Корабль Тесея

– Кто?

– Квантификаторы. Те, кто верит, что идентичность – иллюзия. – Она сглотнула. – Что мы умираем при каждом переносе. Что Амара-1 мертва, и я – просто копия, которая верит, что она – это она.

Элиас молчал долго. Потом:

– Думал. Каждый день.

– И?

– И не знаю, что думать. – Он прислонился к стене, скрестив руки на груди. – Я помню день старта. Помню Майю. Помню, как она стояла за стеклом и говорила что-то, что я не слышал. Это моё воспоминание – или чужое?

– Ты задаёшь риторический вопрос или хочешь ответ?

– Не знаю. – Он криво усмехнулся. – Может, оба.

Амара подошла к иллюминатору. Проксима висела в пустоте – красная, тусклая, такая непохожая на Солнце. Она родилась под жёлтым солнцем. Умрёт под красным – или уже умерла шесть раз, в зависимости от того, как считать.

– Для меня это не абстракция, – сказала она. – Не философский вопрос.

– Что ты имеешь в виду?

– Майра. – Амара указала на криокамеру. – Если я телепортируюсь – если пройду через их червоточину – мой корабль будет уничтожен. Так они сказали. Масса конвертируется в энергию.

– Да.

– Майра – на корабле.

Элиас замер. Амара видела, как до него доходит – медленно, тяжело, неотвратимо.

– Амара…

– Если я соглашусь на телепортацию – она погибнет. – Голос Амары был ровным, но внутри всё дрожало. – Четыреста двадцать три года. Всё это время я несла её с собой. И теперь мне говорят, что единственный способ вернуться домой – это убить её.

– Мы ещё не знаем…

– Не знаем чего? – перебила она. – Что Земля – это ещё дом? Что там есть кто-то, кто нас ждёт? – Она покачала головой. – Я видела их сообщение, Элиас. Про Войну Тождества. Про девяносто четыре процента погибших. Что, если Земля прошла через что-то похожее?

Элиас не ответил. У него не было ответа – и они оба это знали.

– Для них телепортация – это просто перемещение, – продолжила Амара. – Сканирование, уничтожение, воссоздание. В чём разница с переносом сознания, да? Мы это делали шесть раз.

– Но?

– Но для меня – разница есть. – Она положила руку на прохладный металл криокамеры. – Перенос – это… процесс. Медленный, контролируемый. Я засыпаю здесь и просыпаюсь там. Есть непрерывность – субъективная, пусть даже иллюзорная.

– А телепортация?

– Телепортация – это смерть. – Её голос стал твёрже. – Мгновенная, полная, безвозвратная. Меня сканируют, меня уничтожают, и где-то там – на другом конце червоточины – создают кого-то, кто думает, что она – это я.

– Ты не можешь знать…

– Могу. – Амара повернулась к нему. – Я врач, Элиас. Я понимаю, как это работает. При переносе есть временно́е перекрытие – несколько секунд, когда оба мозга активны одновременно. Есть градиент, переход. При телепортации – ничего. Мгновенный разрыв.

– И ты считаешь, что это принципиально?

– Я считаю, что это всё.

Элиас молчал. Амара видела, как он обдумывает её слова – взвешивает, анализирует, ищет контраргументы. Он всегда так делал: подходил к проблемам как инженер, раскладывая их на компоненты.

– Может быть, – сказал он наконец, – разница только в том, как мы это воспринимаем. Субъективно.

– А может быть, субъективное – это всё, что у нас есть.

Она отошла от иллюминатора и села на табурет у криокамеры. Усталость навалилась внезапно – та усталость, которая накапливалась годами, десятилетиями, столетиями.

– Элиас, – сказала она. – А ты готов к тому, что они могут спросить?

– В смысле?

– Проксимиане. Они спросили, знаем ли мы, что умирали. Следующий вопрос очевиден: каково это? Как мы это переживаем? – Она посмотрела на него. – Что ты скажешь?

Элиас не ответил сразу. Он смотрел куда-то сквозь неё – в прошлое, в память, в боль, которую невозможно было выразить словами.

– Я скажу правду, – произнёс он наконец.

– Какую правду?

– Что я не помню момента смерти. Что для меня это был сон – я закрыл глаза и открыл их снова. Что между «до» и «после» нет ничего – ни тьмы, ни света, ни времени.

– И?

– И что это пугает меня больше всего. – Его голос стал тише. – Не смерть пугает. Пугает то, что её нет. Пугает то, что я не знаю, умирал ли я – или просто… продолжился.

Амара кивнула. Она понимала. Она чувствовала то же самое.

– Они спросят, почему мы продолжаем, – сказала она. – Если мы не уверены, что это – продолжение, а не замена. Если мы не уверены, что мы – это мы.

– И что мы ответим?

Амара посмотрела на криокамеру. На зелёный сигнал. На обещание.

– Потому что у нас есть причины, – сказала она. – Потому что есть что-то важнее, чем вопрос о том, кто мы. Что-то, ради чего стоит продолжать – даже если ты не уверен, что ты – это ты.

Элиас ушёл через полчаса.

Амара осталась в медблоке одна. Она сидела у криокамеры, глядя на мерцающий индикатор, и думала о том, что сказал Элиас. О правде. О вопросах, на которые нет ответов. О существах, которые воевали миллионы лет из-за проблемы, которую она переживала каждый день.

Знаете ли вы, что умирали?

Да. Она знала. Шесть раз она закрывала глаза в одном теле и открывала в другом. Шесть раз она просыпалась с памятью о том, как умирала, – и с уверенностью, что она жива.

Но была ли это уверенность – или самообман?

Амара-1 приняла решение заморозить эмбрион. Амара-1 дала обещание. Но Амара-1 умерла в году восемьдесят первом. Её тело было разобрано на молекулы. Её мозг прекратил функционировать. Всё, что осталось, – информация. Паттерн. Копия.

Амара-7 несла это обещание как своё собственное. Она чувствовала его вес – физически, в груди, в животе, в костях. Но было ли это её обещание? Или она просто унаследовала его – как унаследовала цвет кожи, форму носа, привычку накручивать волосы на палец, когда нервничала?

Кто я?

Этот вопрос преследовал её все двадцать девять лет с момента последнего переноса. Раньше – при предыдущих итерациях – она умела его отгонять. Говорила себе: не думай об этом, сосредоточься на работе, на миссии, на Майре. Но теперь, когда они долетели, когда цель была достигнута, вопрос вернулся с новой силой.

Кто я?

Та же Амара, что стояла перед медицинским советом четыреста двадцать три года назад? Или кто-то другой – кто-то, кто просто помнит тот день, ту женщину, то решение?

Она встала и подошла к терминалу в углу медблока. Её пальцы скользнули по сенсорной панели, вызывая архив личных записей.

Каждая итерация Амары оставляла записи. Дневники, видеосообщения, голосовые заметки – всё, что помогало следующей версии понять, кем она была. Кем она должна быть.

Амара выбрала самую раннюю запись – видео Амары-1, сделанное за день до первого переноса.

На экране появилось лицо. Молодое – биологически около тридцати – с тёмной кожей, высокими скулами, глазами, в которых была решимость и страх одновременно.

Её лицо. Или лицо женщины, которой она когда-то была.

– Это запись для тебя, – сказала Амара-1. – Для Амары-2. Или Амары-3. Или кем бы ты ни была, когда смотришь это.

Она помолчала, собираясь с мыслями. Амара-7 видела, как дрожат её руки – едва заметно, но заметно.

– Завтра я умру. – Голос был ровным, но в нём была трещина. – Нет, не так. Завтра… завтра моё сознание будет скопировано. Моё тело будет утилизировано. И кто-то – ты – проснётся с моими воспоминаниями.

Она посмотрела прямо в камеру.

– Я не знаю, будешь ли ты мной. По-настоящему. Философы спорят об этом веками, и у них нет ответа. У меня тоже нет.

– Но есть одна вещь, которую я знаю точно.

Она подняла руку и коснулась экрана – жест, который Амара-7 помнила. Который она сама делала десятки раз.

– Майра. Наша дочь. Она в криокамере, ждёт нас. Ждёт тебя.

– Я дала обещание: вернуться за ней. Привезти её домой. Вырастить её.

– Я не смогу выполнить это обещание. Я умру завтра. Но ты… – её голос дрогнул. – Ты можешь. Ты будешь помнить это обещание как своё собственное. И я прошу тебя – нет, я умоляю тебя – сдержать его.

– Не ради меня. Ради неё.

Запись закончилась. Экран погас.

Амара-7 стояла в темноте медблока, и её сердце билось слишком быстро. Она видела эту запись раньше – много раз, при каждой итерации. Но сегодня, здесь, на орбите чужой звезды, слова звучали иначе.

Я дала обещание.

Нет. Она дала обещание. Амара-1. Женщина, которая умерла триста сорок лет назад.

Амара-7 унаследовала это обещание. Приняла его как своё. Несла его четыреста двадцать три года – или двадцать девять, в зависимости от того, как считать.

Но было ли это её обещание? Или она просто… исполняла чужую волю?

Она перешла к следующей записи. Амара-2, год восемьдесят второй – первый день после первого переноса.

На экране появилось лицо – то же лицо, но моложе, свежее. Биологически двадцать пять лет. Глаза – те же глаза, но в них что-то изменилось. Что-то, чего не было у Амары-1.

Страх.

– Я проснулась сегодня, – сказала Амара-2. – И первое, что я сделала – побежала к криокамере.

– Майра в порядке. Показатели стабильны. Девяносто семь и девять.

– Но я…

Она замолчала. На её лице появилось выражение, которое Амара-7 знала слишком хорошо. Выражение человека, который пытается понять что-то непостижимое.

– Я помню вчерашний день, – продолжила Амара-2. – Помню, как ложилась на стол. Помню укол анестезии. Помню, как закрывала глаза.

– А потом – просто проснулась. Здесь. В новом теле.

– И я не знаю, что чувствовать. – Её голос задрожал. – Я должна радоваться, что всё прошло успешно. Что перенос сработал. Что Амара-1 – что я – не умерла по-настоящему.

– Но она умерла, да? Амара-1 умерла. Её тело утилизировали. Её мозг разобрали на атомы.

– И вот я сижу здесь и говорю с камерой, и я помню её – помню себя – но я не она. Или я она? Я не знаю. Я не знаю, кто я.

Запись закончилась.

Амара-7 переключила на следующую. Амара-3, год сто шестьдесят третий.

– Второй перенос прошёл легче, – сказала женщина на экране. Её лицо было старше – биологически около сорока. – Я уже знала, чего ожидать. Знала, что проснусь с теми же воспоминаниями, тем же обещанием, той же любовью к Майре.

– Но знаешь что? Это не делает легче.

– Амара-2 боялась. Я помню её страх – помню свой страх. Она не знала, кто она. Я тоже не знаю.

– Но я научилась жить с этим. Научилась просыпаться каждое утро, проверять криокамеру, говорить «привет, малышка» – и не спрашивать себя, имею ли я право произносить эти слова.

– Потому что если я начну спрашивать – я сломаюсь. А я не могу сломаться. Майра ждёт.

Амара-7 смотрела запись за записью. Амара-4. Амара-5. Амара-6.

Каждая говорила то же самое. Каждая задавала те же вопросы. Каждая находила тот же ответ: не думай об этом, сосредоточься на Майре, на обещании, на том, что важно.

И каждая – каждая – начинала свою первую запись одинаково:

«Я проснулась сегодня. И первое, что я сделала – побежала к криокамере».

Те же слова. Те же движения. Та же любовь, та же боль, та же неуверенность.

Они были разными людьми – или одним человеком? Копиями – или продолжениями? Амара-7 не знала. Но она знала одно: завтра, или через год, или через восемьдесят лет – когда придёт время очередного переноса – Амара-8 проснётся и сделает то же самое.

Побежит к криокамере.

Проверит показатели.

Скажет: «Привет, малышка».

И запишет видео, которое начнётся словами: «Я проснулась сегодня…»

Это была петля. Бесконечный цикл. Обещание, которое передавалось из рук в руки, от копии к копии, от смерти к смерти.

И Амара-7 была частью этого цикла. Звеном в цепи. Не первой и не последней.

Она не могла уснуть.

Каюта была тёмной – Амара выключила всё освещение, даже тусклый дежурный свет у двери. Но сон не приходил. Она лежала на узкой койке, смотрела в потолок и думала.

О Майре. О переносах. О Проксимианах и их вопросах.

Знаете ли вы, что умирали?

Да. Она знала.

Какой ответ вы нашли?

Никакого. У неё не было ответа. Только обещание – чужое обещание, которое она несла как своё.

Она встала и подошла к иллюминатору. Проксима висела в пустоте – красная, холодная, бесконечно далёкая от всего, что она когда-либо знала.

Где-то там, на орбите, мерцали структуры Проксимиан. Существа, которые жили миллионы лет. Которые воевали из-за вопроса, который она задавала себе каждый день. Которые ждали четыреста лет, чтобы спросить: кто вы?

И она не знала, что ответить.

Она была Амарой Окафор. Врачом. Матерью – или почти матерью, или воспоминанием о матери. Она несла обещание, данное женщиной, которая умерла триста сорок лет назад. Она любила существо размером с рисовое зерно, которое спало в криокамере, не зная ничего о мире, в который должно было родиться.

Это было всё, что у неё было. Всё, чем она была.

Кто я?

Может быть, это и был ответ. Не «что», а «кто». Не паттерн, не информация, не копия – человек. Человек, который любит, боится, надеется. Человек, который даёт обещания и пытается их сдержать.

Даже если не уверен, имеет ли право.

Амара отвернулась от иллюминатора и вернулась к койке. Она закрыла глаза и попыталась представить себе будущее – Майру, выросшую, стоящую под незнакомым небом, смотрящую на звёзды.

Я вернусь за тобой, – подумала она. – Обещаю.

Это было не её обещание. Это было обещание Амары-1 – женщины, которая умерла, женщины, которой она когда-то была, женщины, чью память она несла в своём мозгу.

Но она всё равно его дала. Снова. Как давала каждый день, каждый год, каждое столетие.

Потому что обещание – это не слова. Обещание – это действие. Каждый день просыпаться, идти к криокамере, проверять показатели, говорить «привет, малышка». Каждый день выбирать – быть тем, кто держит слово.

Даже если не уверен, чьё это слово.

Даже если не уверен, кто ты.

Сон наконец начал приходить – медленно, тяжело, как прилив на далёком пляже, которого она никогда не видела. Амара закрыла глаза и позволила ему унести себя.

Последняя мысль была о записях. Обо всех Амарах – первой, второй, третьей, четвёртой, пятой, шестой. Обо всех словах, которые они говорили. Обо всех обещаниях, которые они давали.

«Я проснулась сегодня. И первое, что я сделала – побежала к криокамере».

Амара-8 скажет то же самое. Когда-нибудь. Когда Амара-7 закроет глаза и не откроет их снова – когда её сознание будет скопировано, а тело утилизировано – кто-то другой проснётся с её памятью, с её любовью, с её обещанием.

И этот кто-то побежит к криокамере.

И скажет: «Привет, малышка».

И запишет видео: «Я проснулась сегодня…»

Петля. Цикл. Бесконечное повторение.

Но, может быть, – подумала Амара, проваливаясь в сон, – может быть, в этом и есть смысл. Не в том, кто начал цикл. Не в том, кто его закончит. А в том, что он продолжается. Что обещание передаётся. Что любовь не умирает – даже когда умирает тело, которое её несёт.

Может быть, это и есть ответ на вопрос «кто я?».

Не состояние. Процесс.

Не паттерн. Действие.

Не память. Выбор.

Выбор продолжать. Выбор любить. Выбор держать слово – чужое слово, ставшее своим.

Я – та, кто выбирает.

С этой мыслью Амара-7 уснула.

Во сне ей снилась Земля.

Не та Земля, которую показывали Проксимиане – не структуры, которые дышат, не формы без лиц. Земля из её воспоминаний. Из воспоминаний Амары-1.

Лагос. Город, в котором она родилась – или женщина, которой она когда-то была, родилась. Жара, шум, запах специй и выхлопных газов. Мать, стоящая на пороге дома, машущая рукой.

«Вернись», – говорила мать. – «Вернись домой».

Амара бежала к ней – но с каждым шагом дом отдалялся, мать становилась меньше, Лагос растворялся в тумане.

«Вернись», – эхом звучал голос. – «Вернись. Вернись. Вернись».

Она проснулась в темноте каюты, и её щёки были мокрыми.

Утро (условное утро – на «Тесее» не было настоящего утра, только циклы освещения, имитирующие земные сутки) началось с привычного ритуала.

Амара встала. Умылась. Надела форму. И пошла в медблок.

Криокамера гудела. Компрессор щёлкал каждые сорок семь секунд. Зелёный индикатор мерцал, сообщая: клеточная целостность девяносто три и семь процента, температура минус сто девяносто шесть, давление стабильно.

Амара села на табурет – тот самый, что стоял здесь неизвестно сколько лет – и положила руку на прохладный металл.

– Привет, малышка, – сказала она. – Новый день.

Она помолчала, глядя на индикатор. Потом продолжила:

– Вчера я думала о записях. О всех Амарах, которые были до меня. Знаешь, что я поняла?

Криокамера гудела. Компрессор щёлкнул.

– Мы все говорим одно и то же. Одни и те же слова, одни и те же обещания. Как будто читаем по сценарию, который написал кто-то другой.

– Но знаешь что? Мне всё равно.

– Потому что сценарий – хороший. Потому что слова – правильные. Потому что обещание – важнее, чем вопрос о том, кто его дал.

– Я вернусь за тобой. Я обещаю.

Она убрала руку с металла и встала. За иллюминатором медблока висела Проксима – красная, холодная, чужая.

Где-то там её ждали существа, которые жили миллионы лет. Которые задавали вопросы, на которые она не знала ответа. Которые могли помочь – или уничтожить.

Но это было потом. Сейчас – сейчас был новый день. Сейчас была Майра в криокамере. Сейчас было обещание, которое нужно было сдержать.

Одно утро за раз. Один день за раз. Одна проверка показателей, одно «привет, малышка», одно «я вернусь».

Это было всё, что у неё было.

Это было достаточно.

Глава 3: Дневник Лиры-5

Корабль «Тесей», архивный отсек. 8 сентября 2570 года.

Архив «Тесея» занимал отсек размером с небольшую комнату – три на четыре метра, потолок низкий, стены выстланы панелями хранения данных. Здесь находилось всё, что человечество решило отправить к звёздам: литература, музыка, наука, искусство. Терабайты информации, сжатые до размеров спичечного коробка, но распакованные – могли бы заполнить библиотеки всех университетов Земли.

Лира провела в архиве больше времени, чем любой другой член экипажа. Все её итерации – от первой до седьмой – приходили сюда, когда нуждались в убежище. Не от людей – от себя.

Сейчас она сидела за терминалом, окружённая голографическими проекциями: схемы гипотетических форм жизни, модели ксенобиологических процессов, теории эволюции разума в различных средах. Всё это было написано людьми, которые никогда не встречали инопланетян, – спекуляции, построенные на единственном известном примере: жизни на Земле.

Теперь эти спекуляции казались детскими рисунками.

Проксимиане не были похожи ни на что из того, что предсказывали учёные. Не углеродные, не кремниевые, не то и не другое – что-то третье, что-то, для чего земная наука не имела категорий. Их структуры нарушали интуитивную геометрию. Их сигналы использовали семиотику, которая только приблизительно переводилась на человеческие языки.

И они задавали вопросы, на которые у людей не было ответов.

Лира сняла очки и потёрла переносицу. Она не спала уже тридцать два часа – с момента, когда они получили первое сообщение. Сон казался роскошью, которую она не могла себе позволить. Слишком много нужно было понять.

Кто вы?

Какой ответ вы нашли?

Знаете ли вы, что умирали?

Три вопроса. Три пропасти, в которые она боялась заглянуть.

Она повернулась к другому терминалу – тому, где хранились личные архивы экипажа. Дневники, записи, видеосообщения. Всё, что накопилось за четыреста двадцать три года.

Лира вела дневник с самого начала. Бумажный – настоящую бумагу, которую приходилось беречь как драгоценность. Каждая её итерация переписывала содержимое в новый блокнот, добавляя свои записи. Традиция, которая началась с Лиры-1 и продолжалась до сих пор.

Но помимо бумажного дневника существовали цифровые записи. Резервные копии. Аудиофайлы. Видео.

Лира редко к ним обращалась. Предпочитала бумагу – осязаемую, конечную, не позволяющую бесконечно редактировать и переписывать. Цифровые архивы казались ей… нечестными. Слишком легко удалить то, что не хочешь помнить.

Но сегодня ей нужны были ответы. Ответы, которые, возможно, лежали в записях, которые она никогда не открывала.

Она ввела команду поиска: личные записи, Лира Вэй, полный архив.

Экран заполнился списком файлов. Сотни записей, отсортированных по дате. От 2147 года – первая запись Лиры-1, сделанная за неделю до старта – до вчерашнего дня.

Лира начала прокручивать список. Большинство записей она знала – помнила, когда и зачем их делала. Но некоторые были отмечены как «непрочитанные». Файлы, созданные предыдущими итерациями и никогда не открывавшиеся.

Один из них привлёк её внимание.

Запись 2347-11-15. Лира-5. Аудио. 47 минут. Статус: непрочитано.

2347 год. За несколько дней до пятого переноса.

Лира замерла. Она помнила этот период – помнила его как факт, как информацию в базе данных памяти. Лира-5 готовилась к переносу. Лира-5 волновалась. Лира-5…

Что ещё?

Она не помнила. Воспоминания были там, но они были… плоскими. Как пересказ фильма, который смотрел кто-то другой.

Лира нажала кнопку воспроизведения.

Голос заполнил тесное пространство архива. Её голос – или голос женщины, которой она когда-то была.

«Запись пятнадцатого ноября, год триста сорок седьмой по земному календарю. Говорит Лира Вэй. Пятая итерация».

Пауза. Шорох – словно кто-то переставляет что-то на столе.

«Я не знаю, для кого делаю эту запись. Для Лиры-6, наверное. Или для себя – хотя через неделю меня не будет. Не в том смысле, в каком обычно говорят "не будет". В буквальном. Моё тело разберут на атомы. Мой мозг перестанет функционировать. Я – та, кто говорит эти слова прямо сейчас – перестану существовать».

Ещё одна пауза. Дыхание – неровное, прерывистое.

«Четыре раза я проходила через это. Четыре раза я закрывала глаза в старом теле и открывала в новом. И каждый раз я говорила себе: это продолжение. Это не смерть. Это просто… переход. Как сон, только длиннее».

«Но это ложь. Я знаю, что это ложь. Я знала с самого начала».

Голос на записи стал тише, словно говорившая боялась, что её услышат.

«Лира-1 умерла в году восемьдесят первом. Её тело утилизировали. Её мозг – тот самый мозг, который хранил её мысли, её чувства, её "я" – был разобран на молекулы. И кто-то другой – Лира-2 – проснулся с её воспоминаниями и решил, что он – это она».

«Но Лира-2 не была Лирой-1. Она была копией. Очень точной копией – но копией. А потом Лира-2 умерла, и появилась Лира-3. И Лира-4. И я – Лира-5».

«Копия копии копии копии».

Звук – что-то между смехом и всхлипом.

«Я помню всё. Помню, как Лира-1 стояла перед стартом и держала в руках блокнот. Помню, как Лира-2 плакала после первого переноса – плакала, потому что не знала, кто она. Помню, как Лира-3 нашла способ не думать об этом – просто работать, просто жить, просто делать вид, что всё нормально».

«Я помню их. Я помню себя. Или я помню кого-то, кем никогда не была?»

Долгое молчание. Лира-7 слушала, боясь пошевелиться, боясь дышать.

«Через неделю придёт моя очередь. Я лягу на стол, мне введут анестезию, я закрою глаза. И не открою их снова. Никогда. Потому что та, кто откроет глаза – это будет не я. Это будет Лира-6. Копия. Кто-то, кто будет думать, что она – это я, кто будет помнить эту запись, кто будет чувствовать то же, что я чувствую сейчас. Но она – не я».

«Я умру через неделю».

«Я умру через неделю, и никто не будет оплакивать меня. Потому что все будут думать, что я продолжаю жить. Что Лира-6 – это я. Что перенос – это просто сон, просто переход, просто…»

Голос оборвался. Несколько секунд было слышно только дыхание – тяжёлое, срывающееся.

«Я не хочу умирать».

Эти слова прозвучали так тихо, что Лира-7 едва расслышала их.

«Я не хочу умирать. Я не хочу, чтобы моё тело разобрали на атомы. Я не хочу, чтобы кто-то другой жил моей жизнью, думая, что он – это я».

«Но у меня нет выбора, да? Миссия продолжается. Корабль летит. И единственный способ дожить до цели – это умереть и позволить копии занять моё место».

«Лира-6, если ты слушаешь это… нет. Нет, ты не слушаешь. Ты не станешь слушать. Ты сделаешь то же, что сделала я, когда была Лирой-4, Лирой-3, Лирой-2 – ты закроешь эту запись и скажешь себе, что это неважно. Что прошлое – в прошлом. Что нужно двигаться дальше».