Одиссей. Возвращение домой

С наступлением ранней розовоперстой Эос путники вновь запрягли коней и поднялись на украшенную колесницу. Писистрат погнал её со двора через ворота и гулкий портик, тронул коней бичом, и те охотно помчались вперёд.

Они достигли пшеничных равнин и продолжали путь, быстро уносимые могучими конями, пока солнце снова не опустилось и все дороги не покрылись тенью.

Песнь IV

Телемах и Писистрат достигли Лакедемона, лежащего среди глубоких долин и ущелий, и направили коней к дому прославленного Менелая. Царя они застали за богатым свадебным пиром, устроенным для многочисленной родни: в собственном доме он праздновал две свадьбы — сына и безупречной дочери.

Дочь Менелай выдавал за сына Ахиллеса, сокрушителя вражеских рядов. Ещё под Троей он обещал отдать её ему и скрепил обещание кивком; теперь боги довели этот брак до свершения. Менелай отправлял невесту с конями и колесницами в славный город мирмидонян, которыми правил жених. Сыну же, любимому могучему Мегапенфу, рождённому рабыней, он привёл из Спарты дочь Алектора. Елене боги больше не дали детей после того, как она родила прелестную Гермиону, обликом подобную золотой Афродите.

Так соседи и родичи прославленного Менелая весело пировали под высокой кровлей его великого дома. Среди них пел божественный певец, перебирая струны лиры, а двое акробатов, подхватывая ритм начатой им песни, кружились посреди пирующих.

Тем временем Телемах и славный сын Нестора остановились у входа во дворец вместе с колесницей и конями. Из дома вышел почтенный Этеоней, расторопный слуга прославленного Менелая, и увидел гостей. Он поспешил через покои к пастырю народов, встал рядом и сказал:

— Вскормленный Зевсом Менелай, у ворот стоят двое чужеземцев. По виду они похожи на потомков великого Зевса. Скажи, распрячь ли нам их быстрых коней или отправить гостей дальше — искать того, кто согласится их принять?

Светловолосый Менелай сильно разгневался:

— Прежде ты не был глупцом, Этеоней, сын Боэфа, а теперь говоришь, как неразумное дитя. Разве мы с тобой, прежде чем вернуться сюда, мало ели хлеба за чужим гостеприимным столом? Пусть хотя бы впредь Зевс избавит нас от подобных бед. Скорее распряги коней, а самих странников введи в дом, чтобы они разделили с нами пир.

Этеоней стремительно выбежал из зала и позвал за собой других проворных слуг. Они освободили покрытых потом коней от ярма, привязали их у яслей, насыпали полбы, подмешав к ней белого ячменя, а колесницу прислонили к сияющей стене у входа. Затем гостей ввели в великолепный дворец.

Юноши с изумлением оглядывали дом царя, взращённого Зевсом. Высокие покои прославленного Менелая сияли, словно солнце или луна. Лишь вдоволь насытив глаза этим блеском, гости вошли в отполированные купальные лохани. Рабыни омыли их, натёрли оливковым маслом, облачили в хитоны и мягкие шерстяные плащи, а затем усадили в кресла рядом с Атридом Менелаем.

Служанка принесла воду в прекрасном золотом кувшине и омыла гостям руки над серебряным тазом. После этого она поставила рядом гладко отполированный стол. Почтенная распорядительница дома принесла хлеб и разложила множество кушаний, щедро предлагая всё, что имелось в запасах. Резчик мяса внёс высоко поднятые блюда с разнообразным мясом и поставил перед гостями золотые кубки.

Светловолосый Менелай жестом пригласил их к столу:

— Ешьте и радуйтесь. Когда вы насытитесь, мы спросим, кто вы и из какого рода. По вам видно, что высокий род ваших отцов в вас не угас. Несомненно, вы сыновья вскормленных Зевсом, скипетроносных царей: не от безвестных людей рождаются такие юноши.

Сказав это, он собственными руками взял жирный кусок жареной бычьей спины — свою почётную долю — и положил перед гостями. Те протянули руки к приготовленной пище. Когда они утолили голод и жажду, Телемах наклонил голову к сыну Нестора, чтобы остальные не услышали, и тихо сказал:

— Сын Нестора, дорогой моему сердцу Писистрат, посмотри, как в этих гулких покоях сверкает бронза, как сияют золото, янтарь, серебро и слоновая кость. Наверное, именно так выглядит изнутри дворец олимпийского Зевса. Здесь несметное множество чудес; я смотрю на них с благоговейным трепетом.

Светловолосый Менелай расслышал его слова и обратился к обоим:

— Дорогие дети, ни один смертный не может соперничать с Зевсом: его дом и сокровища бессмертны. А среди людей, возможно, кто-нибудь и сравнится со мной богатством — а возможно, и нет. Но всё это я привёз на кораблях лишь после множества страданий и долгих скитаний, вернувшись домой на восьмой год. Я побывал на Кипре, в Финикии и Египте, достиг земель эфиопов, сидонян и эрембов, дошёл до Ливии, где ягнята уже при рождении бывают рогатыми. Овцы там приносят приплод трижды за полный год. Ни владелец стад, ни пастух не знают недостатка в сыре, мясе и сладком молоке: овцы круглый год дают его вдоволь.

Пока я бродил по этим землям и собирал богатства, другой человек тайно и внезапно убил моего брата — по коварному замыслу его проклятой жены. Потому я и владею своими сокровищами без всякой радости. Кем бы ни были ваши отцы, вы, вероятно, слышали от них, сколько бед я вынес и как навлёк разорение на свой прекрасно устроенный дом, полный несметных богатств. Лучше бы мне жить здесь, сохранив лишь треть того, чем я теперь владею, лишь бы остались живы мужи, погибшие в широкой Трое, вдали от Аргоса, где пасутся кони.

Но всё же я оплакиваю их всех. Часто я сижу в этих покоях и скорблю: порой даю сердцу насытиться плачем, порой перестаю — холодным горем человек быстро пресыщается. И всё же ни об одном из погибших я не сокрушаюсь так, как об одном человеке. Стоит мне вспомнить его — и сон и пища становятся мне ненавистны. Никто из ахейцев не трудился столько и не вынес столько, сколько Одиссей. Ему достались страдания, а мне — неиссякающая скорбь о нём. Он так долго отсутствует, а мы даже не знаем, жив он или умер. Наверное, о нём плачут старый Лаэрт, рассудительная Пенелопа и Телемах, которого он оставил в доме новорождённым.

Эти слова пробудили в Телемахе тоску по отцу и желание плакать. Услышав имя Одиссея, он уронил с ресниц на землю слезу и обеими руками поднял перед глазами пурпурный плащ. Менелай заметил это и стал размышлять в уме и сердце: дать ли юноше самому заговорить об отце или сперва расспросить его и испытать во всех подробностях.

Пока он колебался, из благоуханного покоя с высокой кровлей вышла Елена, похожая на Артемиду с золотой прялкой. Следовавшая за ней Адреста поставила искусно сделанное кресло, Алкиппа принесла мягкий шерстяной ковёр, а Фило — серебряную корзину. Эту корзину подарила Елене Алкандра, жена Полиба, жившего в египетских Фивах, где в домах хранятся величайшие богатства. Сам Полиб подарил Менелаю две серебряные купальные лохани, два треножника и десять талантов золота. Его жена отдельно одарила Елену: преподнесла ей золотую прялку и серебряную корзину на колёсиках, чей верхний край был отделан золотом.

Теперь служанка Фило поставила корзину возле Елены. Она была наполнена тонко спрядённой пряжей, а поперёк неё лежала прялка с пурпурной шерстью. Елена села в кресло, поставила ноги на скамеечку и тотчас подробно расспросила мужа:

— Вскормленный Зевсом Менелай, знаем ли мы, кто эти люди, пришедшие в наш дом, и кем они себя называют? Ошибусь я или скажу правду? Сердце велит мне высказаться. Никогда ещё я не видела столь разительного сходства — ни у мужчины, ни у женщины: этот юноша похож на Телемаха, сына великодушного Одиссея. Глядя на него, я дивлюсь. Одиссей оставил сына дома новорождённым, когда из-за меня, бесстыжей, вы, ахейцы, двинулись к Трое, замышляя дерзкую войну.

Светловолосый Менелай ответил:

— И я теперь вижу то же, жена. У Одиссея были такие же ноги и руки, так же смотрели его глаза, такими же были голова и волосы. Я только что вспоминал Одиссея и рассказывал, сколько он, страдая, потрудился ради меня, а у этого юноши из-под бровей скатилась слеза. Тогда он поднял перед глазами пурпурный плащ.

Писистрат, сын Нестора, ответил ему:

— Атрид Менелай, вскормленный Зевсом предводитель народов, перед тобой действительно сын Одиссея, как ты и сказал. Но он рассудителен и, впервые оказавшись перед тобой, стыдится говорить слишком смело. Нам отрадно слушать твой голос, словно голос бога. Меня послал геренский конник Нестор, чтобы я сопровождал Телемаха и указывал ему путь. Телемах хотел увидеть тебя, чтобы ты подсказал ему, что сказать или сделать. Много страданий выпадает в родном доме сыну, чей отец надолго ушёл, если рядом нет других защитников. Таково теперь положение Телемаха: отец его отсутствует, а среди народа нет никого, кто отвёл бы от него зло.

Светловолосый Менелай ответил:

— Подумать только! В мой дом пришёл сын человека, которого я так любил и который ради меня выдержал столько тяжких испытаний. Я надеялся, что, если громогласный олимпийский Зевс дарует нам обоим возвращение через море на быстрых кораблях, я приму Одиссея и буду чтить его выше всех остальных аргивян. Я дал бы ему в Аргосе город и построил дом. Привёл бы его из Итаки вместе с богатствами, сыном и всем народом, предварительно опустошив один из соседних городов, подвластных мне. Мы жили бы рядом, часто встречались, любили друг друга и радовались вместе. Ничто не разлучило бы нас, пока чёрное облако смерти не укрыло бы обоих. Но, видно, сам бог позавидовал нашему счастью: одного несчастного Одиссея он оставил без возвращения.

Этими словами Менелай пробудил во всех желание плакать. Заплакала Елена Аргивская, рождённая Зевсом; заплакали Телемах и Атрид Менелай. Не остались сухими и глаза сына Нестора: он вспомнил безупречного Антилоха, которого убил славный сын сияющей Эос. Вспомнив брата, Писистрат сказал:

— Атрид, мой отец, старый Нестор, всегда называл тебя мудрейшим из смертных, когда мы вспоминали тебя в его покоях и расспрашивали друг друга о тебе. Поэтому теперь, если можно, исполни мою просьбу. Мне не приносит радости плач во время вечернего пира. Скоро снова явится ранняя Эос. Я вовсе не осуждаю того, кто плачет о смертном, которого настиг предназначенный ему конец. Единственная почесть, какую мы, несчастные смертные, можем воздать погибшему, — срезать прядь волос и дать слезам скатиться по щекам. Ведь и мой брат умер, и был он далеко не худшим среди аргивян. Ты, наверное, знал его; я же никогда не встречал и не видел. Говорят, Антилох превосходил других быстротой в беге и мужеством в сражении.

Светловолосый Менелай ответил:

— Друг мой, ты говоришь именно так, как подобает мудрому человеку, гораздо старше тебя. У тебя такой отец — потому и речь твоя полна разума. Легко узнать потомка человека, которому Кронид выпрял счастливую долю в браке и детях. Нестору Зевс на все его дни даровал благополучие: сам он спокойно стареет в своём доме, а сыновья его мудры и превосходны во владении копьём. Что же до нас — прекратим начавшийся плач и вновь вспомним об ужине. Пусть нам польют воду на руки. Утром у нас с Телемахом ещё будет время обстоятельно поговорить друг с другом.

Так он сказал. Расторопный Асфалион, слуга прославленного Менелая, полил им воду на руки, и все снова потянулись к приготовленной пище.

Тогда Елена, дочь Зевса, задумала другое. Она тотчас бросила в вино, которое они пили, снадобье, унимающее скорбь и гнев и заставляющее забыть всякое зло. Кто выпил бы вина, смешанного в кратере с этим снадобьем, тот весь день не пролил бы ни единой слезы — даже если бы умерли его мать и отец или если бы перед ним бронзовым оружием убили брата либо любимого сына и он увидел это собственными глазами.

Такими искусно приготовленными снадобьями владела дочь Зевса. Их подарила ей египтянка Полидамна, жена Фоона. Плодородная египетская земля рождает великое множество снадобий: многие из них в смеси целительны, многие губительны. Там каждый человек сведущ во врачевании и знанием превосходит прочих людей: все они из рода Пеана.

Подмешав снадобье, Елена велела разлить вино и снова заговорила:

— Вскормленный Зевсом Атрид Менелай и вы, сыновья доблестных отцов! Зевс даёт добро и зло то одному человеку, то другому, ибо всё в его власти. Теперь пируйте и находите отраду в рассказах. Я поведаю то, что сейчас уместно.

Я не смогла бы ни рассказать, ни даже перечислить все подвиги и испытания стойкого духом Одиссея. Но поведаю об одном поступке этого мужественного человека — о том, что он совершил и вытерпел в земле троянцев, где вы, ахейцы, терпели столько бедствий.

Он сам обезобразил себя жестокими, унизительными побоями, набросил на плечи грязные лохмотья, уподобился домашнему рабу и пробрался в широкоуличный город врагов. Там он скрывался под видом другого человека — нищего, совсем не похожего на того Одиссея, каким его знали у ахейских кораблей, — и все троянцы остались в полном неведении. Я одна узнала его. Я стала задавать вопросы, но он хитро уклонялся от ответов. Лишь когда я омыла его, натёрла оливковым маслом, сама одела и поклялась крепкой клятвой не выдавать Одиссея троянцам, пока он не вернётся к быстрым кораблям и походным жилищам, он открыл мне весь замысел ахейцев. Убив многих троянцев длинным бронзовым мечом, Одиссей вернулся к аргивянам и принёс с собой множество ценных сведений.

Другие троянки тогда громко и пронзительно рыдали, а моё сердце радовалось: оно уже вновь стремилось домой. Я оплакивала гибельное ослепление, которое наслала на меня Афродита, когда увела меня туда из дорогой отчизны — прочь от дочери, брачного покоя и мужа, не обделённого ни умом, ни красотой.

Светловолосый Менелай ответил:

— Да, жена, всё это ты рассказала как должно. Мне довелось узнать замыслы и образ мыслей многих героев, и я прошёл по многим землям, но нигде не встречал человека с таким стойким сердцем, каким обладал Одиссей. Вот что этот мужественный человек совершил и вынес в гладко обтёсанном коне, где сидели все лучшие аргивяне, неся троянцам убийство и гибель.

Тогда к коню подошла ты. Должно быть, тебя направило какое-то божество, желавшее даровать славу троянцам. За тобой шёл богоподобный Деифоб. Трижды ты обошла полую засаду, ощупывая её со всех сторон. Потом стала поимённо звать лучших данаев, подражая голосу жены каждого аргивянина. А мы — я, Диомед, сын Тидея, и благородный Одиссей — сидели внутри и слышали твой зов.

Мы с сыном Тидея оба порывались либо выйти наружу, либо немедленно ответить тебе изнутри, но Одиссей удержал нас, как ни стремились мы это сделать. Все остальные ахейцы сидели безмолвно. Один Антикл хотел откликнуться на твой зов, но Одиссей сильными руками неослабно зажимал ему рот и тем спас всех ахейцев. Он не отпускал Антикла, пока Паллада Афина не увела тебя прочь.

Рассудительный Телемах ответил ему:

— Менелай, сын Атрея, взращённый Зевсом предводитель народов! От этого мне лишь горше. Даже такая доблесть не спасла моего отца от гибельной участи, как не спасло бы его и сердце из железа. Но теперь распорядись, чтобы нас проводили ко сну. Пора лечь и насладиться сладким отдыхом.

Так он сказал. Елена из Аргоса велела служанкам поставить ложа под крытой галереей, положить на них красивые пурпурные покрывала, поверх расстелить ковры и добавить мягкие шерстяные плащи, чтобы гостям было чем укрыться. Служанки вышли из зала с факелами в руках и приготовили постели, а глашатай проводил гостей.

Герой Телемах и славный сын Нестора легли в передней части дома. Сын Атрея спал во внутреннем покое высокого дворца, и рядом с ним легла длинноодежная Елена, божественная среди женщин.

Когда явилась ранняя розоперстая Эос, славный в боевом кличе Менелай поднялся с постели. Он надел одежды, повесил на плечо острый меч, подвязал к сияющим ногам красивые сандалии и вышел из спальни, видом подобный богу. Затем сел рядом с Телемахом, назвал его по имени и спросил:

— Какая нужда привела тебя, герой Телемах, через широкую спину моря в божественный Лакедемон? Дело касается всего народа или тебя одного? Скажи мне правду.

Рассудительный Телемах ответил:

— Менелай, сын Атрея, взращённый Зевсом предводитель народов! Я пришёл узнать, не можешь ли ты сообщить мне какую-нибудь весть об отце. Мой дом расточают, богатые земли разорены, дворец полон враждебных людей. Это женихи моей матери, обуянные беззаконной наглостью. Они беспрестанно режут моих овец, сбившихся в густые стада, и медленно ступающих криворогих быков.

Поэтому я как проситель припадаю к твоим коленям. Расскажи о горестной гибели отца, если ты видел её своими глазами или слышал о ней от какого-нибудь странника. Ведь мать родила его для бедствий больше, чем любого другого. Не смягчай рассказ ни из почтения ко мне, ни из жалости. Поведай точно всё, что тебе довелось увидеть. Заклинаю тебя: если мой отец, славный Одиссей, когда-нибудь в Трое, где вы, ахейцы, перенесли столько бед, обещал тебе помощь словом или делом и исполнил обещанное, вспомни это теперь и скажи мне правду.

Светловолосый Менелай с негодованием ответил:

— Подумать только! Эти трусы и вправду захотели лечь в постель мужа с могучим сердцем! Так бывает, когда лань укладывает двух новорождённых молочных оленят в логове сильного льва, а сама уходит и бродит по горным склонам и травянистым долинам в поисках корма. Лев возвращается в своё убежище и обрушивает на обоих детёнышей страшную гибель. Так и Одиссей обрушит позорную гибель на этих людей.

О отец Зевс, Афина и Аполлон! Если бы Одиссей явился перед женихами таким, каким был однажды на прекрасно отстроенном Лесбосе! Там он по вызову вступил в борьбу с Филомелидом, могучим броском повалил его наземь, и все ахейцы радовались. Если бы таким Одиссей сошёлся с женихами в бою, короткой стала бы жизнь каждого из них и горькой — задуманная свадьба.

Что же до твоих вопросов и просьб, я не стану уклоняться, говорить постороннее или обманывать тебя. Из всего, что поведал мне правдивый морской старец, я не скрою ни единого слова.

Боги удерживали меня в Египте, хотя я всей душой рвался домой: я не принёс им положенных священных гекатомб, а боги всегда требуют, чтобы смертные помнили их веления.

Перед Египтом, в омываемом волнами море, лежит остров, называемый Фаросом. От берега он удалён на такое расстояние, какое полый корабль проходит за целый день, если с кормы дует свежий попутный ветер. На острове есть удобная гавань: там мореходы набирают тёмную воду и выводят в море ладно построенные корабли.

Двадцать дней боги держали меня на Фаросе. Ни разу не появились морские ветры, которые несут корабли по широкой спине моря. Все наши запасы истощились бы, а вместе с ними и силы людей, если бы меня не пожалела и не спасла одна из богинь — Эйдофея, дочь могучего Протея, морского старца. Именно её сердце более всего тронуло моё бедствие.

Она встретила меня, когда я один бродил вдали от спутников. Те постоянно обходили остров и ловили рыбу загнутыми крючками, потому что голод терзал им желудки. Эйдофея подошла ко мне и сказала:

— Чужеземец, неужели ты настолько безумен и лишён рассудка? Или добровольно бездействуешь и находишь удовольствие в страданиях? Ты так долго задержан на острове, выхода найти не можешь, а сердца твоих спутников слабеют.

Я ответил ей:

— Кто бы ты ни была среди богинь, скажу прямо: я остаюсь здесь не по своей воле. Должно быть, я согрешил перед бессмертными, владеющими широким небом. Но поскольку боги знают всё, назови бессмертного, который преградил и словно связал мне путь, и объясни, как мне вернуться через богатое рыбой море.

Светлая богиня тотчас ответила:

— Что ж, чужеземец, я расскажу тебе всё точно. Эти места посещает бессмертный египетский морской старец Протей. Он знает все глубины моря и подвластен Посейдону. Его называют моим отцом — он меня породил. Если ты сумеешь подстеречь и схватить его, он укажет тебе дорогу, скажет, сколько предстоит плыть, и расскажет, как вернуться через богатое рыбой море. А если пожелаешь, взращённый Зевсом, он поведает, какое добро и зло произошло в твоём дворце, пока ты совершал долгое и тяжёлое странствие.

Я сказал ей:

— Тогда сама придумай, как устроить засаду на божественного старца. Иначе он заранее увидит или узнает обо мне и уклонится: смертному трудно одолеть бога.

Светлая богиня тотчас ответила:

— Что ж, чужеземец, я расскажу тебе всё точно. Когда солнце поднимется на середину неба, правдивый морской старец выходит из воды, укрытый тёмной рябью, поднятой дыханием Зефира. Выйдя на берег, он ложится спать под сводами пещер. Вокруг него, поднявшись из седого моря, кучно укладываются тюлени — потомство прекрасной Морерождённой. От них исходит резкий запах глубокой солёной воды.

На рассвете я приведу тебя туда и уложу вас в засаду, в один ряд. Ты же выбери трёх лучших товарищей с твоих хорошо оснащённых кораблей. Я расскажу тебе обо всех хитростях старца. Сначала он обойдёт тюленей, считая и осматривая их. Когда же пересчитает всех пятёрками, ляжет посреди стада, словно пастух среди овец.

Как только увидите, что он заснул, соберитесь с силами, бросьтесь на него и держите, как бы отчаянно он ни пытался вырваться. Он станет испытывать вас, принимая облик всякого живого существа, какое движется по земле, а затем превратится в воду и в пылающий огонь. Вы не отступайте и лишь крепче сжимайте его. Когда же он сам заговорит с тобой, снова приняв тот облик, в котором вы увидели его спящим, тогда ослабьте хватку и отпустите старца. Спроси его, какой бог враждебен тебе и как совершить возвращение через богатое рыбой море.

С этими словами она погрузилась в волнующееся море.

Я пошёл к кораблям, стоявшим на песке, и всю дорогу сердце моё волновалось и металось. Когда я достиг кораблей и берега, мы приготовили ужин. Наступила бессмертная ночь, и мы уснули у линии прибоя.

Когда вновь явилась ранняя розоперстая Эос, я пошёл вдоль берега широкого моря, усердно молясь богам, и повёл с собой троих товарищей, которым больше всех доверял в любом деле.

Эйдофея тем временем нырнула в широкий морской залив и принесла из воды четыре тюленьи шкуры. Все они были только что содраны: так богиня задумала обмануть своего отца. Она вырыла в морском песке четыре углубления, где нам предстояло лечь, и села ждать. Мы подошли к ней вплотную. Она уложила нас рядом, в один ряд, и набросила на каждого тюленью шкуру.

Эта засада стала бы для нас невыносимой. Тяжёлый тюлений смрад мучил нас — кто сможет спокойно лежать рядом с морским зверем? Но богиня нашла для нас спасение: она положила каждому под ноздри амброзию. Та источала сладкий аромат и заглушала запах животных.

Всё утро мы терпеливо ждали. Тюлени кучно вышли из моря и улеглись рядами у прибоя. В полдень из воды показался старец. Он нашёл откормленных тюленей, обошёл их и пересчитал. Нас он сосчитал первыми среди морских животных и даже в мыслях не заподозрил обмана. Затем лёг сам.

С громким криком мы бросились на него и обхватили руками. Но старец не забыл своего хитрого искусства. Сначала он стал густогривым львом, потом змеем, леопардом и огромным вепрем; затем превратился в текучую воду и высокое дерево с лиственной кроной. Мы не дрогнули и продолжали крепко держать его.

Наконец старец, знавший все коварные уловки, утомился и заговорил со мной:

— Сын Атрея, какой бог научил тебя устроить эту засаду и схватить меня против воли? Чего ты хочешь?

Я ответил:

— Ты знаешь, старец — зачем же задаёшь мне уклончивые вопросы? Я так долго не могу покинуть этот остров, выхода найти не могу, и сердце моё слабеет. Назови бессмертного, который преградил и словно связал мне путь, и объясни, как вернуться через богатое рыбой море.

Старец тотчас ответил:

— Прежде чем садиться на корабль, тебе следовало принести прекрасные жертвы Зевсу и другим богам, чтобы скорее достичь родной земли, плывя по винно-тёмному морю. Судьба не позволит тебе увидеть близких, вернуться в благоустроенный дом и ступить на родную землю, пока ты снова не достигнешь вод питаемой Зевсом реки Египт и не принесёшь священные гекатомбы бессмертным богам, владеющим широким небом. Тогда боги дадут тебе путь, которого ты желаешь.

От этих слов сердце моё разбилось: старец велел мне вновь выйти в туманное море и отправиться в Египет долгой и тяжёлой дорогой. Но я всё же ответил:

— Я исполню всё, как ты велишь, старец. Теперь же скажи мне точно: все ли ахейцы, которых мы с Нестором оставили, отплывая из Трои, благополучно вернулись со своими кораблями? Или кто-нибудь из них погиб мучительной смертью на собственном корабле или на руках друзей уже после того, как завершилась война?

Он ответил:

— Сын Атрея, зачем ты спрашиваешь меня об этом? Незачем тебе знать всё и проникать в мои мысли. Но, думаю, узнав правду, ты недолго останешься без слёз. Многие из них погибли, многие уцелели. Из вождей меднодоспешных ахейцев лишь двое погибли на обратном пути; в самой же битве ты и сам участвовал. Ещё один жив, но удерживается где-то в широком море.