – быть собой.

Он помнил. Бессонная ночь, бутылка вина, разговор, который длился до рассвета.

– Да.

– Ты сказал, что боишься. Боишься проснуться Элиасом-2 и не быть… собой. Что всё, чем ты являешься, – это паттерн. Информация. Копируемая, стираемая, перезаписываемая.

Десять минут.

– Я сказал глупость.

– Нет. – Майя покачала головой. – Ты сказал правду. Свою правду. И я хочу тебе ответить. То, что я думала весь этот месяц.

Она набрала воздух.

– Ты не паттерн, Элиас. Ты не информация. Ты – процесс. Ты – вопрос, который ты задаёшь себе каждую секунду: «Кто я?» Пока ты спрашиваешь – ты существуешь. Не как факт. Как действие. Как…

Сигнал загорелся красным. Пять минут.

– Мне нужно… – Элиас шагнул назад.

– Подожди!

Он остановился.

Майя прижала обе руки к стеклу:

– Я не сказала главное. То, что ты должен…

– Командир Грант! – Голос из динамика. – Посадка через четыре минуты. Вам необходимо проследовать…

– Секунду! – крикнул Элиас.

Майя говорила быстро, сбивчиво:

– Элиас, слушай. Когда ты проснёшься – в новом теле, через восемьдесят лет, через сто, неважно когда – помни: ты не копия. Ты не замена. Ты – продолжение. Того, кто задавал вопрос. И вопрос не имеет ответа. Вопрос – это и есть ответ. Ты понимаешь?

– Командир Грант, немедленно…

– Понимаю, – сказал Элиас. Он не был уверен, что понимает. Но времени не было.

– Элиас, – сказала Майя. – Одна вещь. Одна, которую ты должен помнить. Не слова. Не это мгновение. Кое-что важнее.

Он слушал. Две минуты.

– Я… – она замолчала.

– Майя?

Её губы двигались. Она говорила – но переговорное устройство молчало. Помеха? Сбой? Он ударил по корпусу – ничего.

– Майя! Я не слышу!

Она видела его панику, но продолжала говорить. Её губы формировали слова – он пытался читать, но не успевал, не понимал, слишком быстро…

– …вернись…

Это он уловил. «Вернись». Или нет? Может, «не верь»? «Проверь»? Он не мог…

Охранник схватил его за плечо:

– Командир, вам нужно идти. Сейчас.

Элиас сопротивлялся – одну секунду, две – но охранник был сильнее. Его тащили прочь, и последнее, что он видел, – Майя, прижавшаяся к стеклу, её рот, формирующий слова, которые он не мог слышать, её глаза, полные того, для чего у них не было слов.

Потом – коридор. Потом – шлюз. Потом – кресло пилота, ремни безопасности, голоса в наушниках: «Обратный отсчёт», «Система в норме», «Готовность подтверждена».

Потом – рёв двигателей.

Потом – небо, уходящее вниз.

Потом – звёзды.

Она не сказала «вернись».

Эта мысль пришла к нему через три года, когда Солнце превратилось в яркую точку среди тысяч других. Он лежал в каюте, смотрел на потолок и пытался вспомнить её губы, её слова, последнее сообщение, которое он не услышал.

Она не сказала «вернись».

Она сказала…