Гравитационная дипломатия

Совпадение нашлось через сорок три секунды.

БЛОК 1: ГАЛАКТИЧЕСКИЕ КООРДИНАТЫ. СИСТЕМА: ICRS (Международная небесная система отсчёта). ОБЪЕКТ: M31 (Галактика Андромеды). ТОЧНОСТЬ: ±0.0003 угловой секунды.

Элиза медленно выдохнула.

Координаты. Астрономические координаты, закодированные в гравитационной волне. Координаты Андромеды – той самой галактики, откуда пришёл сигнал. Это было… это было как подпись под письмом. «Отправлено отсюда».

Она перешла ко второму блоку.

Этот был зеленоватым, с металлическим отливом. Более простой по структуре – одномерный массив, последовательность чисел. Rosetta уже обработала его:

БЛОК 2: ВРЕМЕННАЯ МЕТКА. ФОРМАТ: Относительное время (от момента испускания сигнала до момента обнаружения). ЗНАЧЕНИЕ: 2.537 ± 0.003 миллиона лет.

Время, которое сигнал провёл в пути. Два с половиной миллиона лет – именно столько свету (и гравитационным волнам) нужно, чтобы добраться от Андромеды до Земли. Отправитель знал расстояние. Знал, сколько будет идти послание.

И отправил его всё равно.

Элиза почувствовала, как по спине пробежал холодок. Два с половиной миллиона лет назад. Homo erectus ещё не появился. Человечества не существовало даже в проекте. Кто бы ни отправил это сообщение – он не мог знать, что на Земле кто-то будет слушать.

Или мог?

Она открыла третий блок.

Золотистый, тёплый, с пульсирующими прожилками. Снова числовой массив, снова координаты:

БЛОК 3: ГАЛАКТИЧЕСКИЕ КООРДИНАТЫ. СИСТЕМА: ICRS. ОБЪЕКТ: Солнечная система (Sol). ТОЧНОСТЬ: ±0.00001 угловой секунды.

Руки Элизы замерли над клавиатурой.

Координаты Солнечной системы. Наши координаты. В послании из Андромеды.

Это… это меняло всё.

Это не было широковещательным сигналом, отправленным в никуда в надежде, что кто-нибудь услышит. Это было адресное сообщение. Кто-то 2.5 миллиона лет назад знал о существовании нашей звезды и целенаправленно указал на неё.

Элиза открыла четвёртый блок, уже зная, что увидит.

БЛОК 4: ПЛАНЕТАРНЫЕ КООРДИНАТЫ. СИСТЕМА: Гелиоцентрическая эклиптическая. ОБЪЕКТ: Земля (третья планета системы Sol). ТОЧНОСТЬ: ±0.001 угловой секунды.

Земля.

Они знали о Земле.

2.5 миллиона лет назад кто-то в галактике Андромеда знал о существовании маленькой планеты на расстоянии в 2.5 миллиона световых лет. Третья от звезды. Каменная. С водой и атмосферой. Знали – и отправили сообщение.

Элиза откинулась на спинку кресла. Сердце колотилось так громко, что, казалось, было слышно в тишине операционного центра.

Это было невозможно. Откуда? Как? Земля – крошечная точка, невидимая с такого расстояния даже для самых мощных телескопов. Единственный способ узнать о её существовании – прилететь сюда. Или получить информацию от кого-то, кто прилетал.

Или…

Она не знала. Не могла знать. Это выходило за пределы всего, что она умела объяснить.

Оставался пятый блок.

Элиза смотрела на него, не решаясь открыть. Красноватый, почти багровый, с чёткими геометрическими границами. Самый короткий из всех, но самый плотный по структуре.

Она сделала глубокий вдох. Потом ещё один.

И нажала клавишу.

БЛОК 5: ПЛАНЕТАРНЫЕ КООРДИНАТЫ. СИСТЕМА: WGS-84 (Всемирная геодезическая система). ОБЪЕКТ: Точка на поверхности Земли. ШИРОТА: -24.6275° (±0.0001°) ДОЛГОТА: -70.4042° (±0.0001°) ВЫСОТА: 2635 м (±1 м)

Элиза уставилась на экран.

Широта. Долгота. Высота. С точностью до метра.

Она знала эти координаты. Она прожила в этой точке восемь лет.

Это были координаты обсерватории.

Несколько минут – или часов, она потеряла счёт времени – Элиза просто сидела, глядя на экран. Цифры горели перед ней: -24.6275, -70.4042, 2635. Её дом. Её тюрьма. Её убежище.

Её адрес в послании, отправленном 2.5 миллиона лет назад.

Это было невозможно.

Обсерватория построена восемь лет назад. Земная кора дрейфует, континенты смещаются. 2.5 миллиона лет назад этой точки в этих координатах не существовало – она находилась в другом месте, на другой широте, возможно, под водой. Отправитель не мог знать, где будет стоять здание, которое ещё не построили.

Если только…

Элиза встала так резко, что кресло отлетело к стене. Она подошла к окну, прижала ладони к холодному стеклу. За окном пустыня медленно окрашивалась в серые предрассветные тона.

Если только отправитель не знал будущего.

Или – проще, логичнее, страшнее – если послание было не из прошлого.

Что, если координаты добавлены позже? Что, если основной сигнал действительно шёл 2.5 миллиона лет, но кто-то – здесь, в Солнечной системе, сейчас – модулировал его, добавил адресную часть? Ретранслятор. Маяк. Что-то, что ждало достаточно развитую цивилизацию и теперь направляло послание к ней.

К ней.

Элиза закрыла глаза.

Это было слишком. Слишком много для одной ночи, для одного мозга, для одного человека, сидящего в бетонной коробке на краю пустыни. Она чувствовала, как мысли разбегаются в разные стороны, как паника подкатывает к горлу.

Нет. Соберись.

Она вернулась к столу. Руки тряслись – мелкая дрожь, которую невозможно контролировать. Она сцепила пальцы в замок и заставила себя дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Данные. Только данные. Остальное – потом.

Она запустила проверку временны́х меток. Rosetta фиксировала точное время поступления каждого фрагмента сигнала с наносекундной точностью. Если пятый блок был добавлен позже – локально, из Солнечной системы – это должно было отразиться в данных.

Анализ занял четырнадцать минут. Элиза провела их, глядя на экран и стараясь не думать.

РЕЗУЛЬТАТ: Все пять блоков являются частью единого сигнала. Временна́я когерентность подтверждена. Локальная модуляция исключена с вероятностью 99.97%.

Послание было целым. Отправлено 2.5 миллиона лет назад – всё вместе, включая координаты обсерватории, которой тогда не существовало.

Элиза рассмеялась – коротким, сухим смешком, больше похожим на всхлип.

Это было невозможно.

Это было здесь, на её экране, подтверждённое пятью независимыми анализами.

Она потянулась к телефону.

В Калифорнии было 3:47 ночи. Маркус Вэйланд ответил после первого гудка.

– Элиза. – Его голос был хриплым, надтреснутым. Боль, поняла она. Он не спал из-за боли. – Что-то случилось?

Она открыла рот – и не смогла произнести ни слова. Как объяснить? С чего начать? «Я получила послание из Андромеды, и в нём мой адрес»? Это звучало безумно. Это было безумно.

– Элиза? Вы там?

– Да. – Голос вышел хриплым; она откашлялась. – Маркус, мне нужно… я должна вам кое-что показать.

Пауза.

– Rosetta что-то нашла?

– Да. – Она сглотнула. – Структуру. В сигнале из Андромеды.

Тишина. Длинная, звенящая.

– Расскажите, – сказал Вэйланд наконец. Голос изменился – стал острее, собраннее. Боль никуда не делась, но теперь за ней было что-то ещё.

Элиза начала говорить. Слова шли рвано, сбивчиво – она перескакивала с технических деталей на выводы и обратно, путалась в терминах, повторялась. Неважно. Вэйланд слушал молча, не перебивая.

Когда она дошла до пятого блока – до координат – он всё так же молчал. Она слышала в трубке его дыхание: медленное, контролируемое, как у человека, который привык справляться с болью.

– Повторите, – сказал он.

– Широта минус двадцать четыре целых шесть тысяч двести семьдесят пять. Долгота минус семьдесят целых четыре тысячи ноль сорок два. Высота две тысячи шестьсот тридцать пять метров. – Элиза смотрела на цифры, горящие на экране. – Это здесь, Маркус. Это координаты обсерватории.

Снова молчание. Потом – звук, который мог быть смехом или кашлем.

– Вы проверили? Всё проверили?

– Пять раз. Разными методами. Сигнал целый, локальной модуляции нет. Временна́я когерентность подтверждена.

– Значит… – Вэйланд замолчал.

– Значит, кто-то 2.5 миллиона лет назад знал, что здесь будет стоять эта обсерватория. И что я буду в ней сидеть этой ночью. И что Rosetta будет достаточно умной, чтобы найти сигнал.

– Или, – голос Вэйланда стал тихим, почти мечтательным, – они знали, что отправлять сообщение имеет смысл только туда, где его смогут принять. И как-то… выбрали. Или создали условия.

Элиза не ответила. Эта мысль была слишком большой, слишком страшной, чтобы обдумывать её сейчас.

– Я вылетаю, – сказал Вэйланд.

– Что?

– Первым рейсом. Через… – пауза, видимо, он проверял расписание, – через четыре часа. Буду у вас к вечеру по местному.

– Маркус, вы… – она хотела сказать «больны», но остановилась. Он знал это лучше неё.

– Элиза. – Его голос был спокойным и твёрдым. – Я ждал этого восемь лет. Эвелин… она говорила, что там что-то есть. За краем. Я не поверил ей тогда. Не смог поверить. – Пауза. – Теперь вы говорите, что нашли это «что-то». Вы правда думаете, что я останусь здесь?

Она не думала. Она бы сама не осталась.

– До вечера, – сказала она.

– До вечера. И, Элиза… – он помедлил, – никому больше. Пока. Ни слова.

– Я знаю.

Он отключился.

Элиза положила телефон на стол и уставилась на него, будто ожидая, что он зазвонит снова и кто-то скажет, что это всё шутка, ошибка, сбой в системе. Телефон молчал.

За окном небо из серого стало розовым.

Она должна была поспать. Тело требовало отдыха – тупая боль за глазами, тяжесть в конечностях, туман в голове. Но каждый раз, когда она закрывала глаза, перед ней вставали цифры: -24.6275, -70.4042, 2635. Координаты, которых не должно существовать. Послание, которое нарушало все законы причинности.

Вместо сна она вышла на крышу.

Обсерватория имела плоскую крышу – техническую площадку для обслуживания куполов. Элиза поднималась сюда редко; обычно незачем было. Но сейчас ей хотелось неба. Настоящего неба, не картинки на мониторе.

Рассвет над Атакамой был беззвучным пожаром. Горизонт полыхал оранжевым и алым, переходящим в нежно-розовый, потом в бледно-голубой. Солнце ещё не показалось, но его приближение чувствовалось – тепло на коже, свет в глазах.

Элиза стояла на краю крыши и смотрела на восток.

Где-то там, за горизонтом, за тысячами километров пустыни и океана, просыпался мир. Люди вставали, завтракали, ехали на работу. Дети шли в школу. Политики врали в телекамеры. Никто не знал. Никто не подозревал, что прошлой ночью всё изменилось.

Что изменилось?

Она задала себе этот вопрос и не смогла ответить.

Сигнал. Структура. Координаты. Пять блоков информации, закодированных в гравитационной волне. Это было… что? Приветствие? Предупреждение? Инструкция? Она не знала. Rosetta нашла паттерн, но не смогла его интерпретировать – только разбить на части, как ребёнок разбирает часы, не понимая, зачем нужны шестерёнки.

Но одно было ясно.

Это было адресовано ей.

Не человечеству вообще, не Земле как планете, не учёным как группе. Конкретно ей – Элизе Чэнь, сорока двух лет, астрофизику с уничтоженной карьерой и странным даром видеть цвета там, где другие видят числа. Ей, сидящей в бетонной коробке на краю пустыни. Ей, которая восемь лет слушала тишину и дождалась.

Почему?

Солнце выглянуло из-за горизонта – ослепительный краешек, от которого заслезились глаза. Элиза не отвернулась. Смотрела на него, как смотрела на данные: с голодом, которого не могла утолить.

Почему я?

Этот вопрос преследовал её всю жизнь. Почему синестезия? Почему способность видеть математику как цвет? Почему теория, которую все считали безумной, а она – знала, просто знала, что верна? Почему изгнание, одиночество, восемь лет в пустыне?

Теперь к этим вопросам добавился новый.

Почему координаты обсерватории в послании, отправленном до появления человечества?

Элиза не верила в судьбу. Не верила в избранность, в высшее предназначение, в божественный промысел. Она верила в данные, в алгоритмы, в законы физики, которые работают одинаково в любой точке Вселенной.

Но данные говорили невозможное. И физика не могла это объяснить.

Может быть, сказала она себе, ты просто ещё не всё поняла. Может быть, есть объяснение – логичное, научное, не требующее нарушения причинности. Может быть, ты интерпретируешь данные неправильно.

Но в глубине души она знала: нет. Данные были чистыми. Интерпретация – единственно возможной. Кто-то знал о ней заранее. Кто-то ждал. Кто-то – или что-то – в галактике за 2.5 миллиона световых лет от Земли отправило письмо по адресу, которого ещё не существовало.

И она его получила.

Солнце поднималось выше, заливая пустыню золотым светом. Тени укорачивались, воздух начинал дрожать от жара. Скоро станет невыносимо – днём Атакама не прощает тех, кто остаётся снаружи.

Элиза повернулась, чтобы уйти, и вдруг замерла.

Ощущение было странным – не физическим, скорее… интуитивным. Словно чей-то взгляд на затылке. Словно она стояла не одна на пустой крыше, а перед невидимой аудиторией, которая смотрела и ждала.

Она обернулась.

Никого. Только пустыня до горизонта, только небо, только слепящее солнце.

Но ощущение не уходило.

Где-то там, за небом, за звёздами, которые сейчас не видны из-за солнечного света, – где-то там была Андромеда. Туманное пятнышко, едва различимое невооружённым глазом. 2.5 миллиона световых лет.

Кто-то смотрел на неё оттуда.

Не буквально, конечно. Сигнал был отправлен давно – те, кто его создал, возможно, уже не существовали. Но само послание… оно было направлено. Адресовано. Точные координаты, точное время, точный получатель.

Они знали о ней. Кем бы они ни были.

И теперь она знала о них.

Элиза стояла на крыше обсерватории, залитой утренним светом, и впервые за десять лет чувствовала, что её видят. Не как изгоя, не как чудачку с безумными теориями. Как… собеседника. Как адресата письма, которое шло дольше, чем существует человеческий род.

Десять лет одиночества.

И вот – кто-то ответил.

Кто-то, кому было не всё равно.

Кто-то, кто ждал именно её.

Почему?

Она не знала. Пока не знала. Но собиралась выяснить.

Элиза бросила последний взгляд на небо – ослепительно-синее, безоблачное, бескрайнее – и спустилась вниз. У неё было несколько часов до прилёта Вэйланда. Несколько часов, чтобы проверить всё ещё раз. Убедиться, что она не ошиблась. Что данные реальны.

Что она не сходит с ума.

Дверь на крышу закрылась за ней с тихим щелчком. Операционный центр встретил её прохладой кондиционированного воздуха и мерцанием мониторов. Rosetta продолжала работать – перемалывала данные, искала новые паттерны, строила модели.

На главном экране всё так же горели координаты.

–24.6275°. -70.4042°. 2635 м.

Здесь. Сейчас. Она.

Элиза села в кресло и потянулась к клавиатуре.

Работа только начиналась.

Глава 3: Миллиардер

Обсерватория Атакама, Чили. День 1, вечер.

Вертолёт появился на горизонте в семь тридцать вечера – тёмная точка на фоне закатного неба, быстро растущая в размерах. Элиза стояла на посадочной площадке, прикрывая глаза от пыли, поднятой винтами, и смотрела, как машина опускается.

Она не спала тридцать два часа. Тело ощущалось чужим – тяжёлым мешком, который приходилось таскать за собой. Глаза жгло, за висками пульсировала тупая боль. Но сон был невозможен. Каждый раз, когда она закрывала глаза, перед ней вставали спирали – те самые, из сигнала. Фрактальные узоры, переливающиеся цветами, которых не существовало в природе.

Вертолёт коснулся бетона. Винты замедлились, превращаясь из размытого круга в отдельные лопасти. Дверь открылась.

Маркус Вэйланд выбрался наружу, и Элиза почувствовала, как что-то сжимается в груди.

Она видела его в последний раз полгода назад – по видеосвязи, как обычно. Тогда он выглядел усталым, но крепким: широкие плечи, уверенная осанка, цепкий взгляд человека, привыкшего командовать. Теперь перед ней стоял кто-то другой.

Он похудел – не на пять и не на десять килограммов, а так, как худеют только от болезни. Кожа обтягивала скулы, делая лицо похожим на посмертную маску. Руки, когда-то крепкие, стали тонкими, почти старческими. Он двигался осторожно, словно боялся, что тело подведёт в любой момент.

Но глаза.

Глаза были живыми. Почти лихорадочно живыми – блестящими, жадными, как у голодного зверя, почуявшего добычу.

– Элиза. – Голос тоже изменился: стал глуше, с хрипотцой, которой раньше не было. – Рад вас видеть.

Она не знала, что ответить. «Вы ужасно выглядите» было бы честно, но жестоко. «Рада вас видеть» – лицемерием. Она выбрала третий вариант:

– Как долетели?

– Нормально. – Он медленно направился к зданию обсерватории. Элиза заметила, что он чуть припадает на левую ногу. – Турбулентность над Андами, но это мелочи. Покажите мне данные.

Не вопрос – приказ. Впрочем, она и не ожидала другого. Вэйланд не был из тех, кто тратит время на любезности.

Они вошли в операционный центр. Кондиционированный воздух показался Элизе почти холодным после вечерней жары снаружи. Мониторы мерцали в полумраке – она не включала верхний свет, предпочитая работать при свечении экранов.

Вэйланд остановился посреди комнаты, оглядываясь. Его взгляд скользнул по серверным стойкам, по кофеварке в углу, по окну с видом на пустыню. Потом сфокусировался на главном мониторе.

– Это оно?

Элиза кивнула и подошла к терминалу. Пальцы привычно пробежали по клавиатуре, вызывая на экран данные, которые она изучала последние сутки. Спектрограмма сигнала. Пять блоков. Координаты.

Вэйланд приблизился к монитору. Он двигался медленно, но взгляд был острым, сосредоточенным. Элиза видела, как он изучает данные – не как дилетант, пытающийся понять незнакомые символы, а как человек, который знает, на что смотреть.

Прошла минута. Две. Три.

Вэйланд молчал.

Потом он сделал нечто странное. Протянул руку и коснулся экрана – там, где вращалась фрактальная спираль. Его пальцы прошли сквозь изображение, не встретив ничего, кроме стекла. Но жест был таким… нежным. Почти благоговейным.

– Я это видел, – сказал он наконец. Голос был тихим, почти шёпотом. – Не так. Не в данных. Но похоже.

Элиза нахмурилась.

– Где?

Вэйланд не ответил сразу. Он продолжал смотреть на спираль, и его лицо… изменилось. Жёсткие линии смягчились. Деловая маска, которую он носил как броню, дала трещину.

– Эвелин описывала, – сказал он. – Перед смертью. Она видела это.

Они сидели в комнате отдыха – единственном помещении обсерватории, где были нормальные стулья вместо офисных кресел. Вэйланд устроился в углу, вытянув ноги; Элиза заметила, как он морщится при каждом движении. Боль. Постоянная, фоновая, к которой невозможно привыкнуть.

Она принесла кофе. Он взял чашку обеими руками, но не пил – просто держал, словно грея пальцы.

– Расскажите, – сказала Элиза. Это был не вопрос. Она должна была знать.

Вэйланд смотрел в окно. За стеклом пустыня погружалась в сумерки – быстро, как бывает только близко к экватору. Через полчаса станет совсем темно.

– Мы были женаты двадцать три года, – начал он. Голос звучал ровно, почти монотонно. Так говорят о вещах, которые слишком больно помнить. – Эвелин была нейробиологом. Изучала изменённые состояния сознания. Медитация, психоделики, осознанные сновидения. Не мистику – науку. Она хотела понять, как мозг конструирует реальность.

Он замолчал. Отпил кофе – маленький глоток, как лекарство.

– Три года назад ей поставили диагноз. Глиобластома. Опухоль мозга. Стадия четвёртая.

Элиза знала, что это значит. Стадия четвёртая – приговор. Не вопрос «выживет ли», а «сколько осталось».

– Врачи давали год. Она прожила четырнадцать месяцев. – Вэйланд усмехнулся, но в усмешке не было веселья. – Эвелин всегда была упрямой.

Он снова замолчал. Элиза ждала. За окном последние лучи солнца окрасили горизонт в багровый.

– Последние два месяца… – Вэйланд запнулся. Сделал глубокий вдох. – Опухоль росла. Давила на зрительную кору, на теменную долю. Врачи говорили, что это вызовет галлюцинации. Нарушения восприятия. Они были правы – и не правы одновременно.

– Что она видела?

Вэйланд посмотрел на Элизу. В его глазах было что-то, чего она раньше не замечала. Тоска. Или надежда. Или и то, и другое.

– Сначала – просто странности. Она говорила, что предметы выглядят иначе. Что у всего есть… глубина, которой она раньше не замечала. Слои под поверхностью. Я думал – это опухоль. Распад мозга.

Он поставил чашку на стол. Руки дрожали – едва заметно, но Элиза видела.

– Потом она начала рисовать. Эвелин никогда не умела рисовать, у неё не было художественного таланта. Но за три недели до смерти она исписала шесть блокнотов. Спирали, Элиза. Спирали и линии, и узоры, которые… – он замолчал, подбирая слова. – Которые выглядели как ваши данные. Как то, что вы мне только что показали.

Элиза почувствовала, как по спине пробежал холодок.

– У вас сохранились эти рисунки?

– Все до единого. – Вэйланд кивнул. – Я привёз копии. Покажу позже. Но сначала… вы должны понять, что она говорила.

Он встал – медленно, опираясь на подлокотник. Подошёл к окну. Его силуэт чернел на фоне догорающего заката.

– Эвелин называла это «геометрией под реальностью». Она говорила, что мир, который мы видим, – это поверхность. Тонкая плёнка, за которой скрывается что-то другое. Структура. Связи между вещами, которые мы не замечаем, потому что наш мозг отфильтровывает их как шум.

Он обернулся к Элизе.

– Она говорила, что видит орбиты. Не планет – всего. Люди двигаются по орбитам, предметы, мысли. Всё связано, всё влияет друг на друга, как… как гравитация, только не физическая. Информационная.

Элиза молчала. Слова Вэйланда звучали как бред – и одновременно как нечто знакомое. Что-то, что она сама чувствовала, когда смотрела на данные слишком долго.

– Врачи объясняли это повреждением мозга, – продолжал Вэйланд. – Опухоль разрушала связи между областями коры. То, что Эвелин видела, было результатом распада – случайные сигналы, которые мозг интерпретировал как паттерны. Апофения.

Он произнёс это слово с горечью. Элиза вздрогнула – она слишком хорошо его помнила. Женева. Корнев. Смех в зале.

– Но я сидел рядом с ней каждую ночь, – голос Вэйланда стал тише. – Я видел её лицо, когда она смотрела… куда-то. Не в пустоту. Она смотрела на что-то реальное. Что-то, что было там, даже если я не мог это увидеть.

Он снова сел – тяжело, как человек, у которого заканчиваются силы.

– Последняя ночь. Она почти не могла говорить. Опухоль давила на речевые центры. Но она собрала силы и сказала…

Вэйланд замолчал. Его лицо исказилось – не от боли физической, от другой.

– «Маркус, ты не представляешь, как красиво. Жаль, что ты не можешь видеть».

Тишина.

За окном зажглись первые звёзды.

– Она умерла через час, – закончил Вэйланд. Голос был пустым, выгоревшим. – Улыбаясь.

Элиза не знала, что сказать. Слова казались неуместными, слишком маленькими для того, что она только что услышала. Она встала, подошла к кофеварке, налила себе чашку – не потому что хотела кофе, а чтобы занять руки.

– Поэтому вы финансировали обсерваторию, – сказала она наконец. Не вопрос – утверждение.

– Да.

– Не ради науки.

– Нет. – Вэйланд покачал головой. – Ради понимания. Я хотел знать, что она видела. Откуда это. Было ли это… настоящим.

Он посмотрел на Элизу. В его взгляде была странная смесь надежды и страха.

– Когда я прочитал вашу статью, ту, которую отозвали… вы писали о структурах в гравитационных волнах. О паттернах, которые можно обнаружить, если знать, что искать. Это было похоже на то, что описывала Эвелин. Не буквально, но… по духу. Она говорила о геометрии под реальностью. Вы – о грамматике в космическом шуме. Мне показалось, что вы ищете одно и то же.

Элиза вернулась к столу. Кофе был слишком горячим; она обожгла язык, но не обратила внимания.

– Я искала сигналы внеземного разума, – сказала она. – Не… не то, о чём вы говорите.

– А разве это не может быть одним и тем же?

Она открыла рот, чтобы возразить, – и остановилась.

Это было абсурдно. Галлюцинации умирающей женщины и гравитационные волны из Андромеды. Повреждённый мозг и астрофизика. Что между ними общего?

Но…

Координаты обсерватории в послании, отправленном 2.5 миллиона лет назад. Это тоже было абсурдно. Это тоже не укладывалось ни в какие рамки.

– Я не знаю, – сказала она честно. – Я не знаю, что нашла. Структура есть – это факт. Данные подтверждены. Но что она означает… – она покачала головой. – Это может быть что угодно. Естественное явление, которое мы не понимаем. Артефакт, который я пропустила. Или…