Гравитационная дипломатия

РЕКОМЕНДАЦИЯ: Предоставить убежище (низкий риск). Прекратить разведывательную работу (нулевая ценность).

Дэниел закрыл файл.

Он сидел в тишине пустой квартиры, глядя на экран ноутбука. За окном садилось солнце – обычный вечер в обычном пригороде. Машины возвращались с работы, дети играли во дворах, где-то залаяла собака.

Обычный мир. Нормальный мир.

Но мать видела другой.

«Геометрия под реальностью». Она говорила об этом – не этими словами, но об этом. О тенях, которые она видела. О связях, которые чувствовала. О чём-то, что пряталось за поверхностью вещей.

И теперь – те же слова в разговоре между миллиардером и изгнанным учёным. В обсерватории на другом конце мира. В расследовании, которое он только что получил.

Совпадение?

Дэниел не верил в совпадения.

Он достал из шкафа дорожную сумку – всегда собранную, всегда готовую. Привычка, оставшаяся с армейских времён. Проверил содержимое: одежда, документы, оборудование. Всё на месте.

Перед выходом он остановился у тумбочки. Фотография матери смотрела на него – сквозь него, как всегда.

«Ты должен услышать. Ты можешь. Ты – мой».

Он не понимал тогда. Не понимает сейчас. Но, может быть, ответы – там, в пустыне Атакама. Рядом с женщиной, которая говорит теми же словами, что его мёртвая мать.

Дэниел взял сумку и вышел из квартиры.

Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

Он вёл машину к аэропорту, и мысли текли, как поток данных на мониторе. Факты, связи, гипотезы.

Элиза Чэнь – астрофизик, изгнанная за теорию о внеземных коммуникациях. Маркус Вэйланд – миллиардер, финансирующий её работу. Обсерватория в пустыне, подключённая к сети гравитационных детекторов.

И посёлок ЗАТО Космос-7. Место, где родилась его мать. Место, откуда она бежала тридцать пять лет назад. Место, о котором она никогда не рассказывала – кроме тех редких моментов, когда смотрела сквозь него и шептала о тенях.

Связь была. Он чувствовал её – как чувствовал паттерны в данных, как чувствовал ложь в голосах допрашиваемых. Интуиция, которую Уоллес назвал «талантом».

Но какая связь?

Этого он пока не знал.

Закат окрасил небо в багровый. Дэниел вёл машину, и его руки лежали на руле неподвижно, уверенно. Он выглядел спокойным – всегда выглядел спокойным.

Внутри – другое.

Внутри просыпалось что-то, что он давно похоронил. Вопросы, которые он запрещал себе задавать. Воспоминания, которые держал под замком.

Мать смотрела сквозь него всю его жизнь. Он ненавидел это – и отчаянно хотел понять. Почему она не могла смотреть на него нормально? Почему он никогда не чувствовал себя достаточно реальным для неё?

Может быть, ответ был в той обсерватории. Может быть – в словах, которые она произнесла перед смертью.

«Они снова передают».

Кто – они?

Дэниел свернул на подъезд к аэропорту. Впереди ждал самолёт, ждала пустыня, ждала женщина, которая, возможно, знала то, чего не знал он.

Он собирался это выяснить.

Глава 5: Карантин

Обсерватория Атакама, Чили. Дни 3-5.

Вэйланд улетел на второй день.

Элиза стояла на посадочной площадке и смотрела, как вертолёт поднимается в небо – чёрная точка на фоне ослепительной синевы. Он не попрощался, только кивнул. Врачи настояли на возвращении: какие-то показатели, какие-то процедуры, которые нельзя откладывать. Он обещал оставаться на связи.

Вертолёт исчез за горизонтом. Элиза осталась одна.

Она вернулась в операционный центр и села перед мониторами. Данные ждали её – терпеливые, бесконечные, непонятные. Пять блоков, которые она расшифровала в первую ночь, оказались только началом. Rosetta продолжала находить структуры, и с каждым часом картина становилась сложнее.

И тревожнее.

День 3.

Шестой блок обнаружился в фазе нарастания сигнала – там, где Элиза не ожидала найти ничего, кроме стандартного чирпа слияния. Rosetta пометила его оранжевым: высокая информационная плотность, нестандартная структура.

Элиза увеличила масштаб. Данные развернулись на экране – и она увидела цвет. Не тот переливающийся спектр, что был в первых пяти блоках. Этот был другим. Тёмно-красным. Почти багровым. Цвет засохшей крови, цвет заката перед бурей.

Плохой знак, подумала она. И тут же одёрнула себя: данные не могут быть «плохими» или «хорошими». Они просто есть.

Но цвет не менялся.

Она запустила интерпретатор. Алгоритм работал долго – почти час, – перебирая возможные соответствия. Результат появился на экране, и Элиза почувствовала, как что-то холодное шевельнулось в груди.

БЛОК 6: КЛАССИФИКАЦИОННЫЙ МАРКЕР. ТИП: Категориальная метка. БЛИЖАЙШИЙ АНАЛОГ В ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ СИСТЕМАХ: Предупреждающий знак. Маркировка опасной зоны.

Предупреждающий знак.

Элиза откинулась на спинку кресла. Это могло означать что угодно. Маркировка источника сигнала – «осторожно, здесь произошло слияние нейтронных звёзд». Или указание на какую-то особенность передачи. Или…

Или предупреждение о чём-то другом.

Она открыла структуру блока и начала изучать детали. Классификационный маркер был привязан к координатам – не к Андромеде, откуда пришёл сигнал, а к Солнечной системе. К Земле.

Предупреждение. О Земле.

Элиза почувствовала, как пересыхает во рту.

Она набрала номер Вэйланда.

Он ответил после шестого гудка. Голос был слабым, измождённым – хуже, чем вчера.

– Элиза. Что-то нашли?

– Новый блок. – Она старалась говорить ровно, профессионально. – Классификационный маркер. Привязан к координатам Земли.

Молчание.

– Какого типа маркер?

– Rosetta интерпретирует как предупреждающий знак. Маркировка опасной зоны.

Снова молчание. Дольше, чем прежде.

– Вы уверены?

– Алгоритм уверен на 73%. – Элиза посмотрела на экран. Багровый цвет пульсировал, словно живой. – Но интерпретация может быть ошибочной. Мы не знаем контекста. Не знаем, что именно считается «опасным» для отправителей.

– Но это связано с нами.

– Да. – Она не могла отрицать очевидное. – Координаты Земли помечены чем-то, что выглядит как предупреждение.

Вэйланд закашлялся – долго, надсадно. Когда он заговорил снова, голос был ещё слабее:

– Продолжайте анализ. Может быть, следующие блоки объяснят.

– Маркус, вам нужно отдыхать.

– Мне нужно знать. – В его голосе мелькнуло что-то от прежней твёрдости. – Отдых подождёт. Знание – нет.

Он отключился.

Элиза положила телефон на стол и уставилась на экран.

Предупреждение. О Земле. В послании, отправленном 2.5 миллиона лет назад.

Она не знала, что это значит. Но знала, что ей это не нравится.

День 4.

Седьмой и восьмой блоки Rosetta нашла к полудню.

Элиза не спала уже сорок часов. Тело протестовало – головная боль, резь в глазах, тремор в пальцах. Она игнорировала его. Сон мог подождать. Ответы – нет.

Седьмой блок был короче предыдущих – сжатая последовательность, почти пиктограмма. Rosetta интерпретировала его как «временну́ю рекомендацию»: что-то вроде «не сейчас», «подождать», «избегать контакта до».

Восьмой – длиннее и сложнее. Многоуровневая структура, напоминающая дерево решений. Если А, то Б. Если не А, то В. Условные конструкции, ветвящиеся пути.

Элиза изучала его часами, пытаясь понять логику. Цвета данных менялись – от багрового к почти чёрному, с редкими вкраплениями тусклого золота. Мрачная палитра. Тревожная.

К вечеру она собрала достаточно, чтобы сформулировать гипотезу.

И эта гипотеза ей не понравилась.

Структура послания напоминала протокол. Не в смысле «дипломатический протокол» – в смысле «медицинский протокол». Или – ещё точнее – карантинный.

Элиза видела такие документы раньше, когда изучала историю эпидемий для одного из своих ранних проектов. Инструкции ВОЗ по изоляции заражённых территорий. Протоколы CDC по работе с опасными патогенами. Стандарты биобезопасности четвёртого уровня.

Те же элементы. Классификация угрозы. Маркировка зоны. Рекомендации по избеганию контакта. Условия для снятия ограничений.

Послание из Андромеды было структурировано так же.

Она запустила сравнительный анализ – заставила Rosetta сопоставить структуру сигнала с базой человеческих документов. Карантинные протоколы разных эпох и культур. Предупреждающие знаки. Системы маркировки опасных зон.

Результат появился через три часа.

СРАВНИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ: Структура сигнала демонстрирует значительное сходство с человеческими моделями изоляции и карантина. СОВПАДЕНИЕ: 67.4% КЛЮЧЕВЫЕ СООТВЕТСТВИЯ:

Классификационный маркер → Категория угрозы

Координатная привязка → Обозначение зоны

Временна́я рекомендация → Период изоляции

Условная структура → Протокол снятия ограничений

Элиза читала и перечитывала эти строки. Слова не менялись.

Они пометили нас, думала она. 2.5 миллиона лет назад кто-то посмотрел на Землю – или на то место, где Земля будет – и повесил табличку: «Опасно. Не приближаться».

Почему?

Мы ещё не существовали. Человечества не было. Были только приматы, едва научившиеся ходить на двух ногах. Откуда они знали? Откуда могли знать, что мы появимся – и что с нами будет что-то не так?

Если только…

Если только они не видели будущего.

Или не создали его.

Ночь упала на пустыню внезапно, как всегда. Элиза сидела в темноте операционного центра, освещённая только мерцанием мониторов. Она не включала свет – зачем? Данные не станут яснее от лампы.

Телефон лежал рядом, молчаливый. Она должна была позвонить Вэйланду, рассказать о находках. Но что сказать? «Мы помечены как заражённая зона»? «Земля – чумной дом для галактики»?

Это звучало безумно. И это было единственным объяснением, которое укладывалось в данные.

Она встала и подошла к окну. За стеклом – чернота, усеянная звёздами. Млечный Путь разрезал небо надвое. Где-то там, невидимая сейчас, лежала Андромеда.

Они смотрят на нас, подумала Элиза. Не буквально – сигнал шёл 2.5 миллиона лет, те, кто его отправил, давно мертвы. Но их взгляд – их суждение – осталось. Закодированное в гравитационных волнах, записанное в структуре пространства-времени.

Предупреждение. Карантин. Не приближаться.

Почему?

Что с нами не так?

День 5, утро.

Элиза проснулась за столом, уткнувшись лицом в клавиатуру. Шея болела, спина ныла, во рту был привкус несвежего кофе. Она не помнила, когда уснула – просто в какой-то момент тело отключилось, не спросив разрешения.

На экране мигало уведомление.

АНАЛИЗ ЗАВЕРШЁН. ОБНАРУЖЕНЫ НОВЫЕ БЛОКИ: 2 ОБЩАЯ КЛАССИФИКАЦИЯ СИГНАЛА: ОБНОВЛЕНА

Она выпрямилась, проморгалась. Пальцы нашли клавиатуру.

Rosetta работала всю ночь, продолжая анализ. Девятый и десятый блоки были найдены и интерпретированы. И теперь – теперь алгоритм был готов дать общую оценку.

Элиза нажала клавишу.

Экран заполнился данными. Графики, диаграммы, числа. Она пролистала их быстро, ища главное.

Нашла.

ОБЩАЯ КЛАССИФИКАЦИЯ СИГНАЛА: ТИП: Карантинный протокол ВЕРОЯТНОСТЬ: 87.3% ОБЪЕКТ КАРАНТИНА: Координаты 3-4 (Земля) СТАТУС: Активный УСЛОВИЯ СНЯТИЯ: Не определены (недостаточно данных)

Элиза смотрела на экран.

Карантинный протокол.

Вероятность 87.3%.

Объект – Земля.

Статус – активный.

Она медленно откинулась на спинку кресла. Руки дрожали – не от усталости, от чего-то другого.

Это было то, чего она боялась. То, что подозревала, но надеялась опровергнуть. Rosetta просеяла все данные, применила все алгоритмы, сравнила все паттерны – и пришла к выводу, который Элиза не хотела принимать.

Мы под карантином.

Кто-то – что-то – в галактике Андромеда пометил Землю как опасную зону. 2.5 миллиона лет назад. И этот статус по-прежнему активен.

Мы не просто не одиноки во Вселенной.

Мы – изгои.

Она не знала, сколько просидела неподвижно. Минуты, часы – время потеряло значение. Данные горели на экране, и их свет падал на её лицо, освещая пустые глаза.

Изгои.

Это слово крутилось в голове, как застрявшая мелодия. Изгои. Заражённые. Опасные.

Вся её жизнь – поиск контакта. Доказательство того, что мы не одиноки, что там, в бесконечности космоса, есть кто-то ещё. Кто-то, с кем можно поговорить, обменяться знаниями, разделить существование.

И вот – ответ.

Да, мы не одиноки. Да, там кто-то есть. И этот кто-то смотрит на нас из-за колючей проволоки карантинной зоны.

Не приближаться.

Опасно.

Заражено.

Элиза рассмеялась – коротким, сухим смешком, больше похожим на всхлип. Двенадцать лет она боролась за право искать. Потеряла карьеру, репутацию, всё, что имело значение. Потому что верила: там, за звёздами, есть надежда. Есть будущее. Есть смысл.

И вот – смысл нашёлся.

Мы – чумной дом Вселенной.

Телефон зазвонил, вырывая её из оцепенения.

Вэйланд. Его имя светилось на экране, пульсируя в такт звонку.

Элиза взяла трубку. Руки по-прежнему дрожали.

– Да.

– Вы не звонили. – Его голос был ещё слабее, чем вчера. – Двенадцать часов. Что-то случилось?

Она открыла рот – и не смогла произнести ни слова. Как объяснить? Как сказать человеку, который умирает от рака, что всё, во что он верил – надежда на контакт, на понимание, на то, что его жена видела что-то прекрасное – оказалось ложью?

– Элиза?

– Rosetta завершила анализ, – выдавила она. Голос звучал чужим, механическим. – Общая классификация сигнала.

– И?

– Карантинный протокол.

Тишина. Долгая, звенящая.

– Что это значит?

– Это значит… – Элиза закрыла глаза. – Это значит, что послание – не приветствие. Не приглашение к контакту. Это предупреждение. Маркировка опасной зоны. Мы… мы помечены.

– Помечены как что?

– Как угроза. Или как заражённые. Или как… – она не договорила.

– Как неудавшийся эксперимент, – тихо закончил Вэйланд.

Элиза не ответила. Он понял.

– Вы уверены? – спросил он после паузы.

– Rosetta уверена на 87%.

– А вы?

Она молчала.

– Элиза. А вы – уверены?

– Я не знаю. – Слова вырвались сами, честные и беспомощные. – Я не знаю, Маркус. Данные указывают на это. Все паттерны совпадают. Но… но это же безумие. Карантин на целую планету? За миллионы лет до появления человечества? Это не имеет смысла.

– Может быть, смысл просто другой.

– Какой?

– Не знаю. – Он закашлялся – долго, мучительно. – Но я знаю одно: мы не понимаем их. Не можем понять. Они думают масштабами миллионов лет, оперируют гравитацией и орбитами. Их логика… их логика не обязана быть нашей.

– И что нам делать?

– Продолжать. – В его голосе мелькнула тень прежней твёрдости. – Искать дальше. Может быть, есть что-то ещё. Условия снятия карантина. Причины. Объяснения.

– А если нет?

Молчание.

– Тогда, – сказал Вэйланд медленно, – мы будем знать правду. А правда – даже страшная – лучше незнания.

Он отключился.

Элиза положила телефон и уставилась на экран.

Правда.

Какая правда? Что мы – чумной дом? Что нас пометили, как помечают ядерные отходы? Что там, за звёздами, нас боятся – или брезгуют нами – или просто считают слишком опасными для контакта?

Это – правда, которую она искала двенадцать лет?

Это – ответ на вопрос, который стоил ей всего?

Элиза закрыла глаза. Головная боль пульсировала в висках, синхронно с биением сердца.

Продолжать. Вэйланд прав. Нужно продолжать.

Она открыла глаза и потянулась к клавиатуре.

День 5, вечер.

Системы безопасности сработали в 19:47 по местному времени.

Элиза не сразу заметила – она была погружена в анализ, пытаясь найти в данных хоть что-то, что опровергло бы вывод Rosetta. Мигающий индикатор на периферии зрения. Тихий сигнал тревоги.

Она подняла голову.

На экране системы мониторинга – красное предупреждение. «ОБНАРУЖЕНА СЕТЕВАЯ АКТИВНОСТЬ. ПОПЫТКА НЕСАНКЦИОНИРОВАННОГО ДОСТУПА».

Элиза нахмурилась. Обсерватория была изолирована – выделенный спутниковый канал, многоуровневое шифрование. Кто мог пытаться взломать?

Она открыла логи.

Атака началась два часа назад – медленная, осторожная, почти незаметная. Зондирование портов, тестирование защиты. Профессиональная работа: никаких грубых попыток прорыва, только тихое прощупывание.

Источник – замаскирован. Цепочка прокси-серверов, уводящая в никуда. Но Элиза знала достаточно о кибербезопасности, чтобы распознать почерк.

Государственный актор. Не любители, не хакеры-одиночки. Кто-то серьёзный.

Она проверила глубину проникновения. Внешний периметр – нетронут. Файрволл – держится. Но атакующие не пытались прорваться; они собирали информацию. Анализировали трафик. Изучали структуру сети.

Разведка.

Элиза почувствовала, как холодеют руки.

Кто-то знает. Кто-то засёк их активность – перехваченные звонки, необычный трафик данных – и теперь пытается понять, что происходит.

Правительство? Какое – американское, китайское, российское? Все сразу?

Она не знала. И это пугало больше всего.

Элиза запустила протокол защиты – автоматическое укрепление периметра, смена ключей шифрования, изоляция критических систем. Rosetta и её данные были на отдельном сервере, физически отключённом от внешней сети. До них не добраться – пока.

Но это вопрос времени.

Если кто-то достаточно мотивирован – они найдут способ. Прилетят лично. Пришлют агентов. Надавят на Вэйланда. Или просто заберут обсерваторию под предлогом «национальной безопасности».

Элиза смотрела на мигающие индикаторы и понимала: её время уходит.

Она нашла что-то важное. Что-то, что изменит мир – к лучшему или к худшему. И теперь за этим охотятся другие.

Гонка началась.

День 5, ночь.

Она вышла на крышу, когда стало совсем невыносимо.

Не физически – голова болела, глаза слезились, тело требовало сна – но к этому она привыкла. Невыносимо было другое. Мысли. Данные. Выводы, от которых хотелось кричать.

Карантинный протокол. 87.3%. Объект – Земля. Статус – активный.

Элиза стояла на краю крыши и смотрела на небо.

Звёзды были яркими – ярче, чем где-либо ещё на планете. Пустыня Атакама, самое сухое место на Земле, идеальное для астрономии. Никакого светового загрязнения, никакой влажности, ничего, что могло бы помешать видеть бесконечность.

Она видела её сейчас. Бесконечность. Миллиарды звёзд, миллиарды возможных миров. И где-то там – те, кто отправил послание. Те, кто пометил Землю знаком опасности.

Почему?

Этот вопрос мучил её больше всего. Не сам факт карантина – с этим можно было смириться, как смиряются с диагнозом. Но причина. Что они увидели в нас? Что заставило их – миллионы лет назад – решить, что мы опасны?

Мы ещё не существовали. Человечества не было. Были только приматы, едва отличимые от других животных.

Или…

Или они видели дальше. Видели, во что мы превратимся. Войны. Геноцид. Ядерное оружие. Экологические катастрофы. Всё то, что делает нас – нами.

Может быть, они были правы.

Может быть, мы действительно опасны.

Элиза опустила взгляд на свои руки. Тонкие пальцы, короткие ногти, мозоли от клавиатуры. Руки учёного. Руки человека, который всю жизнь искал контакта с иным разумом.

И нашёл – табличку «Не входить».

Что-то горячее скатилось по щеке. Она подняла руку и коснулась лица – мокрое. Слёзы.

Когда она плакала в последний раз? После Женевы? После увольнения? Она не помнила. Разучилась. Слёзы – признак слабости, а она не могла позволить себе быть слабой.

Но сейчас – сейчас было всё равно.

Она стояла на крыше обсерватории, посреди пустыни, на планете, помеченной как чумной дом, и плакала. Беззвучно, без рыданий – просто слёзы текли по лицу, и она не пыталась их остановить.

Двенадцать лет.

Двенадцать лет она верила, что там, за звёздами, есть надежда. Что контакт возможен. Что мы не одиноки – и это прекрасно.

Теперь она знала: мы не одиноки. И это – приговор.

2.5 миллиона лет назад кто-то посмотрел на Землю. На точку в пространстве, где когда-нибудь появятся люди. И решил: нет. Не стоит. Слишком опасно. Слишком… неправильно.

Они знали, что мы появимся.

И знали, что с нами будет что-то не так.

Звёзды мерцали над ней – равнодушные, вечные. Миллиарды солнц, миллиарды миров. И ни один из них не хочет иметь с нами дела.

Элиза опустилась на холодный бетон крыши. Обхватила колени руками. Слёзы продолжали течь – тихие, неостановимые.

Она не знала, сколько просидела так. Минуты, часы – неважно. Ночь была тёплой, ветер нёс запах пустыни – сухой, минеральный, мёртвый. Хороший запах для места, которое само по себе – карантинная зона.

Где-то внизу, в операционном центре, Rosetta продолжала работать. Анализировала данные, искала паттерны. Может быть, находила что-то новое. Может быть – нет.

Элиза не хотела знать.

Не сейчас.

Сейчас она просто хотела сидеть здесь, под звёздами, которые смотрели на неё с безразличием судей, и плакать о мире, который только что узнал свой приговор.

Карантин.

Мы под карантином.

И никто – никто во всей бесконечной Вселенной – не собирается нас выпускать.

Глава 6: Тень отца

Калтех, Пасадина. День 6.

Кабинет Виктора Озерова был похож на археологический раскоп.

Книги громоздились повсюду – на полках, на столе, на подоконнике, стопками на полу. Старые журналы с загнутыми страницами. Распечатки статей, испещрённые пометками. Фотографии в рамках – телескопы, конференции, люди, которых уже нет в живых. Сорок лет академической жизни, спрессованные в двадцать квадратных метров.

Виктор сидел за столом, глядя в окно. За стеклом – кампус Калтеха, залитый калифорнийским солнцем. Студенты пересекали лужайку, смеялись, спорили о чём-то. Молодые. Уверенные в том, что мир принадлежит им.

Он помнил это чувство. Смутно, как помнят сны.

Ему было шестьдесят семь лет. Официально – почётный профессор, ушедший на заслуженный отдых. Неофициально – старик, который каждый день приходит в кабинет, потому что больше идти некуда.

Жены не было никогда. Детей – тоже. Друзья… друзья остались в прошлом, вместе с амбициями и надеждами. Теперь – только книги. Только работа. Только воспоминания, которые он предпочёл бы забыть.

На столе лежала фотография в простой деревянной рамке. Мужчина и женщина, молодые, счастливые. Ленинград, 1962 год. Родители, за год до его рождения. Отец – высокий, темноволосый, с острым взглядом учёного. Мать – красивая, светлая, с улыбкой, которую Виктор помнил лучше всего на свете.

Оба давно мертвы. Мать – в 1991-м, от сердечного приступа, через месяц после распада Союза. Отец – раньше. Гораздо раньше.

Официально – в 1982-м, в закрытом санатории под Байконуром. Инсульт, согласно документам.

Неофициально… Виктор не знал. Никто не знал. Человек, которого он видел в последний раз в двенадцать лет, носил лицо отца, но отцом уже не был.

Телефон на столе зазвонил, вырывая его из мыслей.

Виктор посмотрел на экран. Незнакомый номер. Он хотел сбросить – не любил неожиданные звонки – но что-то заставило его ответить.

– Да?

– Профессор Озеров? – Молодой голос, возбуждённый, сбивчивый. – Это Алекс Морено. Я был вашим студентом, помните? Диплом по гравитационным линзам, 2019 год.

Виктор нахмурился, пытаясь вспомнить. Морено… смуглый парень, способный, но слишком торопливый?

– Помню, – сказал он осторожно. – Что случилось?

– Профессор, я сейчас работаю в Weyland Dynamics. В научном отделе. И тут происходит что-то… что-то невероятное. Я не знаю, кому ещё позвонить.

Виктор выпрямился в кресле. Weyland Dynamics. Имя было знакомым – компания Маркуса Вэйланда, эксцентричного миллиардера, который финансировал проекты, от которых отказывались все остальные.

Включая один конкретный проект.

– Говори, – сказал он. Голос прозвучал резче, чем он хотел.

– Обсерватория в Атакаме. Та, которую финансирует Вэйланд. Они что-то нашли. Сигнал. Структуру в гравитационных волнах.

Виктор замер.

– Кто ведёт проект?

– Элиза Чэнь. – Морено произнёс имя так, будто оно само по себе было объяснением. – Та самая. Которая публиковала теорию о…

– Я знаю, кто такая Элиза Чэнь.

Молчание на другом конце. Виктор слышал собственное дыхание – слишком громкое в тишине кабинета.

– Профессор? Вы в порядке?

Нет. Он не был в порядке. Он не был в порядке уже десять лет – с того дня, когда сделал то, чего никогда себе не простит.