Корабль Тесея

Но мы здесь. Мы прилетели. И мы хотим узнать – кто вы?»

Элиас перечитал написанное. Потом перечитал ещё раз.

Это было слишком честно. Слишком уязвимо. Слишком… человечно.

Он думал о том, что сказала Лира: они не знают, как Проксимиане относятся к вопросам идентичности. Признание в том, что они – копии копий копий, может быть воспринято как слабость. Или как угроза. Или как оскорбление – кто знает, что оскорбляет существ, живущих миллионы лет?

Но ложь была хуже.

Если контакт начнётся с лжи – он на лжи и закончится. Рано или поздно правда выйдет наружу. И тогда всё, что они построят, рухнет.

Правда, – решил Элиас. – Только правда.

Он нажал кнопку сохранения и вышел из каюты.

Экипаж собрался в кают-компании. Элиас показал им текст.

Лира прочитала первой – медленно, шевеля губами. Потом передала планшет Маркусу. Маркус пробежал глазами, хмыкнул, передал Амаре.

Амара читала дольше всех. Её лицо оставалось неподвижным, но Элиас видел, как дрожит её рука.

– Ты уверен? – спросила она наконец.

– Нет.

– Это… – она помолчала, подбирая слова. – Это очень личное, Элиас. Ты рассказываешь им про переносы. Про нашу… природу.

– Они спросили, кто мы. Это единственный честный ответ.

– Честный – да. Но безопасный?

– Я не знаю, что безопасно. – Элиас сел за стол, чувствуя усталость в каждой кости. – Я знаю только, что ложь – опаснее. Если они узнают, что мы скрыли правду с самого начала…

– Они могут решить, что нам нельзя доверять, – закончила Лира. – Да. Я согласна с Элиасом.

Маркус фыркнул:

– Ты всегда соглашаешься с Элиасом.

– Потому что он обычно прав.

– Или потому что ты боишься спорить.

– Маркус, – предупреждающе сказал Элиас.

– Что? – Маркус поднял руки в защитном жесте. – Я не спорю. Я просто… – он замолчал. – Ладно. Я тоже за правду. Но есть одна проблема.

– Какая?

– Ты спрашиваешь их, кто они. В конце текста.

– И?

– И если они ответят так же честно, как мы… – Маркус посмотрел на экран, где мерцали геометрические структуры. – Мы уверены, что хотим знать?

Никто не ответил.

Элиас думал о том, что сказала Лира: миллионы лет. Структуры, которым миллионы лет. Существа, которые наблюдали за рождением и смертью звёзд. Существа, которые ждали четыреста лет прибытия корабля из другой системы.

Что они могли рассказать о себе? Что они захотят рассказать?

– Мы прилетели, чтобы узнать, – сказал он наконец. – Это наша миссия. Всегда была.

– Наша миссия была найти жизнь, – возразила Амара. – Не… это.

– Это и есть жизнь. Просто не такая, какую мы ожидали.

– Ты не понимаешь. – Её голос стал тише, напряжённее. – Четыреста лет, Элиас. Четыреста лет я несла её с собой. – Она не уточнила, кого имеет в виду; все знали. – И всё это время я думала, что мы летим к чему-то… понятному. Планета с водой. Может быть, микробы. Может быть, примитивные растения. Что-то, что мы можем изучить, классифицировать, понять.

Она махнула рукой в сторону экрана.

– Это… это не то. Это что-то, что изучает нас. Что-то, что задаёт вопросы, на которые мы не можем ответить. И я боюсь… – её голос сломался. – Я боюсь, что мы не готовы.

Элиас хотел сказать что-то утешительное – но не нашёл слов. Потому что она была права.

Они не были готовы.

Четыреста двадцать три года назад люди отправили корабль к звёздам, надеясь найти жизнь. Они представляли себе бактерии, рыб, может быть – если очень повезёт – что-то похожее на динозавров или обезьян. Что-то, что можно изучать сверху вниз, как биолог изучает муравьёв.

Они не представляли, что муравьи окажутся людьми.

– Мы отправляем сообщение, – сказал Элиас. Это не было вопросом.

Амара молчала несколько секунд. Потом кивнула.

– Да. Отправляем.

Сообщение ушло в 14:37 по корабельному времени.

Они сидели в кают-компании – все четверо – и смотрели на экран. Световой луч, несущий их слова, двигался со скоростью 299 792 километра в секунду. До крупнейшей структуры – той, откуда пришёл сигнал – было около двухсот тысяч километров. Меньше секунды.

Они ждали ответа.

Минута. Две. Пять.

– Может, им нужно время, чтобы перевести, – предположила Лира.

– Или они решили не отвечать, – сказал Маркус.

– Или они отвечают, но мы не распознаём формат, – добавила Амара.

Элиас молчал. Он смотрел на красное пятно Проксимы за окном – тусклое, холодное, такое далёкое от солнца, которое он помнил.

Майя стояла на берегу, ветер трепал её волосы, за спиной – бесконечное море.

Эта память была такой яркой, такой реальной – он мог почувствовать запах соли, услышать крики чаек, ощутить песок под босыми ногами. Но это была память Элиаса-1. Человека, который умер триста сорок лет назад.

Элиас-7 никогда не стоял на том берегу. Никогда не видел того моря. Никогда не чувствовал того ветра.

Он просто помнил.

Кто я?

Экран мигнул.

– Ответ, – сказала Лира, и её голос был странно спокоен. – Они ответили.

Элиас повернулся к экрану.

Там были слова. Или то, что их система перевода интерпретировала как слова. Структуры, которые складывались в значения – неуверенно, приблизительно, с погрешностью, которую невозможно было оценить.

«Парадокс – знакомая концепция. Мы изучали её 4,7 миллиона оборотов вокруг центра галактики.

Вы называете себя копиями. Мы называем это продолжением. Или прекращением. Или чем-то третьим, для чего ваш язык не имеет слова.

Мы раскололись из-за этого вопроса. Давно. Очень давно по вашим меркам.

Одни из нас верят: непрерывность священна. Разрыв – смерть. Копия – другой. Они называют себя… [непереводимо: ближайший аналог – "Хранители Континуума"].

Другие верят: непрерывность – иллюзия. "Я" – тюрьма. Освобождение – осознание, что терять нечего. Они называют себя… [непереводимо: ближайший аналог – "Освободители" или "Квантификаторы"].

Мы воевали. Мы умирали. Мы уничтожили 94% нашей цивилизации в конфликте, который вы бы назвали "войной идентичности".

Мы всё ещё не знаем ответа.

Вы – первые за 340 000 оборотов планеты, кто задаёт этот вопрос. Первые, кто прилетел с ним.

Мы хотим знать: какой ответ вы нашли?

И ещё мы хотим знать…

Вы практиковали перенос сознания. Шесть раз, по вашим словам.

Вы умирали шесть раз.

Знаете ли вы об этом?»

Элиас читал сообщение снова и снова.

4,7 миллиона оборотов вокруг центра галактики. Если перевести в годы… он не мог сосчитать. Число было слишком большим.

Война идентичности. 94% цивилизации.

И вопрос – тот же вопрос, что преследовал его двадцать девять лет:

Знаете ли вы, что умирали?

– Они знают, – прошептала Лира. – Они понимают.

– Понимают что?

– Проблему. Парадокс. – Она сняла очки и потёрла глаза. – Мы не одиноки в этом, Элиас. Они бились над тем же вопросом миллионы лет.

– И раскололись, – добавил Маркус. – Война. Девяносто четыре процента погибших.

– Что это значит для нас? – спросила Амара. Её голос был тихим, но Элиас слышал в нём страх.

Он не знал, что ответить.

Проксимиане – существа, жившие миллионы лет, построившие структуры размером с небольшие луны, овладевшие технологиями, которые люди не могли вообразить, – эти существа задавали тот же вопрос, что и он. «Кто я?» «Что делает меня – мной?» «Умираю ли я, когда моё сознание копируется?»

И они не нашли ответа.

Они воевали из-за него. Уничтожали друг друга. Раскололись на фракции, которые существовали до сих пор – миллионы лет спустя.

Какой ответ вы нашли?

Элиас посмотрел на свой экипаж. Лира, Маркус, Амара – трое людей, которых он знал четыреста двадцать три года. Или не знал вовсе.

Они были седьмыми итерациями себя. Копиями копий копий. Существами, которые несли чужие воспоминания и называли их своими.

И они не знали, кто они.

Знаете ли вы, что умирали?

Элиас набрал воздух.

– Да, – сказал он вслух. – Мы знаем.

Экипаж смотрел на него.

– Мы знаем, что умирали, – продолжил он. – Мы помним наши смерти – все шесть. Мы помним момент, когда закрывали глаза в старом теле и открывали в новом. Мы помним ощущение разрыва – или его отсутствие.

– И? – спросила Лира.

– И мы не знаем, что это значит. – Элиас покачал головой. – Мы не знаем, умирали ли мы по-настоящему или просто… продолжались в новой форме. Мы не знаем, являемся ли мы теми же людьми, которые начали это путешествие, или кем-то другим – кем-то, кто просто несёт их память.

Он замолчал. Потом добавил:

– Но мы здесь. Мы существуем. Мы задаём вопросы. Может быть… – он не знал, как закончить фразу. – Может быть, это и есть ответ. Не в том, что мы знаем, а в том, что мы спрашиваем.

Тишина.

Маркус первым нарушил её:

– Это не ответ. Это уход от ответа.

– Возможно.

– Они не примут это. Существа, которые воевали миллионы лет из-за этого вопроса – они не примут «мы не знаем».

– Тогда что ты предлагаешь?

Маркус не ответил. Он смотрел на экран – на слова, которые Проксимиане отправили им через пустоту космоса, и его лицо было закрытым, непроницаемым.

Элиас знал, о чём он думает. Маркус-6 был особым случаем. Восстановленный из устаревшего бэкапа. Восемьдесят лет его жизни – той жизни, которую прожил Маркус-5 – существовали только в записях. Он не помнил их.

Для Маркуса вопрос идентичности был не абстрактной философией. Это была рана, которая не заживала.

– Мы можем не отвечать, – предложила Амара. – Попросить время.

– Они ждали нас четыреста лет, – сказала Лира. – Думаю, они могут подождать ещё немного.

– Или не могут. – Элиас указал на экран. – Они раскололись, помнишь? Две фракции. Одна верит в непрерывность, другая – в освобождение. Мы не знаем, кто именно с нами говорит.

– И это важно?

– Это может быть критично. – Он встал, подошёл к окну. – Если они всё ещё воюют – или хотя бы враждуют – наш ответ может изменить баланс сил. Мы можем стать… доказательством. Аргументом в споре, который длится миллионы лет.

– Или жертвами, – тихо сказала Амара.

Элиас не ответил. Он смотрел на Проксиму – на красное пятно, которое было их солнцем теперь. На структуры, мерцающие на орбите. На вопросы, которые висели в воздухе, тяжёлые и неразрешимые.

Кто мы?

Какой ответ мы нашли?

Знаем ли мы, что умирали?

Он повернулся к экипажу.

– Мы ответим, – сказал он. – Но сначала – мы должны понять, с кем говорим. Лира, сколько времени тебе нужно, чтобы проанализировать их сигнал? Найти признаки того, к какой фракции они принадлежат?

– Я… – Лира замялась. – Часы. Может быть, дни. Их семиотика очень сложная.

– Тогда начинай. Маркус – проверь корабельные системы. Всё. Если нам придётся быстро уходить…

– Куда? – перебил Маркус. – Куда мы уйдём, Элиас? Домой? – Он криво усмехнулся. – Мы не знаем, есть ли ещё дом.

– Я знаю. Но лучше иметь возможность, чем не иметь.

Маркус хотел возразить – Элиас видел это по его лицу – но потом просто кивнул и вышел.

– Амара, – продолжил Элиас.

– Да?

– Криокамера. Проверь всё ещё раз. Убедись, что… – он не договорил.

– Я понимаю, – сказала Амара. И тоже вышла.

Элиас остался с Лирой. Они стояли в кают-компании, окружённые слоями истории – рисунки, фотографии, сухие цветы, – и смотрели на экран, где всё ещё светились слова Проксимиан.

Знаете ли вы, что умирали?

– Лира, – сказал Элиас тихо.

– Да?

– Ты боишься?

Она долго молчала. Потом:

– Да. Но не того, чего ты думаешь.

– А чего?

Лира сняла очки. Без них её глаза казались больше, уязвимее.

– Я боюсь, что они дадут нам ответ, – сказала она. – Ответ на вопрос, который мы задавали себе четыреста двадцать три года. И что этот ответ… – она запнулась. – Что этот ответ нам не понравится.

Элиас не ответил.

Он думал о Майе. О её лице за стеклом, о её губах, формирующих слова, которые он не услышал.

Она не сказала «вернись». Она сказала…

Что?

Четыреста двадцать три года он нёс этот вопрос. Все семь итераций, все шесть смертей и рождений. Он думал, что найдёт ответ здесь, у чужой звезды, среди существ, которые жили миллионы лет.

Но ответа не было.

Были только новые вопросы.

Кто вы?

Он не знал.

Глава 2: Криокамера

Корабль «Тесей», медицинский блок. 7 сентября 2570 года, вечер.

Криокамера стояла в дальнем углу медблока, за стеклянной перегородкой, отделявшей её от остального оборудования. Амара знала каждую царапину на её корпусе, каждый индикатор на панели управления, каждый звук, который она издавала – тихое гудение систем охлаждения, едва слышный щелчок компрессора каждые сорок семь секунд, шорох циркулирующего хладагента.

Четыреста двадцать три года она слушала эти звуки.

Она подошла к камере и положила руку на прохладный металл. Температура внутри: минус сто девяносто шесть градусов Цельсия. Давление: стабильно. Уровень криопротектора: оптимальный. Клеточная целостность образца: девяносто три и семь десятых процента.

Девяносто три и семь.

Когда Амара-1 поместила эмбрион в камеру, показатель был девяносто восемь и четыре. За четыреста двадцать три года они потеряли почти пять процентов. Деградация была неизбежной – даже при идеальных условиях хранения квантовые эффекты медленно разрушали молекулярные связи. Но пять процентов за четыре века – это было лучше, чем они рассчитывали.

Майра всё ещё была жива.

Если можно назвать жизнью существование в виде замороженного сгустка клеток размером с рисовое зерно.

Амара села на табурет, который стоял у камеры так давно, что никто уже не помнил, кто его сюда поставил. Возможно, Амара-2. Или Амара-3. Одна из них решила, что проверять показатели удобнее сидя, и с тех пор табурет стал частью ритуала – как проверка температуры, как ежедневный разговор, как обещание, которое она повторяла снова и снова.

– Привет, малышка, – сказала она негромко. – Мы долетели.

Криокамера гудела. Компрессор щёлкнул.

– Я знаю, ты не слышишь. Ты вообще ничего не чувствуешь – это и есть смысл криостазиса. Но я всё равно говорю. Потому что… – Амара замолчала, подбирая слова. – Потому что я обещала.

Она помнила этот момент. Не как факт из чужой жизни – а как свой собственный, живой, болезненно яркий.

2147 год. Земля. Медицинский совет проекта «Тесей».

Амара сидела перед пятью людьми в белых халатах, и её руки были сцеплены на коленях так крепко, что костяшки побелели. Восемь недель беременности. Она узнала три дня назад – тест, который она откладывала снова и снова, потому что боялась результата.

Боялась – и надеялась одновременно.

– Доктор Окафор, – сказал председатель совета, мужчина с седой бородой и усталыми глазами. – Вы понимаете, что протокол однозначен? Беременность несовместима с первым переносом сознания. Риски для плода – стопроцентные. Риски для матери – неприемлемо высокие.

– Я понимаю.

– Тогда вы понимаете, что у вас есть два варианта. – Он загнул пальцы. – Первый: прервать беременность и продолжить подготовку к миссии. Второй: отказаться от миссии и сохранить ребёнка.

Амара молчала.

Она готовилась к этой миссии семь лет. Прошла отбор из сорока тысяч кандидатов. Изучила каждый аспект переноса сознания, каждый протокол, каждый риск. Она была лучшим медиком, которого могли найти – и она знала это без ложной скромности.

Но три дня назад она узнала, что внутри неё растёт жизнь.

Жизнь, которую она не планировала. Которая была случайностью – сбоем контрацепции, одним процентом вероятности, который выпал именно ей. Жизнь, которая меняла всё.

– Есть третий вариант, – сказала она.

Председатель поднял брови:

– Какой?

– Криоконсервация эмбриона.

Тишина в комнате стала густой, осязаемой.

– Доктор Окафор, – медленно произнёс один из членов совета, женщина с острым лицом и холодными глазами. – Вы предлагаете заморозить эмбрион и взять его с собой? На четыреста лет?

– На восемьсот сорок шесть, – поправила Амара. – Туда и обратно.

– Это… – женщина покачала головой. – Это беспрецедентно. У нас нет данных о долгосрочной криоконсервации эмбрионов в условиях межзвёздного полёта.

– У нас нет данных ни о чём в условиях межзвёздного полёта, – возразила Амара. – В этом суть экспедиции. Мы летим в неизвестность.

– Вероятность выживания эмбриона после такого срока…

– Тридцать четыре процента. – Амара знала эту цифру наизусть. Она рассчитала её сама, ночью, пока все спали. – При оптимальных условиях хранения. При регулярном мониторинге. При отсутствии серьёзных аварий.

– Тридцать четыре процента – это меньше, чем один шанс из трёх.

– Это больше, чем ноль.

Председатель откинулся на спинку кресла. Его лицо было непроницаемым, но Амара видела что-то в его глазах – не осуждение, не удивление. Что-то похожее на… уважение?

– Даже если эмбрион выживет, – сказал он, – вы понимаете, что произойдёт? Вы вернётесь на Землю через восемьсот сорок шесть лет. Мир, который вы найдёте, будет… другим. Кто вырастит этого ребёнка? Кто позаботится о нём?

– Я, – сказала Амара.

– Вы?

– Я вернусь. – Она выпрямилась, и её голос стал твёрже. – Я обещаю.

Совет переглянулся. Амара видела их сомнения, их скептицизм, их рациональные возражения. Она понимала их – она сама была врачом, учёным, человеком, который верил в данные и вероятности. Тридцать четыре процента – это плохая ставка. Восемьсот сорок шесть лет – это безумие.

Но внутри неё росла жизнь. И она не могла – не могла – просто… избавиться от неё. Как будто это была ошибка в расчётах, которую можно стереть и начать заново.

– Позвольте мне объяснить, – сказала она. – Я не прошу особых условий. Я не прошу дополнительных ресурсов. Криокамера занимает меньше кубического метра. Энергопотребление – минимальное. Я буду следить за ней сама, в своё личное время. Это не повлияет на миссию.

– А на вас? – спросил председатель. – Как это повлияет на вас?

Амара замолчала.

Как это повлияет на неё?

Она будет нести с собой своего ребёнка – замороженного, неживого в привычном смысле – четыре столетия. Она будет просыпаться каждое утро и проверять показатели. Она будет умирать и рождаться заново, снова и снова, – и каждая новая Амара будет нести то же бремя, то же обещание.

– Это сделает меня сильнее, – сказала она наконец. – Даст мне цель. Причину вернуться.

Председатель смотрел на неё долго. Потом кивнул.

– Совет обсудит вашу просьбу. Решение будет принято завтра.

Решение было положительным.

Амара помнила, как плакала в своей каюте – впервые за много лет. Слёзы облегчения, страха, надежды – всё смешалось, и она не могла понять, что чувствует. Она получила то, чего хотела. Теперь ей нужно было это заслужить.

Процедура заморозки прошла без осложнений. Эмбрион – восемь недель, размером с малину – был извлечён, обработан криопротектором, помещён в камеру. Температура падала медленно, контролируемо: ноль, минус двадцать, минус пятьдесят, минус сто, минус сто пятьдесят, минус сто девяносто шесть.

Показатели стабилизировались. Клеточная целостность: девяносто восемь и четыре процента.

Амара стояла у камеры и смотрела на крошечную точку внутри – невидимую глазом, но отображавшуюся на мониторе как пульсирующий зелёный сигнал.

– Я вернусь за тобой, – прошептала она. – Обещаю.

Амара-7 моргнула, возвращаясь в настоящее. Медблок «Тесея», красноватый свет Проксимы за иллюминатором, гудение криокамеры.

Четыреста двадцать три года прошло с того момента. Она умерла шесть раз – или не умерла, в зависимости от того, как считать. Её тело было другим, её мозг был другим, даже её воспоминания, возможно, были слегка искажены – накопление ошибок при переносе, шесть процентов деградации за четыре века.

Но обещание оставалось.

– Мы долетели, – повторила она, глядя на зелёный сигнал на мониторе. – Половина пути позади. Осталось только вернуться.

Только вернуться.

Слова звучали просто – и были чем угодно, только не простыми. Вернуться куда? На Землю, которая, возможно, больше не существовала в том виде, в каком они её помнили? К людям, которые – если верить сообщению Проксимиан – могли измениться до неузнаваемости?

Амара вспомнила трансляцию, которую им обещали показать – изображения Земли, полученные Проксимианами. Она ещё не видела их; Элиас сказал, что это будет позже, когда они лучше поймут, с кем имеют дело. Но она боялась этого момента. Боялась увидеть мир, в который некуда возвращаться.

Что тогда станет с Майрой?

Этот вопрос преследовал её. Если Земля изменилась – если люди стали чем-то другим, чем-то непонятным, – кто примет человеческого ребёнка? Кто вырастит её, научит ходить и говорить, покажет ей небо и звёзды?

Я, – подумала Амара. – Я это сделаю. Как и обещала.

Но голос в её голове – тихий, рациональный, безжалостный – спрашивал: А если не сможешь? Если вернуться некуда? Если ты умрёшь по-настоящему – не перенос, а настоящая смерть – прежде чем доберёшься домой?

Она отогнала эти мысли. Не сейчас. Не сегодня.

– Покажу тебе звёзды, – сказала она криокамере. – Когда ты родишься. Покажу тебе Проксиму – видишь, какая она красная? Совсем не похожа на Солнце. И эти структуры на орбите – ты не поверишь, но там кто-то живёт. Кто-то, кто ждал нас миллионы лет.

Она говорила тихо, почти шёпотом. Это было глупо – Майра не слышала, не могла слышать, её мозг был заморожен вместе с остальным телом. Но Амара говорила всё равно. Каждый день. Четыреста двадцать три года.

Это был её ритуал. Её молитва. Её способ оставаться собой.

Дверь медблока скользнула в сторону. Амара обернулась и увидела Элиаса.

Он выглядел усталым – впрочем, он всегда выглядел усталым в последние годы. Груз командования, груз ответственности, груз вопросов, на которые не было ответов. Амара видела, как это изнашивало его – медленно, незаметно, но неумолимо.

– Я думал, ты здесь, – сказал он, входя.

– Ты всегда знаешь, где меня искать.

– Это не сложно. – Он подошёл и остановился рядом, глядя на криокамеру. – Как она?

– Стабильно. Девяносто три и семь.

– Хорошо.

Они стояли в тишине. Красный свет Проксимы падал через иллюминатор, окрашивая всё в оттенки ржавчины и старой крови.

– Элиас, – сказала Амара. – Что они хотят от нас?

– Не знаю. Пока не знаю.

– Но у тебя есть предположения.

Он помолчал. Потом:

– Они задали нам вопрос. Тот же вопрос, из-за которого они воевали миллионы лет. И теперь они хотят услышать наш ответ.

– А если у нас нет ответа?

– Тогда… – Элиас пожал плечами. – Не знаю. Может быть, они примут это. Может быть – нет.

Амара повернулась к нему:

– Ты готов к этому? К контакту? По-настоящему?

Элиас не ответил сразу. Он смотрел на криокамеру – на зелёный сигнал, мерцающий в полумраке, – и его лицо было закрытым, непроницаемым.

– Нет, – сказал он наконец. – Не готов.

– Честный ответ.

– Единственный, который у меня есть. – Он повернулся к ней. – А ты?

– Что – я?

– Ты готова?

Амара посмотрела на криокамеру. На зелёный сигнал. На обещание, которое она несла четыреста двадцать три года.

– Нет, – сказала она. – Но у меня есть причина быть здесь. Причина вернуться.

– Майра.

– Да.

Элиас кивнул. Он понимал – может быть, лучше других. Он тоже нёс что-то с собой все эти годы. Не эмбрион в криокамере – воспоминание. Образ женщины, которая умерла три с половиной века назад.

– Они спросят про переносы, – сказала Амара. – Ты знаешь это.

– Знаю.

– И что ты скажешь?

– Правду.

– Какую правду? – Она повернулась к нему, и в её голосе появилась резкость. – Что мы умираем каждые восемьдесят лет и рождаемся заново? Что наши тела – выращенные копии? Что мы, возможно, вообще не те люди, которые начали это путешествие?

– Да.

– И ты не боишься, как они это воспримут?

– Боюсь, – признал Элиас. – Но ложь – хуже.

Амара отвернулась. Она не была уверена, что согласна с ним. Правда – это хорошо, когда она не убивает. Но эта правда… эта правда могла уничтожить всё.

– Элиас, – сказала она тихо. – Ты когда-нибудь думал о том, что они правы?