Гравитационная дипломатия

Эдуард Сероусов

Гравитационная дипломатия

Часть I: Сигнал

Глава 1: Шум

Обсерватория Атакама, Чили. День 0, ночь.

Ночь две тысячи восемьсот сорок седьмая ничем не отличалась от предыдущих двух тысяч восьмисот сорока шести.

Элиза Чэнь сидела перед шестью мониторами, и данные текли сквозь неё – бесконечный поток цифр, графиков, спектрограмм. Для любого другого человека это был бы хаос, белый шум вселенной, записанный на жёсткие диски. Для Элизы это были цвета.

Серые. Тусклые. Мёртвые.

Она потёрла глаза и взглянула на часы в углу центрального монитора. 03:17 по местному времени. За окном операционного центра – если это крохотное отверстие в бетонной стене можно было назвать окном – простиралась пустыня Атакама, самое сухое место на планете. Идеальное место для того, чтобы слушать космос. Идеальное место для того, чтобы исчезнуть.

Кофеварка в углу зашипела, сигнализируя о готовности третьей за ночь порции. Элиза встала – колени хрустнули, напоминая о том, что ей давно не сорок два, а все сорок два с хвостиком, который становился всё длиннее – и побрела к кофеварке, не отрывая взгляда от мониторов.

Привычка. Восемь лет в этой бетонной коробке на высоте двух тысяч шестисот метров выработали целый набор привычек: не смотреть на звёзды слишком долго (начинала кружиться голова от осознания масштаба), не думать о том, что осталось внизу (там ничего не осталось), не проверять почту чаще раза в неделю (всё равно никто не писал).

И никогда, никогда не позволять себе надеяться.

Кофе был горьким и слишком крепким – именно таким, каким она его любила. Элиза вернулась к мониторам, обхватив кружку обеими руками, хотя в помещении было не холодно. Система климат-контроля поддерживала постоянные двадцать два градуса, оптимальную температуру для работы оборудования. Люди – опциональное дополнение.

На главном мониторе продолжал разворачиваться знакомый танец данных. Детекторы LIGO – два гигантских интерферометра в Луизиане и Вашингтоне, соединённые с обсерваторией выделенным спутниковым каналом – фиксировали каждое колебание пространства-времени. Каждый раз, когда где-то во Вселенной две нейтронные звезды сталкивались, или чёрная дыра поглощала своего компаньона, или какой-нибудь далёкий катаклизм порождал рябь на ткани реальности – детекторы чувствовали это. Крохотные возмущения, измеряемые в долях диаметра протона.

Для Элизы это выглядело как цветовые волны, накатывающие на берег её восприятия. Всю жизнь она видела математику таким образом – переливающиеся поля, где каждое уравнение имело свой оттенок, каждая функция – свою текстуру. Синестезия, сказали врачи, когда ей было восемь. Редкая форма – математика-цвет. Ничего опасного, даже полезно для научной карьеры.

Они не сказали, что это сделает её изгоем.

Элиза отпила кофе и прогнала мысль. Не сейчас. Данные LIGO продолжали поступать – серые, серые, бесконечно серые волны. Космический фон, реликтовое излучение, отголоски далёких катастроф, слившиеся в однородный шум. Вселенная разговаривала сама с собой, и в этом разговоре не было места для людей.

На втором мониторе работала Rosetta.

Её детище. Её искупление. Её последняя надежда – хотя она никогда не произнесла бы этих слов вслух, даже наедине с собой.

Rosetta была нейросетью, но не такой, как другие. Большинство алгоритмов машинного обучения искали паттерны в данных – закономерности, повторения, сигнатуры известных явлений. Rosetta искала нечто иное. Она была обучена на двух совершенно разных массивах данных: гравитационных волнах, записанных LIGO за последние девять лет, и данных фМРТ – сканах человеческого мозга в момент восприятия сложных структур.

Идея была проста и безумна одновременно. Если внеземной разум захочет общаться с нами, он не будет использовать радиоволны – слишком медленно, слишком локально, слишком легко заглушить. Гравитация же универсальна. Она проходит сквозь всё. Она не экранируется материей, не рассеивается в межзвёздной среде, не затухает в шуме. Цивилизация, способная модулировать гравитационные волны – скажем, путём координации движения массивных объектов – могла бы отправлять сообщения через всю Вселенную.

И если такое сообщение существовало – Rosetta должна была его найти. Не как набор цифр, не как математическую формулу, а как структуру, которую человеческий мозг способен воспринять. Паттерн, резонирующий с нашим способом понимания реальности.

Элиза помнила, как объясняла это на конференции в Женеве. Двенадцать лет назад, другая жизнь.

Зал был полон. Триста человек – астрофизики, космологи, инженеры SETI. Элите научного мира. Она стояла на сцене, слайды мерцали за её спиной, и верила, что меняет историю.

– Традиционный подход SETI основан на предположении, что внеземной разум использует для коммуникации электромагнитное излучение, – говорила она, и голос не дрожал, не тогда. – Радиоволны, лазерные импульсы, оптические сигналы. Но это антропоцентризм в чистом виде. Мы ищем то, что сами умеем делать.

Слайд сменился. Диаграмма шкалы Кардашёва – уровни развития цивилизаций.

– Цивилизация типа II, способная использовать энергию звезды, имеет совершенно другие возможности. Для неё перемещение астероидов – тривиальная инженерная задача. Координация орбит компактных объектов – вопрос времени и планирования. Такая цивилизация может использовать гравитационные волны как канал связи.

Шёпот в зале. Элиза продолжала, чувствуя, как внимание аудитории фокусируется на ней – колючее, выжидающее.

– Преимущества очевидны. Гравитационные волны не экранируются материей. Они распространяются со скоростью света. Орбитальная конфигурация, однажды созданная, сохраняется миллионы лет – это идеальный архив, читаемый любой цивилизацией с телескопами. А слияние компактных объектов – нейтронных звёзд, чёрных дыр – может служить для передачи срочных сообщений. Своего рода… космический телеграф.

Она показала математику. Расчёты были безупречны – это она знала точно. Годы работы, тысячи проверок, модели, которые сходились с наблюдаемыми данными.

– Я предлагаю создать систему обнаружения, основанную на новом принципе. Не искать конкретные сигналы – искать структуру. Паттерны, которые не могут возникнуть естественным путём. Гравитационную семантику.

Тишина.

Потом – смех.

Не громкий, не злой. Хуже: снисходительный. Тот сорт смеха, которым взрослые встречают рассуждения ребёнка о том, что луна сделана из сыра.

Михаил Корнев – тогда ещё не профессор, просто подающий надежды постдок с безупречной репутацией – поднял руку.

– Доктор Чэнь, вы предлагаете… что именно? Что некая цивилизация передвигает астероиды, чтобы… поговорить с нами?

– Не с нами конкретно. Это широковещательный канал. Архив. Любая цивилизация с достаточно развитыми инструментами…

– И какова, по-вашему, вероятность того, что подобные структуры существуют? – перебил Корнев. – Учитывая, что мы не наблюдаем никаких признаков…

– Мы не наблюдаем их потому, что не ищем, – Элиза почувствовала, как голос становится жёстче. – SETI семьдесят лет смотрит в небо через радиотелескопы. Результат? Ничего. Может быть, проблема не в отсутствии сигналов, а в том, что мы смотрим не туда.

Шёпот усилился. Элиза видела лица – некоторые заинтересованные, большинство скептические, несколько откровенно враждебных.

– Это смелая гипотеза, – сказал модератор сессии, пожилой космолог из Кембриджа. – Но без эмпирических данных…

– Именно поэтому я предлагаю программу поиска. Используя данные LIGO, можно…

– Данные LIGO уже проанализированы, – снова Корнев, и в его голосе появились металлические нотки. – Тысячами специалистов. Никаких аномалий, указывающих на искусственное происхождение, не обнаружено.

– Они искали естественные явления. Слияния звёзд, коллапсы. Никто не искал семантику.

– Потому что её там нет.

Элиза сделала глубокий вдох.

– Вы не можете этого знать. Никто не может – пока не проведён соответствующий анализ.

– Доктор Чэнь, – модератор поднял руку, призывая к порядку. – Мы ценим… нестандартный подход. Но научная гипотеза должна быть фальсифицируемой. Как вы предлагаете проверить вашу теорию?

– Разработать алгоритм, способный отличать естественные паттерны от…

– От чего? – Корнев откинулся на спинку кресла. – От сообщений инопланетян? На каком языке, позвольте спросить? С какой грамматикой?

Смех. Громче, чем прежде. Элиза чувствовала, как пол уходит из-под ног.

– На любом, – сказала она, и голос всё-таки дрогнул. – Язык не важен. Важна структура. Если что-то несёт информацию – это отличается от шума. Статистически. Математически. Мой алгоритм…

– Ваш алгоритм – это апофения, возведённая в научный метод, – отрезал Корнев. – Вы видите паттерны там, где их нет. И предлагаете потратить ресурсы научного сообщества на погоню за призраками.

Модератор посмотрел на часы.

– Благодарим вас за выступление, доктор Чэнь. Полагаю, дискуссию можно продолжить в кулуарах…

После сессии к ней подошёл только один человек. Виктор Озеров, её научный руководитель, человек, которому она доверяла больше всех на свете.

Он не сказал ни слова. Просто посмотрел – и отвернулся.

Элиза моргнула, возвращаясь в настоящее. Кофе остыл. На мониторах всё так же текли данные – серые, мёртвые, равнодушные.

Статья в Nature вышла через три месяца после конференции. «Гравитационная семантика: теоретические основы обнаружения искусственных структур в данных гравитационно-волновых детекторов». Её приняли к публикации – редакторы посчитали работу достаточно провокационной, чтобы вызвать интерес.

Потом начались звонки.

Элиза так и не узнала, кто именно написал письмо в комиссию по этике. Анонимный источник, достоверная информация о фальсификации данных. Обвинение было абсурдным – она никогда ничего не фальсифицировала, не могла бы, даже если захотела. Но расследование длилось восемь месяцев. Её отстранили от преподавания. Грант заморозили. Коллеги перестали отвечать на письма.

Статью отозвали.

Не потому, что нашли ошибки – ошибок не было. Просто редакция решила, что «в свете возникших вопросов публикация не соответствует стандартам журнала». Политкорректный способ сказать: мы не хотим ассоциироваться с сумасшедшей.

Калтех предложил ей уйти по собственному желанию. Формально – из-за сокращения штата. Фактически – из-за того, что она стала токсичной. Никто не хотел работать с «той, которая ищет инопланетян в гравитационных волнах».

Элиза смотрела на мониторы и думала о том, как странно устроена память. Двенадцать лет прошло, а она до сих пор помнила каждое лицо в том зале. Каждый взгляд, каждую усмешку. И ночью, в три часа утра, на высоте двух с половиной километров над уровнем моря, посреди самой бесплодной пустыни на Земле – воспоминания кусались сильнее, чем когда-либо.

Телефон зазвонил на третью неделю после увольнения. Незнакомый номер, калифорнийский код.

– Доктор Чэнь? Маркус Вэйланд. Мы не знакомы, но я читал вашу статью. Ту, которую отозвали.

Она хотела повесить трубку. Наверняка очередной журналист, охотник за сенсациями, желающий написать о «скандале в научном мире».

– Я не даю интервью.

– Это не интервью. Это предложение. У меня есть обсерватория. Частная. В пустыне Атакама, Чили. И я ищу человека, который не боится искать то, что все остальные считают невозможным.

Она молчала.

– Я прочитал математику в вашей статье, – продолжал голос в трубке. – Я не физик, но у меня хорошие консультанты. Они говорят, что расчёты безупречны. Что единственная проблема – никто не хочет проверять.

– Проверять нечего. Нет данных, нет…

– У меня есть доступ к данным LIGO. Официальный. И оборудование, чтобы их анализировать. И, что важнее, у меня есть время. Сколько вам нужно?

Элиза закрыла глаза.

– Зачем вам это?

Долгая пауза.

– Моя жена умерла два года назад. Опухоль мозга. Глиобластома. Перед смертью она… видела вещи. Говорила о геометрии под реальностью. О структурах, которые мы не замечаем. Врачи считали это галлюцинациями. Я… не уверен.

Элиза сжала телефон так, что побелели костяшки пальцев.

– Мистер Вэйланд, я не знаю, что видела ваша жена. Я не врач и не экстрасенс. Я физик, который верит в существование закономерностей, которые другие считают невозможными. Это всё.

– Этого достаточно. У меня есть деньги, обсерватория и жгучее желание узнать, права ли была Эвелин. У вас есть теория и алгоритм. Давайте проверим.

Она прилетела в Чили через месяц. И осталась.

Кружка опустела. Элиза поставила её на край стола и вернулась к данным.

Rosetta третьего поколения – текущая версия – работала уже четырнадцать месяцев без остановки. Кластер из двухсот сорока графических процессоров, охлаждаемый геотермальной системой, анализировал поток данных LIGO в реальном времени. Каждую секунду алгоритм сравнивал входящие сигналы с миллиардами паттернов – естественных и гипотетических, случайных и структурированных.

Каждую секунду результат был одинаковым: шум.

Элиза не жаловалась. Восемь лет она потратила на то, чтобы построить этот инструмент, и каждый отрицательный результат был результатом. Наука работает именно так – ты исключаешь невозможное, пока не останется что-то, что невозможно исключить. Даже если это займёт всю жизнь.

Даже если это не приведёт никуда.

Она открыла журнал событий – привычка, ставшая ритуалом. Rosetta логировала каждый интересный сигнал: слияния нейтронных звёзд, коллапсы чёрных дыр, странные всплески неизвестного происхождения. За последние сутки детекторы зафиксировали шестнадцать событий, достойных внимания. Элиза пробежала взглядом список:

GW-2024-1127-A: Слияние двойной системы нейтронных звёзд. Расстояние: 340 мегапарсек. Классификация: стандартная.

GW-2024-1127-B: Захват компаньона чёрной дырой. Расстояние: 1.2 гигапарсек. Классификация: стандартная.

И так далее. Шестнадцать событий, шестнадцать раз слово «стандартная». Вселенная продолжала свой жестокий танец, звёзды рождались и умирали, и в этом танце не было места посланиям.

Элиза потёрла виски. Головная боль подкрадывалась исподволь – следствие хронического недосыпа и слишком большого количества кофе. Она знала, что должна пойти спать. Жилой блок в двадцати метрах, узкая кровать, три часа до рассвета. Тело требовало отдыха.

Но что-то удерживало её на месте.

Она не смогла бы объяснить что именно. Интуиция? Предчувствие? Глупости. Элиза не верила в предчувствия. Она верила в данные, алгоритмы и математику. В закономерности, которые можно измерить и проверить.

И всё же… что-то было не так.

Она вернулась к журналу событий. Просмотрела список ещё раз, медленнее. GW-2024-1127-A, GW-2024-1127-B, GW-2024-1127-C… Стандартные, все стандартные. Ничего необычного.

Кроме одного.

GW-2024-1127-K: Источник: M31 (Андромеда). Тип: слияние нейтронных звёзд. Расстояние: 2.537 мегапарсек. Классификация: ТРЕБУЕТ ПРОВЕРКИ.

Элиза нахмурилась. «Требует проверки» – редкий статус. Rosetta присваивала его событиям, которые не вписывались в стандартные категории, но и не казались достаточно аномальными, чтобы бить тревогу. За четырнадцать месяцев таких было… она проверила статистику… семнадцать. Все оказались ложными срабатываниями: артефакты обработки, наложение нескольких сигналов, ошибки калибровки.

Но Андромеда…

M31, ближайшая к нам крупная галактика. 2.5 миллиона световых лет. Сигнал шёл оттуда 2.5 миллиона лет, прежде чем достичь детекторов LIGO.

Элиза открыла детальный отчёт.

Экран заполнился данными: спектрограммы, временные ряды, частотный анализ. Для любого другого человека это был бы набор графиков. Для Элизы это были цвета – и впервые за очень долгое время цвета были не совсем серыми.

Не яркие, нет. Не те сияющие оттенки, которые она видела в снах, когда представляла, как выглядит настоящий сигнал. Просто… тени. Намёки. Как если бы кто-то провёл кистью по серому холсту, оставив едва заметный след.

Она увеличила масштаб. Сигнал от слияния нейтронных звёзд – типичный, классический паттерн, который физики называют «чирп»: нарастающая частота, резкий пик, затухание. Но здесь… здесь что-то было иначе.

Модуляция амплитуды.

Слишком регулярная для естественного явления. Слишком… структурированная.

Элиза почувствовала, как сердце ускоряет ритм. Нет, приказала она себе. Не торопись. Ты видела такое раньше – и каждый раз это оказывался артефакт.

Она запустила стандартный набор проверок. Калибровка детекторов? В норме. Наложение сигналов? Отсутствует. Ошибки обработки? Не обнаружены.

Сигнал был чистым.

Rosetta продолжала анализ в фоновом режиме, и Элиза наблюдала, как индикаторы на экране меняют цвет. Зелёный – норма. Жёлтый – требует внимания. Оранжевый – потенциальная аномалия.

Красный… красного она никогда не видела.

Индикатор «СТРУКТУРА» – один из ключевых параметров Rosetta – мигнул жёлтым.

Элиза задержала дыхание.

Алгоритм продолжал работать. Желтый свет пульсировал, словно сердцебиение. Секунда. Две. Три.

Потом он стал оранжевым.

– Нет, – прошептала Элиза, и собственный голос показался ей чужим в тишине операционного центра. – Нет, это… это ошибка.

Она потянулась к клавиатуре и запустила повторный анализ с нуля. Другой алгоритм, другие параметры. Rosetta заработала снова, перемалывая данные, сравнивая, классифицируя.

Результат появился через четыре минуты и сорок семь секунд.

АНАЛИЗ №2: СТРУКТУРА ПОДТВЕРЖДЕНА.

Элиза уставилась на экран. Пальцы дрожали – она заметила это только сейчас. Когда они начали дрожать? Неважно. Неважно.

Третий анализ. Четвёртый. Пятый – с ручной настройкой параметров, которую она использовала только в исключительных случаях.

Результат не менялся.

На экране, в центре спектрограммы, проступал паттерн. Не случайный шум, не артефакт обработки. Структура. Что-то, чего не должно было быть в сигнале от естественного слияния нейтронных звёзд.

Элиза откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

За восемь лет работы она научилась не обманывать себя. Ложноположительные срабатывания – проклятие любого поиска аномалий. Чем сильнее хочешь найти что-то – тем легче увидеть это там, где его нет. Апофения, как сказал Корнев двенадцать лет назад. Паттерны в случайном шуме.

Но Rosetta была разработана именно для того, чтобы отличать настоящие паттерны от иллюзий. Три уровня фильтрации, семь независимых алгоритмов проверки, статистические тесты с порогом значимости в пять сигм. Если система говорила «структура» – это что-то значило.

Элиза открыла глаза и посмотрела на спектрограмму.

Паттерн был красивым. Не красивым в эстетическом смысле – красивым математически. Фрактальная спираль, разворачивающаяся в частотно-временном пространстве. Самоподобие на разных масштабах. Регулярность, слишком совершенная для хаоса.

И цвета.

Впервые за десять лет – после Женевы, после Калтеха, после всего – данные перед ней пели.

Не серые. Не мёртвые. Живые. Переливающиеся оттенками, которым она не могла подобрать названия: что-то между индиго и ультрафиолетом, между золотом и янтарём. Цвета, которые существовали только в её голове, но от этого не становились менее реальными.

Элиза потянулась к клавиатуре и набрала команду финального анализа. Rosetta запустила главный протокол – тот, который она разрабатывала пять лет. Алгоритм, обученный на данных фМРТ, способный определить, является ли паттерн воспринимаемым человеческим мозгом.

Потому что это было ключом ко всему.

Если разумная жизнь где-то существовала и хотела общаться – она должна была учитывать особенности получателя. Не отправлять математические формулы, которые поймёт только машина. Не передавать бинарные коды, которые никто не сможет интерпретировать. Нет, послание должно было быть… человеческим. Резонировать с нашим способом восприятия. Активировать те же нейронные контуры, что активируются при восприятии языка, музыки, визуальных образов.

Именно это искала Rosetta.

Индикатор прогресса ползал по экрану: 10%, 25%, 50%. Элиза не отводила глаз. В горле пересохло; она не помнила, когда в последний раз пила воду.

75%. 90%.

Экран мигнул.

АНАЛИЗ ЗАВЕРШЁН. ВЕРОЯТНОСТЬ СТРУКТУРЫ: 94.7%. КЛАССИФИКАЦИЯ: НЕИЗВЕСТНО.

Элиза смотрела на цифры. Девяносто четыре целых семь десятых процента. Порог для подтверждённой аномалии – девяносто девять. Недостаточно, чтобы утверждать наверняка. Достаточно, чтобы…

Чтобы что?

Она не знала. Впервые за очень долгое время она не знала, что делать дальше.

На мониторе продолжал вращаться паттерн – фрактальная спираль, развернувшаяся из гравитационной волны. Цвета пульсировали, переливались, пели – тихо, на грани слышимости, но пели.

Элиза встала и подошла к окну. За стеклом – пустыня, тёмная и бесконечная. Над ней – звёзды, яркие, как нигде на Земле. Млечный Путь протянулся через небо сияющей рекой, и где-то там, на самом краю зрения, угадывалось туманное пятно Андромеды.

2.5 миллиона световых лет.

Сигнал шёл оттуда 2.5 миллиона лет, прежде чем достичь её мониторов. Когда он был отправлен – если он был отправлен – человечества не существовало. Homo erectus ещё бродили по африканским саваннам, не подозревая о судьбе, которая ждёт их потомков.

И всё же… кто-то отправил сообщение. Кто-то – или что-то – закодировало структуру в гравитационную волну и отпустило её в путешествие через космос. В надежде, что когда-нибудь, где-нибудь, кто-то будет слушать.

Или это была ошибка.

Артефакт обработки, который она пропустила. Наложение сигналов, которое создало иллюзию паттерна. Апофения, помноженная на восемь лет одиночества и отчаяния.

Элиза прижала ладонь к холодному стеклу.

– Пожалуйста, – прошептала она, обращаясь к звёздам. – Пожалуйста, пусть это будет правдой.

Звёзды молчали. Они всегда молчали.

Она вернулась к мониторам. Запустила ещё один анализ – последний на сегодня. Другой набор параметров, другой статистический тест.

Результат появился через восемнадцать минут.

ВЕРОЯТНОСТЬ СТРУКТУРЫ: 94.9%.

Элиза медленно выдохнула.

На часах было 04:47. За окном небо начинало светлеть – едва заметно, но она знала эти признаки. Рассвет придёт через час. Новый день, две тысячи восемьсот сорок восьмой в этой бетонной коробке на краю света.

Она должна была позвонить Вэйланду. Рассказать ему о находке. Обсудить следующие шаги.

Но не сейчас.

Сейчас она просто сидела перед мониторами и смотрела на паттерн, который не должен был существовать. На цвета, которые пели впервые за десять лет. На спираль, развернувшуюся из гравитационной волны, прилетевшей из другой галактики.

Два с половиной миллиона лет в пути. И вот – здесь. На её экране. В её глазах.

Элиза Чэнь не верила в предчувствия.

Но в эту минуту, в предрассветной тишине обсерватории Атакама, она знала – с той кристальной ясностью, которая приходит только на границе между ночью и днём – что мир изменился.

Может быть, навсегда.

Глава 2: Координаты

Обсерватория Атакама, Чили. День 0-1, ночь → утро.

Девяносто четыре целых семь десятых процента.

Элиза смотрела на цифры, пока они не начали расплываться. Потом моргнула, потёрла глаза и посмотрела снова. Цифры не изменились. Индикатор «СТРУКТУРА» продолжал гореть оранжевым, бросая тёплые отблески на клавиатуру.

За окном небо из чёрного превратилось в тёмно-синее. Скоро рассвет. Она не спала уже… сколько? Двадцать часов? Двадцать пять? Неважно. Сон мог подождать. Сон мог подождать вечность.

Она вернулась к данным.

Rosetta продолжала анализ в фоновом режиме, и с каждой минутой картина становилась яснее. Паттерн в сигнале не был однородным – он состоял из отдельных блоков, разделённых чёткими границами. Как слова в предложении. Как абзацы в тексте.

Элиза запустила модуль сегментации. Алгоритм прошёлся по данным, выделяя участки с различными характеристиками. На экране появилась диаграмма: пять отдельных блоков, каждый со своей структурой, своим ритмом, своим цветом.

Для неё – цветом. Для машины – числами.

Блок первый был тёмно-синим, почти фиолетовым. Плотный, компактный, с высокой информационной насыщенностью. Rosetta классифицировала его как «числовой массив переменной размерности».

Элиза нахмурилась. Числовой массив – это могло быть что угодно. Координаты. Измерения. Коды. Бессмыслица.

Она запустила интерпретатор – модуль, который пытался сопоставить структуру данных с известными форматами. Астрономические каталоги, системы координат, единицы измерения. Тысячи вариантов, перебираемых за секунды.