Одиссей. Возвращение домой

Телемах подошёл к месту, где когда-то сидел его отец. Старейшины расступились и уступили ему место Одиссея. Первым среди собравшихся заговорил старец Египтий.

Годы уже согнули его тело, но прожитая долгая жизнь дала ему огромный опыт. У Египтия было четыре сына. Один из них, Антиф, искусный копьеносец, отправился на полом корабле к славному конями Илиону вместе с богоподобным Одиссеем. Домой он не вернулся. В далёкой пещере его убил свирепый циклоп Полифем. Из всех спутников Одиссея, которых циклоп пожрал в своей пещере, Антиф стал его последней человеческой трапезой.

Трое других сыновей Египтия остались на Итаке. Один из них, Еврином, теперь находился среди женихов Пенелопы. Двое остальных вместе с отцом заботились о семейной земле и хозяйстве. Но ни годы, ни оставшиеся сыновья не заставили старика забыть погибшего Антифа. Он всё ещё скорбел о нём. И теперь Египтий поднялся перед народом. Слёзы выступили у него на глазах, когда он заговорил:

— Послушайте меня, жители Итаки. С того самого дня, когда благородный Одиссей отплыл отсюда на полых кораблях, мы ни разу не собирали народ и не созывали общего совета. Кто же собрал нас сегодня? Какая столь важная нужда возникла — у молодого человека или у кого-нибудь из старших?

Может быть, кто-то первым услышал весть о приближающемся войске и хочет рассказать нам то, что узнал? Или он желает вынести перед народом другое дело, касающееся всех? Кем бы ни был этот человек, думаю, он поступил хорошо. Пусть Зевс исполнит для него то доброе желание, которое он носит в своём сердце.

Слова старика Телемах воспринял как доброе предзнаменование. Он обрадовался и уже не мог оставаться на месте. Телемах поднялся и вышел в середину собрания. Глашатай Писенор, муж рассудительный и опытный, вложил ему в руку скипетр — знак того, что теперь слово принадлежит ему. Телемах прежде всего обратился к Египтию:

— Старец, человек, созвавший это собрание, совсем недалеко от тебя. Сейчас ты сам его увидишь. Это я собрал народ. Но не потому, что до меня дошла какая-нибудь весть о приближающемся войске, которую я узнал раньше остальных. И не ради какого-либо другого общего дела.

Нужда моя касается прежде всего моего собственного дома. На него обрушились сразу два великих несчастья. Первое — я потерял благородного отца. Когда-то он царствовал над вами и относился к вам мягко и справедливо, словно отец к своим детям. Но теперь пришло второе бедствие, ещё более тяжёлое.

Оно скоро окончательно разрушит мой дом и уничтожит всё наше состояние. Женихи против воли моей матери осаждают её. И это сыновья тех самых мужей, которые здесь, на Итаке, считаются самыми знатными. Однако они не решаются идти к Икарию, отцу Пенелопы, чтобы сам Икарий распорядился браком своей дочери, определил полагающиеся брачные дары и выдал её за того, кого сам пожелает и кто будет ему угоден. Вместо этого они день за днём приходят в наш дом: они закалывают наших быков, овец и тучных коз, пируют и пьют сверкающее вино, совершенно не зная меры.

И всё наше имущество гибнет. В доме больше нет такого мужа, каким был Одиссей, — человека, способного отвести от нас эту беду. Я и сам пока не способен заменить его. Если я попытаюсь один выступить против этих людей, то окажусь слабым и неопытным в борьбе. Будь у меня достаточно силы, я сам давно защитил бы свой дом.

Но теперь совершается то, чего больше нельзя терпеть. Наше имущество уничтожается самым позорным образом. Постыдитесь хотя бы людей, живущих вокруг вас. Подумайте о соседях. Побойтесь гнева богов — как бы бессмертные, возмущённые такими делами, сами не обратились против вас. Заклинаю вас Олимпийским Зевсом и Фемидой — богиней установленного порядка, которая собирает и распускает человеческие собрания. Остановитесь.

Оставьте меня одного переносить мою горькую печаль. Разве только мой отец, благородный Одиссей, когда-то причинил ахейцам в прекрасных поножах такое зло, что теперь вы решили отплатить его сыну, сознательно поощряя этих людей? Для меня было бы даже лучше, если бы вы сами открыто пожирали моё имущество и стада. Если бы это делали вы, у меня хотя бы оставалась надежда когда-нибудь получить всё обратно.

Я ходил бы по городу из дома в дом, требовал бы вернуть моё добро и продолжал бы требовать, пока всё не было бы возмещено. Но теперь вы причиняете моему сердцу такое горе, от которого нет лекарства.

С этими словами Телемах в гневе бросил скипетр на землю. Слёзы хлынули из его глаз. Жалость охватила весь народ. Все молчали. Никто из собравшихся не решался сразу ответить сыну Одиссея жестоким словом. Только один Антиной нарушил молчание.

— Телемах, любитель высоких речей и необузданный в своей дерзости! Что ты сказал? Ты покрываешь нас позором перед всем народом и стараешься возложить на нас вину. Но я скажу тебе правду. Не ахейские женихи виноваты в происходящем. Виновата твоя мать. Пенелопа превосходит всех женщин хитростью.

Вот уже третий год длится её обман, и скоро наступит четвёртый. Она играет сердцами ахейцев: каждого из нас обнадёживает, каждому обещает себя, каждому посылает вести — но в сердце замышляет совсем другое. Послушай, какую хитрость она придумала.

В своих покоях Пенелопа поставила большой ткацкий станок и начала ткать тонкое, широкое полотно. А потом сказала нам: «Юноши, мои женихи! Божественный Одиссей погиб. Но не торопите меня с новым браком. Подождите, пока я закончу эту работу, чтобы начатое мной прядение не пропало напрасно. Я тку погребальный покров для героя Лаэрта. Когда его настигнет страшная судьба смерти, я не хочу, чтобы хоть одна ахейская женщина могла осудить меня за то, что человек, владевший таким богатством, оказался после смерти без достойного покрова».

Так она сказала. И наши гордые сердца согласились ждать. Каждый день Пенелопа сидела у станка и ткала большое полотно. Но ночью, когда в покоях зажигали факелы, она распускала всё, что успела соткать за день. Три года ей удавалось скрывать эту хитрость от ахейцев и обманывать нас.

Но когда наступил четвёртый год и времена года вновь пошли своим кругом, одна из служанок, знавшая её тайну, рассказала нам обо всём. Мы сами застали Пенелопу ночью, когда она распускала прекрасную ткань. И тогда ей пришлось — против собственной воли — закончить работу.

Вот почему женихи отвечают тебе теперь так. Знай это сам, Телемах. И пусть узнают все ахейцы. Отправь мать обратно в дом её отца. Пусть она выйдет замуж за того, за кого велит ей отец и кого она сама пожелает. Если же Пенелопа и дальше намерена мучить сыновей ахейцев, полагаясь на те великие дары, которыми щедро наделила её Афина, — искусство прекрасного рукоделия, здравый рассудок и необыкновенную хитрость, — тогда знай: подобных замыслов мы не слышали даже о знаменитых женщинах древности.

Ни Тиро, ни Алкмена, ни прекрасновенчанная Микена — ни одна из них не могла сравниться с Пенелопой в изобретательности. Но в этом Пенелопа всё же поступила не так, как должно. Пока она будет держаться за этот замысел, женихи продолжат пожирать твоё состояние.

Великую славу она приобретает себе. Но тебе оставляет лишь сожаление о гибнущем богатстве. А мы не уйдём ни в свои владения, ни куда-либо ещё. Будем оставаться здесь до тех пор, пока Пенелопа сама не выберет среди ахейцев мужа.

Рассудительный Телемах ответил:

— Антиной, я не могу насильно выгнать из своего дома женщину, которая родила и воспитала меня. Мой отец находится неизвестно где. Жив ли он или умер — я не знаю. Если же я по собственной воле отправлю мать обратно к Икарию, мне придётся заплатить её отцу большое возмещение, положенное по обычаю за то, что я сам удалил из дома ни в чём не повинную мать.

Но зло придёт не только от Икария. Боги пошлют мне и другое наказание. Покидая дом, мать призовёт на меня грозных Эриний. Да и люди станут осуждать меня. Поэтому такого приказа я никогда не отдам. Если же происходящее в моём доме вам самим кажется постыдным, уходите. Устраивайте другие пиры.

Ешьте собственное добро. Пируйте по очереди — сегодня в доме одного, завтра в доме другого. Но если вам кажется выгоднее и приятнее без всякого возмещения уничтожать имущество одного человека — продолжайте. Пожирайте его. А я буду взывать к вечным богам.

И если Зевс когда-нибудь даст совершиться возмездию за ваши дела, вы погибнете здесь, внутри моего дома. Ваша смерть останется неотомщённой — ни возмещения, ни кары за неё не последует.

Едва Телемах произнёс эти слова, далеко гремящий Зевс послал с высокой горной вершины двух орлов. Сначала птицы летели вместе, подхваченные дыханием ветра, бок о бок, широко расправив крылья. Но когда они оказались над самой серединой шумного собрания, орлы начали кружить. Их могучие крылья забили воздух. Птицы посмотрели вниз на головы людей — и смерть была в их взгляде. Внезапно орлы бросились друг на друга. Когтями они разодрали друг другу щёки и шеи. Потом стремительно повернули вправо и пронеслись над домами и городом итакийцев. Собравшиеся с изумлением смотрели им вслед.

Каждый размышлял, что может предвещать такое знамение. Тогда среди народа поднялся старец Галитерс, сын Мастора. Из всех людей своего времени он лучше других понимал полёт птиц и умел истолковывать знамения судьбы. Желая добра собравшимся, Галитерс сказал:

— Послушайте меня, жители Итаки. Но особенно внимательно пусть услышат мои слова женихи. Над ними уже катится великое бедствие. Недолго ещё Одиссей будет вдали от своих близких: он уже где-то близко и замышляет гибель всем этим людям.

Но беда постигнет и многих из нас, живущих на светлой Итаке. Поэтому лучше заранее подумать, как прекратить происходящее. А ещё лучше — пусть сами женихи остановятся. Для них это было бы самым разумным. Я говорю не как человек неопытный и не гадаю наугад. Я знаю, о чём говорю.

Всё происходит именно так, как я когда-то предсказал самому Одиссею. Это было ещё тогда, когда аргивяне садились на корабли, отправляясь к Илиону, и с ними уходил многоумный Одиссей. Я сказал ему: он перенесёт множество бед; потеряет всех товарищей; возвратится один; останется неузнанным всеми; и придёт домой на двадцатом году. Теперь всё это исполняется.

Тогда Евримах, сын Полиба, резко ответил старцу:

— Старик, ступай лучше домой и пророчествуй собственным детям, чтобы с ними в будущем не случилось никакой беды. В этом деле я разбираюсь в знамениях гораздо лучше тебя. Множество птиц летает туда и сюда под лучами солнца. Но далеко не каждая птица несёт человеку предзнаменование. Одиссей погиб далеко отсюда.

Лучше бы и ты погиб вместе с ним. Тогда ты не сидел бы сейчас здесь, не толковал бы столько о знамениях и не разжигал бы гнев Телемаха, надеясь, что он за это подарит что-нибудь твоему дому.

А теперь слушай, что скажу я. И мои слова наверняка исполнятся. Если ты, старый и опытный человек, своими речами станешь обманывать юношу и возбуждать его против нас, этим ты прежде всего навредишь самому Телемаху. Он всё равно ничего не сможет сделать против присутствующих здесь людей. А на тебя, старик, мы наложим такую пеню, что тебе будет больно её заплатить и горько вспоминать о ней.

Телемаху же я дам совет перед всем народом. Пусть прикажет матери вернуться в дом её отца. Там родственники устроят ей свадьбу и приготовят всё множество брачных даров, какие подобают любимой дочери.

До этого дня сыновья ахейцев не прекратят своего тяжёлого сватовства. Мы никого не боимся. Даже Телемаха — сколько бы речей он ни произносил. И никакого значения не придаём твоим пророчествам, старик. Они не исполнятся. А ты только навлечёшь на себя ещё большую ненависть.

Имущество Телемаха будет уничтожаться всё сильнее. Никакого возмещения он не получит, пока Пенелопа продолжает заставлять ахейцев ждать своего брака. Мы же день за днём будем оставаться здесь и соперничать друг с другом ради такой женщины. К другим женщинам, на которых каждый из нас вполне мог бы жениться, мы не пойдём.

Рассудительный Телемах ответил:

— Евримах и все остальные знатные женихи! Об этом я больше не стану ни просить вас, ни говорить. Теперь всё знают боги. Знают и ахейцы. Но дайте мне быстрый корабль и двадцать спутников, которые помогут совершить путь туда и обратно. Я отправлюсь в Спарту и в песчаный Пилос. Хочу узнать, не осталось ли где-нибудь вести о моём давно отсутствующем отце. Может быть, что-нибудь расскажет смертный человек. А может быть, я услышу Молву — ту весть от Зевса, которая чаще всего разносит среди людей известия.

Если узнаю, что отец жив и возвращается домой, я, несмотря на все страдания, выдержу ещё один год. Если же услышу, что он умер и больше не находится среди живых, вернусь в родную землю. Здесь я насыплю ему погребальный холм и совершу все многочисленные почести, какие подобают умершему. А после этого выдам мать замуж.

Сказав это, Телемах сел. Тогда среди собравшихся поднялся Ментор. Когда Одиссей отправлялся на кораблях к Трое, именно этому человеку он доверил весь свой дом. Одиссей приказал домашним повиноваться старому Лаэрту, а Ментору поручил хранить имущество и заботиться обо всём. Ментор был давним другом Одиссея. И теперь, желая добра его сыну, он обратился к итакийцам:

— Послушайте меня, жители Итаки. Пусть отныне ни один царь, держащий в руках скипетр, не старается быть добрым и мягким. Пусть не хранит в сердце справедливость. Пусть лучше будет жесток и поступает неправедно. Потому что сегодня никто из людей, над которыми царствовал божественный Одиссей, не вспоминает о нём с благодарностью.

А ведь к своему народу он относился мягко, словно отец. И всё же не столько женихи вызывают мой гнев. Пусть совершают своё насилие, следуя дурным замыслам. Они рискуют собственными головами, когда силой пожирают дом Одиссея, уверяя себя, что хозяин никогда больше не вернётся.

Гораздо сильнее я негодую на всех остальных жителей Итаки. Вас много. Женихов мало. Но вы сидите здесь молча. Никто из вас даже словом не пытается остановить этих людей и прекратить их бесчинства.

Тогда ему ответил Леокрит, сын Эвенора:

— Ментор, безумец и смутьян! Что ты сказал? Ты призываешь народ остановить нас? Даже если людей соберётся больше, нелегко будет вступать с нами в бой из-за пира.

Представь, что сам Одиссей Итакийский неожиданно возвратился домой. Представь, что, войдя в свои чертоги и увидев там знатных женихов за пиром, он захотел бы силой изгнать нас. Пенелопа, как бы сильно ни тосковала по мужу, недолго радовалась бы его возвращению. Если бы Одиссей один вступил в бой со множеством мужчин, здесь же его ждала бы позорная смерть.

Нет, Ментор. Ты сказал то, чего говорить не следовало. А теперь пусть народ разойдётся. Пусть каждый возвращается в свой дом и занимается своими делами.

Что касается этого юноши, то пусть его путешествием занимаются Ментор и Галитерс. Они ведь издавна дружили с домом его отца. Хотя я думаю, всё будет иначе. Телемах ещё долго просидит здесь, на Итаке, расспрашивая о новостях. А путешествия этого так никогда и не совершит.

С этими словами Леокрит поспешно распустил собрание. Люди стали расходиться каждый к своему дому. Женихи направились обратно в чертоги божественного Одиссея.

Телемах же отошёл от остальных и один спустился к морскому берегу. Подойдя к седой морской воде, он омыл руки и обратился с молитвой к Афине:

— Услышь меня, богиня, которая вчера пришла в наш дом и приказала мне отправиться на корабле через туманное море, чтобы узнать о возвращении давно отсутствующего отца. Ахейцы мешают мне исполнить твой совет. А больше всех — надменные женихи.

Так молился Телемах, и Афина тотчас приблизилась к нему, приняв облик Ментора — его внешность и даже голос. Богиня остановилась рядом и сказала:

— Телемах, если в тебе действительно живёт благородный дух твоего отца, ты не станешь ни слабым человеком, ни безрассудным. Вспомни Одиссея. Он умел исполнить и дело, и слово. Если в тебе есть его дух, твоё путешествие не окажется напрасным и не останется неисполненным.

Но если ты не сын Одиссея и Пенелопы, тогда у меня мало надежды, что ты достигнешь желаемого. Редко бывает так, чтобы сын оказался во всём равен отцу. Большинство сыновей хуже своих отцов. И лишь немногие превосходят их. Но раз ты не слаб и не безрассуден и мудрость Одиссея не исчезла в тебе бесследно, есть надежда, что ты исполнишь задуманное.

Поэтому не обращай внимания на намерения и замыслы этих безумных женихов. В них нет ни благоразумия, ни справедливости. Они даже не замечают смерти и чёрной судьбы, которые уже совсем близко подошли к ним. Придёт день — и все они погибнут разом.

А твоё путешествие не будет надолго отложено. Я настолько давний друг твоего отца, что сам найду для тебя быстрый корабль и отправлюсь вместе с тобой.

Ты же сейчас возвращайся домой и смешайся с женихами. Приготовь всё необходимое для дороги и сложи припасы в подходящие сосуды. Вино налей в амфоры. Ячменную муку — пищу, дающую людям силу, — насыпь в прочные кожаные мешки. А я пройду по городу и быстро соберу добровольцев.

На окружённой морем Итаке много кораблей — и новых, и старых. Я осмотрю их и выберу лучший. Мы быстро оснастим его и спустим на широкое море.

Так сказала Афина, дочь Зевса. Телемах не стал медлить, услышав голос богини. Он направился домой с по-прежнему тяжёлым сердцем.

Войдя во дворец, Телемах увидел надменных женихов. Во дворе одни свежевали коз, другие опаливали свиные туши, готовя мясо для пира. Антиной заметил Телемаха и, смеясь, сразу подошёл к юноше, взял его за руку и сказал:

— Телемах, любитель высоких речей, неукротимый в своей дерзости! Не замышляй больше против нас ничего дурного — ни словом, ни делом. Лучше ешь и пей вместе с нами, как делал прежде. А всё необходимое ахейцы тебе предоставят. Мы найдём корабль и выберем гребцов, чтобы ты как можно скорее добрался до священного Пилоса и разыскал там вести о своём благородном отце.

Рассудительный Телемах ответил:

— Антиной, теперь мне невозможно сидеть среди вас, надменных людей, спокойно есть и беззаботно веселиться. Разве вам мало того, что вы уже уничтожили множество моего добра, пока я был ещё ребёнком? Тогда я ничего не мог сделать. Но теперь я вырос. Я слушаю речи других людей и начинаю понимать происходящее. И мужество в моём сердце становится сильнее.

Теперь я постараюсь обрушить на вас беду — отправлюсь ли я в Пилос или останусь здесь, на Итаке. Но я всё равно поеду. Путь, о котором я говорил, не будет напрасным. Пусть придётся плыть пассажиром на чужом корабле. Собственного судна и собственных гребцов у меня нет. Видно, вам показалось выгоднее оставить меня без них.

Сказав это, Телемах легко высвободил свою руку из руки Антиноя. Женихи тем временем продолжали готовить пир.

Но теперь они начали насмехаться над Телемахом и перебрасываться колкими словами. Один из надменных юношей говорил:

— Посмотрите! Телемах всерьёз замышляет нашу смерть. Наверное, собирается привести против нас помощников из песчаного Пилоса, а может быть, даже из самой Спарты. Так сильно ему этого хочется. Или он отправится в плодородную Эфиру, привезёт оттуда смертоносные яды, выльет их в кратер с вином — и погубит всех нас разом.

Другой сказал:

— А кто знает? Может быть, он сам погибнет на полом корабле. Будет скитаться вдали от друзей и пропадёт, как его отец. Вот тогда он действительно прибавит нам забот. Придётся разделить между собой всё его имущество. А дом мы оставим его матери и тому мужчине, который возьмёт её в жёны.

Так они насмехались над Телемахом. Он ничего им не ответил. Юноша спустился в просторную кладовую своего отца под высокой кровлей. Там хранились семейные богатства: груды меди, золото, одежды, уложенные в сундуки, и запасы душистого оливкового масла. Вдоль стены один за другим стояли большие сосуды с выдержанным сладким вином.

Это было особенно ценное вино — чистое, ещё не разбавленное водой перед питьём. Его берегли глубоко в кладовой для самого Одиссея. Если бы многострадальный хозяин дома когда-нибудь всё-таки избежал смерти и тяжёлой судьбы и вернулся домой, его должно было ждать это вино.

Кладовую закрывали плотно пригнанные двойные двери. Днём и ночью за всем, что находилось внутри, следила разумная хранительница дома — Евриклея, дочь Опа, сына Писенора.

Телемах позвал её и сказал:

— Кормилица, налей мне сладкого вина в сосуды. Возьми лучшее из того, что хранится здесь, — конечно, после вина, которое ты всё ещё бережёшь для несчастного отца, если когда-нибудь Зевсом рождённый Одиссей избежит смерти и судьбы и всё же вернётся домой. Наполни двенадцать амфор и плотно закрой каждую крышкой. Кроме того, насыпь ячменной муки в хорошо сшитые кожаные мешки. Всего должно быть двадцать мер свежемолотой муки.

Но об этом должна знать только ты. Приготовь всё и сложи вместе. Вечером я сам заберу припасы — когда мать поднимется в свои верхние покои и станет думать о сне. Я отправляюсь в Спарту и в песчаный Пилос. Хочу узнать, не услышу ли где-нибудь весть о возвращении любимого отца.

Услышав эти слова, дорогая кормилица Евриклея громко вскрикнула. Она заплакала и сказала:

— Дитя моё! Как такая мысль вообще появилась в твоём сердце? Куда ты собираешься ехать по огромной земле? Ты — единственный сын этого дома и самый любимый.

Зевсом рождённый Одиссей погиб далеко от родины, среди чужих людей. А стоит тебе уехать, эти люди сразу начнут замышлять против тебя зло. Они постараются погубить тебя хитростью. А потом разделят между собой всё твоё имущество. Останься здесь. Береги то, что принадлежит тебе. Тебе незачем переносить бедствия и скитаться по беспокойному морю.

Рассудительный Телемах ответил:

— Успокойся, кормилица. Этот замысел возник не без воли бога. Но поклянись мне, что ничего не скажешь моей матери. Пусть она не знает о моём отъезде до одиннадцатого или двенадцатого дня. Или до того момента, когда сама хватится меня и услышит, что я уехал. Я не хочу, чтобы она плакала и слезами губила прекрасное лицо и тело.

Евриклея принесла великую клятву именами богов и обещала сохранить тайну. Закончив клясться, она сразу принялась исполнять просьбу Телемаха. Она наполнила вином двенадцать сосудов и плотно закрыла их. Насыпала свежемолотую ячменную муку в хорошо сшитые кожаные мешки.

Когда всё было приготовлено, Телемах вернулся в пиршественный зал и снова оказался среди женихов. А светлоокая Афина тем временем задумала новое.

Богиня приняла облик самого Телемаха и стала ходить по городу. Она подходила по очереди к каждому из тех мужчин, которых выбрала для путешествия, и передавала им приказ: вечером всем нужно собраться у быстрого корабля. После этого Афина отправилась к Ноэмону, славному сыну Фрония. Она попросила у него быстроходный корабль. Ноэмон согласился охотно, без всяких колебаний. Солнце тем временем опустилось за горизонт. Все дороги покрылись тьмой.

Тогда Афина вывела быстрый корабль к морю и перенесла на него всё снаряжение, какое должно находиться на хорошо оснащённом многовёсельном судне. Корабль она поставила у самого выхода из гавани. Вскоре вокруг него собрались выбранные спутники. Богиня подходила к каждому из них и побуждала готовиться к отплытию. Но и на этом её заботы не закончились.

Светлоокая Афина снова направилась к дому божественного Одиссея. Там женихи всё ещё продолжали пить. Тогда богиня пролила на них сладкую дремоту. Она затуманила сознание пирующих. Женихи начали терять ясность, и кубки стали выпадать у них из рук. Веки их отяжелели. Им больше не хотелось сидеть за столом. Один за другим они поднялись и отправились по городу к своим постелям. Сон уже закрывал им глаза.

Тогда Афина снова приняла облик Ментора — его внешность и голос. Она вызвала Телемаха из прекрасных чертогов и сказала:

— Телемах, твои хорошо снаряжённые товарищи уже сидят у вёсел и ждут только твоего появления. Пойдём. Незачем дольше задерживать их путь.

Сказав это, Паллада Афина быстро пошла впереди. Телемах последовал по следам богини. Когда они спустились к морю и подошли к кораблю, на берегу их уже ждали длинноволосые спутники.

Телемах обратился к ним:

— Друзья, теперь принесём припасы. Всё уже собрано в доме. Ни моя мать, ни остальные служанки ничего не знают. Только одна женщина услышала от меня правду.

Сказав это, Телемах первым направился обратно. Товарищи последовали за ним. Они принесли все приготовленные запасы и аккуратно разместили их внутри многовёсельного корабля — именно так, как приказал любимый сын Одиссея.

Когда всё было закончено, Афина первой вступила на корабль, прошла на корму и села там. Телемах поднялся на борт и занял место рядом с ней. Спутники отвязали кормовые канаты, один за другим поднялись на борт и заняли свои места у уключин.

Тогда светлоокая Афина послала им благоприятный ветер — сильный Зефир, западный ветер, с песней пролетевший над винно-тёмным морем.

Телемах громко позвал товарищей и приказал им приняться за снасти. Мужчины сразу его послушались: они подняли длинную пихтовую мачту, установили её в глубоком гнезде посредине корабля и закрепили крепкими передними канатами. После этого подняли белый парус, вытягивая его кручёными ремнями из бычьей кожи.