Гравитационная дипломатия

– Да, – сказала она. – Согласна.

Она подписала, не читая. Какая разница?

Вечер.

Элиза сидела в номере отеля – дорогом, оплаченном Вэйландом – и смотрела на город за окном.

Она была истощена. Не физически – ментально. День среди орбит, день среди людей-траекторий. Каждая секунда – перегрузка информацией. Каждый взгляд – анализ, интерпретация, понимание.

Но сон не шёл.

Она достала блокнот. Перечитала записи дня. Четыре страницы – больше, чем она писала за месяц в обсерватории.

«День 2. Итоги.

Я могу функционировать в городе. С трудом, но могу. Это… обнадёживает? Или просто означает, что я научилась притворяться нормальной?

Не знаю.

Экспонированных – много. Больше, чем я думала. Каталина – случайная встреча, одна из тысяч. Сколько ещё таких детей? Сколько взрослых?

Мы – новое явление. Феномен. Проблема, которую нужно решать. Или – ресурс, который нужно использовать.

Правительства захотят контролировать. Корпорации – монетизировать. Религии – объяснять. Все захотят чего-то от нас.

А мы?

Что хотим мы?

Я хочу… понять. Узнать, кто послал сигнал. Зачем. Что будет дальше.

Тринадцать дней до слияния. Тринадцать дней, чтобы найти способ ответить.

Если мы не ответим – приглашение истечёт. Следующий шанс – через тысячи лет.

Если ответим – что тогда?

Вопрос, на который нет ответа. Пока.»

Она закрыла блокнот и легла в кровать.

За окном – город. Миллионы огней, миллионы орбит. Бесконечный танец масс и траекторий.

Элиза закрыла глаза и попыталась заснуть.

Но орбиты не отпускали. Они вращались за её веками – медленно, неумолимо. Напоминая, что мир изменился.

Что она изменилась.

Что обратной дороги нет.

Элиза лежала в темноте и думала о Каталине. О её улыбке. О словах: «Мне нравится видеть».

Может быть, девочка была права.

Может быть, это было не проклятие.

Может быть – дар.

Но даже если так – это был дар, которого она не просила. Изменение, на которое не соглашалась. Трансформация, которая отняла у неё то, кем она была, и дала взамен что-то другое.

Что-то, чему она ещё не нашла названия.

Она заснула под утро – и ей снились орбиты.

Бесконечные, вечные, красивые.

И бесконечно, невыносимо одинокие.

Часть II: Экспозиция

Глава 12: Охота: Отрицание

Обсерватория Атакама, Чили. День 10.

Вертолёт завис над посадочной площадкой, и Дэниел впервые увидел обсерваторию.

Бетонный куб посреди пустыни. Антенны на крыше, направленные в небо под углами, которые показались ему странными – слишком случайными, слишком хаотичными. Ни одна не смотрела в ту же сторону, что другая. Как будто каждая слушала что-то своё.

Пилот – молчаливый чилиец с военной выправкой, предоставленный местной станцией ЦРУ – указал вниз:

– Садимся через минуту. Место законсервировано два дня назад. Никто не входил.

Дэниел кивнул. Два дня. Элиза Чэнь покинула обсерваторию за сорок восемь часов до его прибытия. Достаточно, чтобы замести следы. Недостаточно, чтобы замести все.

Он коснулся папки на коленях – тонкой, с красной маркировкой «КОНФИДЕНЦИАЛЬНО». Внутри – досье. Элиза Мей Чэнь, сорок два года. Астрофизик. Бывший постдок Калтеха. Десять лет назад – скандал с публикацией, отзыв статьи, конец академической карьеры. Потом – тишина. А потом – частная обсерватория в чилийской пустыне, финансируемая умирающим миллиардером.

Фотография на первой странице показывала женщину с тёмными волосами и внимательными глазами. Что-то в этих глазах беспокоило Дэниела, но он не мог понять, что именно.

Вертолёт коснулся земли. Дэниел отстегнул ремень, взял сумку и спрыгнул на бетон. Ветер пустыни ударил в лицо – сухой, горячий, несущий мелкую песчаную взвесь.

– Ждите здесь, – сказал он пилоту. – Я свяжусь, когда закончу.

Пилот кивнул. Лопасти продолжали вращаться – медленнее, но не останавливаясь. Готовность к немедленному взлёту. Стандартная процедура для операций в нестабильных зонах.

Хотя какая нестабильность здесь? Пустыня. Камни. Небо.

И обсерватория, в которой кто-то поймал сигнал, изменивший мир.

Дэниел направился к входу.

Дверь была не заперта. Это его насторожило – он ожидал электронных замков, систем безопасности, всего того, что полагалось объекту, финансируемому миллиардером. Вместо этого – обычная металлическая дверь с простым механическим запором.

Он толкнул её и вошёл внутрь.

Коридор. Бетонные стены, флуоресцентные лампы (одна мигала – раздражающий ритм, который он тут же отметил и тут же заставил себя игнорировать). Двери по обе стороны – каждая с табличкой. «Серверная». «Лаборатория 1». «Лаборатория 2». «Комната отдыха».

Воздух пах пылью и чем-то ещё. Чем-то химическим. Не неприятно – просто… стерильно. Как в больнице.

Дэниел остановился посреди коридора и прислушался.

Тишина. Абсолютная, давящая, неестественная. Никакого гудения оборудования, никакого шума вентиляции. Обсерватория была мертва.

Он двинулся дальше.

Серверная оказалась первой на его пути. Дэниел открыл дверь и вошёл в комнату, заполненную стойками с оборудованием. Мониторы – тёмные. Индикаторы – погашены. Он нашёл главный терминал и попытался его включить.

Экран ожил, потребовал пароль.

Дэниел достал из сумки устройство – компактный взломщик, последняя разработка отдела технической поддержки. Подключил его к терминалу. На маленьком экране устройства побежали строки кода.

АНАЛИЗ СИСТЕМЫ… ШИФРОВАНИЕ: AES-256 УРОВЕНЬ ЗАЩИТЫ: ВОЕННЫЙ ВРЕМЯ ВЗЛОМА: >72 ЧАСА

Дэниел выругался про себя. Семьдесят два часа – это если повезёт. Если не повезёт – недели. Элиза Чэнь знала, что делала.

Он отключил устройство и оставил его работать в пассивном режиме – пусть собирает всё, что сможет. Главное сейчас – физические улики.

Лаборатория 1 была пуста. Столы, стулья, несколько выключенных мониторов. Ничего интересного.

Лаборатория 2 – то же самое. Чисто, стерильно, безжизненно.

Комната отдыха содержала диван, кофеварку и холодильник. Дэниел открыл холодильник – контейнеры с едой, некоторые уже покрытые плесенью. Две недели, судя по состоянию. Элиза Чэнь не планировала возвращаться.

Он нашёл её жилой блок в конце коридора.

Дверь была закрыта, но не заперта. Дэниел толкнул её и замер на пороге.

Комната была… обжитой. В отличие от стерильных лабораторий, здесь чувствовалась жизнь. Кровать, аккуратно застеленная. Книжная полка – научные монографии, несколько художественных романов (фантастика, в основном), потрёпанный том Борхеса на испанском. Стол у окна, заваленный бумагами.

Бумаги.

Дэниел подошёл к столу и начал перебирать документы. Распечатки данных, графики, таблицы. Всё это ничего ему не говорило – наборы цифр, аббревиатуры, которые он не понимал. Но среди технических документов нашлось кое-что другое.

Блокнот. Старый, бумажный, с потрёпанными краями.

Он открыл его – и замер.

Почерк. Мелкий, убористый, наклонённый влево. Но не почерк заставил его остановиться.

Спирали.

На полях каждой страницы – спирали. Небрежные, как будто нарисованные автоматически, без участия сознания. Маленькие завитки, иногда переходящие в стрелки, указывающие на какие-то слова, какие-то связи.

Так писала мать.

Дэниел помнил её блокноты. Десятки, сотни блокнотов, которые она хранила в коробках в подвале. Он нашёл их после похорон, когда разбирал её вещи. Открыл один наугад – и увидел то же самое. Спирали. Стрелки. Связи, которых он не понимал.

Он швырнул блокнот матери в мусорное ведро. Потом достал. Потом снова швырнул. В конце концов положил обратно в коробку и отвёз на свалку вместе с остальными её вещами.

Теперь он держал в руках блокнот Элизы Чэнь – и видел те же спирали.

Совпадение. Просто совпадение. Многие люди рисуют на полях. Спирали – распространённый паттерн. Это ничего не значит.

Он начал читать.

«День 7. Трансформация началась. Вижу тени там, где их быть не должно. Мир слоится. Это пугает и завораживает одновременно. Если бы я могла поговорить с кем-то, кто прошёл через это раньше… Байконур. Там должны быть ответы. Виктор знал. Он всегда знал».

Дэниел остановился на этом месте.

Байконур.

Он знал это название. Знал слишком хорошо.

Космодром Байконур – это то, что знали все. Советские ракеты, Гагарин, холодная война.

Но было ещё кое-что. Закрытый посёлок рядом с космодромом. ЗАТО Космос-7. Официально – жилой комплекс для персонала. Неофициально – место, о котором мать никогда не говорила, но которое иногда называла во сне.

Она говорила по-русски, когда спала. Дэниел не понимал большую часть слов, но «Байконур» понимал. И «дом». И «назад».

Она никогда не ездила назад. Даже после падения Союза, когда это стало возможно. Говорила – там ничего не осталось. Говорила – все, кого она знала, мертвы.

Дэниел ей не верил. Но никогда не спрашивал.

Теперь – это имя снова. В записях женщины, которую он преследовал. Женщины, которая поймала сигнал из другой галактики и исчезла.

Совпадение. Должно быть совпадение.

Он продолжил перелистывать страницы.

«День 8. Полная экспозиция. 47 минут. Это было… невозможно описать человеческими словами. Я видела орбиты. Не как данные – как реальность. Каждый объект – траектория. Каждое движение – гравитационный манёвр. Мир – система. Я – часть системы».

Бред. Псевдонаучный бред. Слова человека, который слишком долго смотрел на красивые картинки и потерял связь с реальностью.

Но следующая запись заставила его вздрогнуть:

«Интересно: паттерны спиралей появляются автоматически. Я не контролирую руку, когда рисую их. Как будто что-то записывает себя через меня. Или – как будто я всегда это делала, но только теперь заметила».

Мать тоже не контролировала. Он помнил, как однажды застал её – она сидела за кухонным столом, рука двигалась по бумаге, но глаза смотрели в окно. Смотрели сквозь окно. Сквозь стену. Сквозь весь чёртов мир.

– Мама?

Она вздрогнула. Посмотрела на бумагу – как будто впервые увидела. На бумаге была спираль.

– Это ничего, – сказала она. – Просто… мысли.

Ему было двенадцать. Он знал, что это не просто мысли. Знал, что с матерью что-то не так. Но не знал – что.

Теперь – может быть – начинал понимать.

Дэниел перевернул страницу и увидел строку, подчёркнутую дважды:

«Виктор знал. Он всегда знал. Почему не сказал?»

Виктор.

Имя повторялось в записях снова и снова. Виктор Озеров. Бывший профессор Калтеха. Бывший научный руководитель Элизы Чэнь. Человек, который, согласно досье, уничтожил её карьеру десять лет назад.

И человек, который – судя по этим записям – знал что-то важное. Что-то, связанное с Байконуром.

Дэниел закрыл блокнот.

Ему нужно было сосредоточиться. Это задание. Просто задание. Найти учёную, получить данные, доложить начальству. Ничего личного.

Но записи Элизы Чэнь не давали ему покоя.

Он начал методично обыскивать комнату.

Под кроватью – чемодан. Пустой. Элиза взяла вещи, когда уезжала.

В ящике стола – старые квитанции, засохшие ручки, пачка чистой бумаги. Ничего полезного.

В шкафу – несколько футболок, джинсы, спортивная куртка. Она оставила повседневную одежду, но забрала… что? Документы? Оборудование?

На дне шкафа Дэниел нашёл коробку.

Картонная, без маркировки. Он открыл её – и увидел стопку распечаток.

Первый лист был датирован 1973 годом.

Советская документация. Гриф «СЕКРЕТНО» – выцветший, едва читаемый. Заголовок: «Отчёт о результатах наблюдений группы Петрова. Объект: аномальные орбитальные параметры малых тел Главного пояса астероидов».

Дэниел пролистал страницы. Таблицы данных, графики, формулы, которые он не понимал. Но один фрагмент был обведён красным карандашом – явно рукой Элизы:

«Вывод: наблюдаемые аномалии в орбитах семи объектов не могут быть объяснены известными физическими механизмами. Паттерн распределения аномалий соответствует спиральной структуре с периодом прецессии, совпадающим с орбитальным периодом Солнечной системы относительно центра Галактики. Рекомендуется продолжить наблюдения и рассмотреть гипотезу искусственного происхождения структуры».

1973 год. Полвека назад советские учёные обнаружили то же самое, что обнаружила Элиза Чэнь.

Или – почти то же самое.

Дэниел перевернул ещё несколько страниц и нашёл список имён.

Руководитель: д.ф.-м.н. Петров В.И. Участники:

к.ф.-м.н. Волкова М.С.

к.ф.-м.н. Озеров А.Т.

м.н.с. Соколов Д.В.

Озеров.

Он вернулся к досье на Виктора Озерова, которое привёз с собой. Открыл раздел биографии.

«Озеров, Виктор Алексеевич. Род. 1958, Ленинград. Отец: Озеров Алексей Тимофеевич, физик, сотрудник Института космических исследований. Умер в 1982 году. Место смерти: закрытый посёлок ЗАТО Космос-7, Казахская ССР».

Закрытый посёлок под Байконуром.

Тот же посёлок, из которого сбежала его мать.

Дэниел медленно положил документы на стол.

Связь была очевидной. Слишком очевидной. Отец Виктора Озерова работал в той же группе, которая обнаружила аномалию в 1973 году. Он умер в посёлке под Байконуром – в том самом посёлке, откуда была родом Анна Петрова.

Его мать.

Он встал и подошёл к окну. За стеклом – пустыня. Камни, песок, бесконечное небо.

Это просто работа, сказал он себе. Просто работа. Найти Элизу Чэнь. Получить данные. Доложить начальству. Мать умерла три года назад. Байконур – место на карте. Совпадения – просто совпадения.

Но он знал, что это неправда.

С первого дня знал. С того момента, когда увидел ключевые слова в перехваченных коммуникациях: «сигнал», «структура», «визуализация». Что-то в этих словах отозвалось в нём – глубоко, на уровне, которого он не понимал.

Как будто он слышал их раньше.

Как будто кто-то уже пытался ему объяснить.

Защищённый канал связи активировался с коротким гудком. Дэниел достал из кармана устройство – компактный передатчик, работающий через спутниковую сеть АНБ.

– Кросс слушает.

– Статус? – Голос генерала Уоллеса был сухим, как пустыня за окном.

– Объект покинул локацию. По предварительной оценке – два дня назад. Изучаю материалы.

– Что нашли?

Дэниел посмотрел на разложенные документы. Блокнот с записями. Советские отчёты. Досье.

– Записи. Частично – личный дневник. Упоминания о научных контактах. Несколько имён для проверки.

– Конкретнее.

– Виктор Озеров. Бывший профессор Калтеха. Судя по записям – связан с объектом и, возможно, имеет информацию о… – Он помедлил, подбирая слова. – О предыстории феномена.

– Озеров уже в разработке, – сказал Уоллес. – Мы потеряли его три дня назад. Предположительно – вместе с объектом.

Вместе. Элиза Чэнь и Виктор Озеров. Два человека, связанных через десятилетия и континенты.

– Понял. Продолжаю осмотр.

– Ускорьтесь, Кросс. – В голосе Уоллеса появилась нотка, которую Дэниел не сразу идентифицировал. Не раздражение – что-то другое. Напряжение? Страх? – Визуализации распространяются. Уже тысячи пострадавших. CDC объявил эпидемиологическую тревогу. ВОЗ готовит заявление. Это становится кризисом, и нам нужна Чэнь. Нужны её данные. Нужно всё, что может помочь остановить это.

– Остановить что именно, сэр?

Молчание.

– Вы не смотрели новости?

Дэниел не смотрел. Он летел в Чили, потом ехал по пустыне, потом изучал пустую обсерваторию. Новости были последним, о чём он думал.

– Нет, сэр.

– Тогда посмотрите. И ускорьтесь.

Канал отключился.

Дэниел достал телефон и открыл новостной сайт.

Первый заголовок: «ЗАГАДОЧНЫЕ ВИЗУАЛИЗАЦИИ РАСПРОСТРАНЯЮТСЯ: CDC ФИКСИРУЕТ ТЫСЯЧИ СЛУЧАЕВ».

Он начал читать.

«Центры по контролю и профилактике заболеваний (CDC) подтвердили более 15 000 случаев «синдрома визуального воздействия» – нового состояния, связанного с просмотром определённых изображений, распространяющихся в интернете.

Симптомы варьируются от лёгких (головокружение, дезориентация, изменённое восприятие) до тяжёлых (кататония, потеря речи, неспособность узнавать близких). По данным CDC, около 45% пострадавших требуют госпитализации.

Источник изображений до сих пор не установлен. По одной из версий, они были созданы при помощи генеративного ИИ. По другой – представляют собой визуализацию данных неизвестного происхождения.

Правительства нескольких стран, включая США, Китай и страны ЕС, заблокировали распространение визуализаций на основных платформах. Однако они продолжают появляться в альтернативных источниках…»

Дэниел пролистал дальше.

Фотографии: люди в больничных койках, с пустыми глазами. Графики: экспоненциальный рост числа пострадавших. Карты: красные точки, обозначающие очаги, разбросанные по всему миру.

И скриншоты.

Размытые, пикселизированные – редакции не рисковали публиковать изображения в полном качестве. Но даже так Дэниел видел: спирали. Цветные, пульсирующие, завораживающие.

Спирали, как на полях материнских блокнотов.

Спирали, как в записях Элизы Чэнь.

Он закрыл телефон.

Руки не дрожали. Он не позволял им дрожать. Контроль был всем, что у него было. Контроль и дисциплина. Научиться контролировать себя – первое, чему он научился после того, как понял, что мать никогда не будет нормальной.

Она смотрела сквозь него. Всегда. С самого детства.

Другие матери смотрели на своих детей – с любовью, с гордостью, с раздражением, с чем угодно. Его мать смотрела мимо. Как будто он был прозрачным. Как будто за ним было что-то более интересное, более важное, более реальное.

– Мама, посмотри на меня.

Ему было восемь. Или девять. Или десять – он не помнил точно. Но помнил её взгляд, когда она наконец повернулась.

– Я смотрю, Данечка.

– Нет. Ты смотришь сквозь меня.

Она моргнула. На мгновение – на долю секунды – её глаза сфокусировались на нём. По-настоящему. Он увидел себя в её зрачках: маленький мальчик с тёмными волосами и серьёзным лицом.

– Прости, – сказала она. – Я вижу слишком много тебя. Не могу выбрать одного.

Он не понял тогда. Не понимал до сих пор.

Но теперь, стоя в пустой обсерватории с записями Элизы Чэнь в руках, он начинал подозревать.

Мать видела что-то. Что-то, чего не видели другие. Что-то, что изменило её – давно, задолго до его рождения.

Что-то, связанное с Байконуром.

С посёлком, из которого она сбежала.

С людьми, которые там остались.

Дэниел вернулся к документам.

В коробке, помимо советских отчётов, лежали ещё несколько папок. Он начал их перебирать.

Медицинские записи. Имена на русском языке, даты – 1974, 1975, 1976. Диагнозы, которые он не понимал: «синдром изменённого восприятия», «диссоциативное расстройство оптико-гравитационного генеза», «хроническая кататония с сохранением когнитивных функций».

И снова – спирали. На полях медицинских карт, в графах «примечания», рядом с подписями врачей.

Как будто все, кто прикасался к этим документам, начинали рисовать спирали.

Дэниел отложил медицинские записи и взял последнюю папку.

Внутри – распечатка электронного письма. Недавняя – датирована тремя неделями ранее.

«Элиза,

Получил твоё сообщение. То, что ты описываешь – невозможно. Но я знаю, что это правда. Мой отец видел то же самое в 1973 году. Он никогда не рассказывал мне подробностей, но я нашёл его записи после смерти. Орбиты астероидов. Спиральные паттерны. Структура, которая не должна существовать.