
Полная версия:
Введение в феноменологию познания. Лекции 1909 года
Что касается математики, то уже рано разделились чистая и прикладная математика, из которых чистая, без внимания к практическим применениям и применениям к целям познания природы, исследует закономерности чистого числа, чистой комбинации, чистого пространства, чистого движения и т. д. Равным образом пытались обосновать чистую логику, которая, без внимания к исследуемым в психологии особенностям человеческих познавательных диспозиций, хочет априори выявить, что можно высказать о предложениях как таковых, о выводах как таковых и т. п. в отношении их формы, если они должны быть значимыми предложениями или выводами. И снова должна была быть установлена чистая этика и учение о ценностях, которая имела бы дело с чистыми ценностями, чистой волей и т. п.
Между тем кажется, что и после такого выделения чистых дисциплин или чисто математических, чисто логических, чисто этических законов связь с природой не вполне отрезана, как и немало исследователей в таких чистых дисциплинах хотят видеть не что иное, как в высшей степени абстрактные естественные науки. Здесь ни возможно, ни необходимо вступать в бесконечные споры об истинном смысле математического, логического, этического познания. Лишь мимоходом я хотел бы указать на то, что трудности, в которые нас запутывают эти науки, как только мы делаем их объектами рефлексии, связаны не просто с полаганиями природы, которые, возможно, правомерно или неправомерно осуществляются в этих науках, но, вероятно, с такими, которые вносит рефлексия как естественная рефлексия. Достаточно взглянуть на формальную логику, так называемые законы мышления которой имеют абсолютно универсальное значение, поскольку они относятся ко всякому мышлению вообще, ко всякой и каждой науке.
Сначала совершенно само собой разумеющаяся интерпретация этих законов как психологических, как законов, которые имеют дело с общими особенностями человеческого познания, ведёт к радикальным бессмыслицам психологизма. В первом томе моих «Логических исследований» (я) попытался дать все необходимые доказательства, и вы можете там прочитать подробности. С самого начала это, собственно, должно быть ясно: кто говорит, что законы, как закон противоречия и исключённого третьего, выражают особенности человеческой природы, должен также признать возможность того, что изменение этой человеческой природы в борьбе за существование, в ходе естественноисторического развития видов могло бы привести также к изменению логических законов. Во всяком случае, в смысле его утверждения лежит возможность природы, в которой «наши» логические законы не имели бы силы. С другой стороны, очевидно, что с отменой абсолютной значимости логических законов была бы отменена также вся естественная наука, учение о развитии видов, короче, всякое и каждое познание всякого и каждого притязающего на истину утверждения. Также и высказывание психологиста: «Что наши логические законы не имеют силы, есть возможность, они имеют силу лишь фактически в данной природе»: также и это высказывание хочет быть истиной и уже предполагает значимость логических законов. Эти законы ведь высказывают не что иное, как то, что принадлежит к смыслу истины, отрицание чего как раз сняло бы смысл слова «истина». И сообразно этому чистейшая бессмыслица, нарушение именно смысла слова «истина», когда говорят: «Логические законы имеют силу, но лишь фактически, лишь для нас, людей, при нашей психической конституции».
С другой стороны, отклонение психологической интерпретации логического имеет нечто весьма странное. Как законы мышления должны быть чем-то иным, нежели законами мышления? И если говорят о некоторых группах логических законов, что они суть законы, относящиеся к предложениям, а предложения не суть акты суждения, то всё же спросят: разве предложения не суть содержания суждений, и как содержания суждений должны быть без суждений? Должны ли мы вернуться к пресловутым платоновским гипостазированиям содержаний мышления?
Подобные трудности существуют, очевидно, и относительно арифметики. Число, чистое число, есть нечто данное в счёте и через абстракцию от сосчитанного становящееся нам сознательным. Итак, это психическое образование. Итак, арифметика есть вид психологии? И как понимается объективное значение числа как количественной характеристики природно сущего? Или, с Миллем, число есть физический факт?
Но довольно об этом. Мы видим, что математические и логические познания, так называемые априорные вообще, несут с собой свои собственные замешательства и трудности, подчиняем ли мы их естественнонаучным познаниям или хотим отделить их от них как чистые и действительно априорные.
Эти замешательства возникают лишь из рефлексии. Живя в математизировании, такие трудности нас вовсе не беспокоят. Мы переживаем здесь в мыслимо наибольшей мере очевидность, которая удостоверяет нас в состоятельности наших дедукций. Математика ведь считается именно образцом научной строгости. Пока мы стоим в ней, нет других трудностей, кроме ещё не решённых проблем. Но, изучая завершённые теории, мы полностью удовлетворены. Нам ничего не недостаёт. Но как только мы начинаем рефлектировать, математическое познание и собственный смысл его достижений становятся проблематичными. В то время как мы уверены, что здесь действительно познаём истину и строго обосновываем, мы в установке рефлексии не понимаем возможности и смысла этого познания. Здесь вырастают неотвратимые вопросы, ответ на которые, кажется, запутывает нас в бессмыслицы; вопросы, но которые должны быть отвечены, если мы не хотим смехотворнейшим образом упустить смысл установленного в математике. Равным образом в логике, от правильной интерпретации которой в конечном счёте существенно обусловлена интерпретация всякой науки вообще.
Но рефлексия, которая запутывает нас в трудности и замешательства в этих априорных дисциплинах, имеет характер естественной рефлексии, т. е., как иначе в естественном мышлении, природа имеет силу, наличное бытие познающего с его актами в природе имеет силу как само собой разумеющаяся предданность, и сверх того каким-то образом превратным образом с этой предпосылкой или под этой предпосылкой оперируют, так что возникают бессмыслицы, разрешение которых кажется не совсем лёгким, поскольку они, исторически едва опровергнутые, тотчас снова прорастают.
Таким образом, нужно будет уяснить, что познание во всех своих образованиях, не только как низшее, но и как научное познание, и в форме всех типов наук, предлагает проблемы, которые не дают нам радоваться обладанию этими науками. Проблемы распространяются также на науки о ценностях, поскольку они вообще суть науки, следовательно, по общелогическому. Но на область ценностей распространяются специальные проблемы, поскольку (это) в рефлексии создаёт величайшие трудности для понимания того, как, например, этическое сознание может притязать на то, чтобы характеризовать нечто как абсолютно должное, так сказать, как объективность, которая, однако, не должна быть природной объективностью.
(Проблемы познания)
В последних лекциях мы говорили о чувствительных замешательствах, в которые запутывает нас естественное познание в том отношении, что оно всюду трактует единую всеохватывающую природу как непосредственную данность, которую следует лишь ближе определить по соответственно рассматриваемым особым вещностям. Также и естественные науки, высоко чтимые точные естественные науки, не меньше, чем все другие, страдают в отношении своего последнего обоснования известным недостатком. Пока мы движемся в естественнонаучном познании, мы находим всё понятным и разумным, мы находим всё пронизанным внутренней ясностью и рациональностью, которая не оставляет неудовлетворёнными никаких других желаний, разве что желания расширения теорий, решения ещё не решённых естественнонаучных проблем. Но как только мы начинаем рефлектировать и рассматривать возможность естественнонаучного познания как познания в себе сущей природы, эта рациональность оказывается совершенно неудовлетворительной, она оказывается насквозь пропитанной известной иррациональностью. Как бы далеко ни была развита естественная наука, какие бы полноты нерешённых проблем мы ещё ни мыслили решёнными: иррациональность, о которой идёт речь, нимало тем не смягчается. Она принадлежит, так сказать, измерению, которое в естественном мышлении, в естественном исследовании и теоретизировании вовсе не было ощутимо. То, что нас тут всё более беспокоит, есть неспособность дать ясную информацию об отношении познания к в себе сущей природе. Мы не понимаем, как природа, которая должна быть в себе по отношению к познанию, следовательно, трансцендентна ему, должна приходить к данности в связи познания. Никогда вещное в-себе, нечто, что есть то, что оно есть, познаётся оно или нет, не впадает в познание так, чтобы оно действительно стало его непосредственной собственностью, то есть никогда так, чтобы оно в восприятии, хотя оно и выдаёт себя за самосхватывание вещи, действительно было схвачено и тем самым в схватывании непосредственного познания в него втянуто. И тем более это значимо для опосредованного познания. Как же тогда познание как естественнонаучное познание вообще приходит к тому, чтобы полагать в-себе-бытие и полагать значимо? Что это за познавательное полагание и познавательное самооправдание в себе сущей предметности? Если в познании природы природа и вещное бытие в природе полагаются правомерно и определяются с неопровержимой рациональностью: как понимать это в-себе-бытие познания природы? Должен же быть добрый смысл у естественного и специально естественнонаучного познания. Кто его изучает и познакомился с величием его достижений, не может ведь, как это было ещё возможно в древности, сомневаться в том, познаваема ли природа вообще, возможна ли естественная наука как действительная и подлинная наука. Но рефлексия развёртывает проблему познания. Нам становится сознательным, что есть проблема — понять, как возможно познание природы, естественная наука, и что уверенность убеждения, что она есть, нам здесь нимало не помогает. Да, мы должны себе признаться, что проблема «как» не безразлична для проблемы «что» или «каково»; яснее говоря: как только пытаются дать ответы на проблему познания, мы замечаем, что тождественно удерживаемая естественная наука в отношении смысла исследуемой в ней природы допускает различные интерпретации и что лишь после решения проблем естественнонаучного познания может последовать последнее определение смысла, которое необходимо, чтобы естественная наука могла быть возведена на ступень абсолютной науки. Иными словами: обнаруживается, что естественная наука ещё не есть наука в последнем смысле, поскольку именно проблемы нового измерения, относящиеся к корреляции между познанием природы и природой, имеют существенное значение для характеристики самого бытия, которое она исследует: характеристики, которая, однако, целиком лежит вне естественнонаучной области. Но это означает: необходима окончательная наука о бытии, метафизика, рядом с опытными науками и над ними как науками о природе.
Речь о «естественном мышлении» мы до сих пор относили преимущественно к познанию природы, донаучному или научному. Между тем естественное мышление и познание характеризуется более обще (как уже иногда затрагивалось) как такое, для которого проблемы, которые мы вообще называем теоретико-познавательными, ещё не открылись. Такие проблемы познания предлагает не только познание природы. Есть ведь ещё иное познание, чем познание природы, есть ещё иные науки, чем естественные науки. О математике мы недавно говорили, равно как и о логике. Также и эти науки, несмотря на пронизывающую их рациональность, приводят в замешательство, как только рефлексия направляется на них. Мы слышали, в какие бессмыслицы запутываются при этом, следуя естественной склонности психологизировать логические и математические законы или иным образом сводить их к природным фактам. Трудности теперь не устранены, если на косвенном пути, а именно через указание бессмысленных следствий, опровергают психологизм и натурализм в интерпретации этих дисциплин. Признание, что здесь речь идёт не об эмпирических, а об априорных науках, об областях познания, которые не содержат ничего от полагания природы, о науках об идеальных единствах и т. п.; я говорю: подобные признания, сколь необходимы они ни были, всё же ничего не меняют в том, что мы в рефлексии не понимаем сущности и возможности логико-математического познания. Также и здесь, например, в познании познаётся «в-себе»; каждое число, каждое математическое положение дел, относящееся к числам, есть по отношению к действительному и когда-либо возможному познанию в-себе, т. е. есть нечто вроде объективностей, которые суть то, что они суть, познаются они или нет. И если логика имеет дело с предложениями чисто в себе, с истинами в себе, с выводами и доказательствами в чистой идеальности, то в-себе следует понимать в том же смысле. Но кто делает нам ясным, как, например, пифагорова теорема, которая ведь есть в-себе по отношению к познанию, так сказать, входит в познание и тут становится данным и познанным? Познание — это какой-либо отдельный мимолётный акт или связь актов, истечение переживаний. Пифагорова теорема находится в познании как часть, как момент его? Но тогда она должна была бы возникать и исчезать вместе с познанием. Тогда пифагорова истина должна была бы размножаться вместе с познающими и актами познания: что, кажется, не имеет смысла. И как охарактеризовать этот род объективностей, которые называются тут идеальными предметностями: предложения, числа, многообразия, — в отношении к природным объектам? Можно ли их вообще допустить как объективности? Разве не всё, что противопоставляется познанию как «в-себе», как независимо сущий предмет, необходимо есть реальное? Вещное? Большинству это кажется само собой разумеющимся, поскольку они говорят себе: познание есть психическое, вне психического, естественно, только физическое или иное психическое. Короче, природа есть единственная действительность, единственная сущая предметность. Идеальные предметности, предметности, которые должны быть нереальным, невещным сущим, клеймятся как превратное платоновское гипостазирование. Как бы то ни было, если это так, то это должно быть ясно показано. И вместе с исследованием сущностных отношений между априорным познанием и познанным в нём должен быть выявлен и подлинный и истинный смысл именно этих познанных априорных или идеальных предметностей и сохранён от ложных истолкований.
Далее также ясно, что проблемы познания, которые задаёт нам логическое познание, имеют не специальный, а совершенно универсальный характер. И подобное значимо для математического, особенно если мы понимаем математическое как формально-математическое. Во всех науках судят, во всех делаются высказывания, и эти высказывания имеют смысл и хотят значить. Смысл высказывания есть то, что называется предложением. Логические законы, которые высказывают априорные условия возможности значимости предложений, относятся к предложениям всех наук и тем самым ко всем познаниям в точном смысле, каковые именно суть суждения. И тут мы наталкиваемся на новые достопримечательности познания и (на) проблемы, которые относятся ко всякому познанию вообще: а именно что суждения не только имеют отношение к предметностям суждения (например, к природе и положениям дел природы в естествознании), но что они в себе должны таить нечто вроде идеального смысла, предложение, и что они лишь через среду этого идеального смысла относятся к предметному; и далее, что значимость этого отношения зависит от соблюдения относящихся к смыслу логических законов. Это чудесные сплетения, которые должны быть выяснены, если мы должны понять, что заключается в том, что познание в форме наук может «состоятельным» образом овладевать в себе сущей предметностью. Логические проблемы суть обще-наукотеоретические проблемы, и проблемы возможности логического познания или проблемы его сущности суть eo ipso проблемы возможности и сущности научного познания вообще. Они касаются, следовательно, также познания природы и добавляют к выделенным нами проблемам новые. Подобное значимо для формальной математики, в которой я не могу видеть ничего иного, как, так сказать, высший этаж логической науки.
Проведённые рассмотрения достаточны, конечно, чтобы выразить результат так: все науки, выросшие в естественном познании, безразлично, как обстоит дело с высотой их ступени развития, не могут удовлетворить последним теоретическим потребностям. Всюду рефлексия, выходящая из линии естественной познавательной установки, навязывает нам проблемы одного и того же типа: проблемы, относящиеся к сущности познания как познания, так и так устроенной предметности или к сущности такой в себе сущей по отношению к познанию предметности, поскольку она всё же должна приходить к данности в познании. Отношения между познаниями как актами, имманентными им и всё же идеальными значениями и наконец предметностями в себе, положенными и определёнными в них как познаниях такого значения, полны непонятностей. Пока здесь не обретена полная ясность, пока эти так называемые теоретико-познавательные проблемы не решены, не может быть и речи об окончательном познании бытия и специально познании реальности. Наука в последнем смысле, абсолютная наука, должна быть во всех отношениях ясной и обоснованной. Она не должна в способе своего обоснования оставлять целое измерение неясностей, которые существенно затрагивают смысл познанного вместе с возможностью его схватывания. Что пользы нам от всех прекрасных естественных наук, что пользы от хвалёной точности чисто математических дисциплин, если рефлексия ввергает нас во всё новое замешательство и мы, пробуя всё новые истолкования познавательного достижения и смысла возможной познавательной предметности, грозим потерпеть крушение то в психологистических бессмыслицах, то в понятийных мифологиях?
Как нам помочь себе в этой скверной ситуации? Очевидно, здесь первое — это радикальным образом поставить под вопрос естественное познание, а тем самым и всякую естественную науку вплоть до её высших образований, и, следовательно, никогда и нигде не принимать из этой сферы что-либо так и не трактовать так, как будто оно непроблематично.
Поставить под вопрос, очевидно, означает не столько же, сколько отрицать или также сомневаться в отношении значимости. Скорее, по смыслу слова, должно быть сказано, что мы хотим ко всякому естественному познанию, ко всякой естественной науке, да ко всякой науке вообще ставить вопросы, что мы хотим сделать их объектами исследования, а именно в интересующем нас здесь направлении: сущность действующего в них познания, возможность осуществлённых в них познавательных достижений, последний смысл познанной предметности, который должен быть выявлен через отношение к познанию, и что подобные вопросы ещё хотят — мы хотим привести к последней ясности. Поскольку неясность, которая нас беспокоит, привязана не специально к определённым отдельным утверждениям и теориям наук, а касается всякого естественного познания и науки вообще, постольку исследование, естественно, должно держаться на соответствующей высоте всеобщности. Оно должно исследовательски направляться на сквозные основные образования познания вообще в их отношении к основным образованиям познанной предметности вообще. Иными словами, теория познания как наука относится к познанию вообще. Она сама не есть метафизика, а фундамент всякой метафизики. А именно применение её результатов к определённым наукам и к последнему определению бытия познанной в них предметности осуществляет сведение этих наук на ступень абсолютного познания, и это и есть метафизическое познание в предпочитаемом нами смысле.
Теперь величайшей важности дело — уяснить себе характер и метод исследований, решающих теоретико-познавательные проблемы. Я имею здесь в виду действительно решающие, действительно сами схватывающие исследования. Ибо критически разбираться с балластом исторически унаследованных теорий познания, мерить их друг о друга, выявлять их бессмыслицы тут и там, может быть, и не бесполезно; но хотеть прийти к положительному решению на чистом пути критики было бы превратно, и прежде всего потому, что здесь открывается огромное поле своеобразных исследований, которое может дойти до нашего познания лишь в непосредственном схватывании и тяжёлой перепашке. Сами вещи должны решать меру для всех сверху набросанных мнений о вещах. Оставим же философов продолжать воевать и оставим в покое все их теории.
Но что же это за вещи, где поле непосредственно схватывающей работы, и каков требуемый ими метод? Сначала можно подумать, что речь идёт не о чём ином, как о научно тщательной психологии познания. Познание ведь стало проблематичным. Итак, рассмотрим познание ближе, исследуем его. Познание есть титул для психологических фактов, следовательно, мы должны признать психологию познания нашим полем исследования.
Здесь мы на распутье. Здесь решение, чисто ли удержать смысл определяющей нас проблематики или в корне его упустить.
Мы должны постоянно иметь перед глазами наш принцип, предписанный природой теоретико-познавательной проблематики. Всякое естественное познание, всякая естественная наука радикально поставлены под вопрос и потому должны трактоваться как проблематичные. Но что проблематично, мы не смеем трактовать как непроблематичное. Проблематична прежде всего вся сфера познания природы; в ней лежат ближайшие и чувствительнейшие мотивы для установления теории познания. На что мы прежде всего наталкиваемся, так это на проблему данности природы; тем самым само собой разумеется, что мы, когда всякое познание природы как таковое для нас проблематично, не можем надеяться прийти к результату и решить угнетающие нас проблемы тем, что втянем естественнонаучные результаты, будем вести естественнонаучные исследования и тем самым вообще встанем в познавательную позицию, в которой природа принимается как данность, поскольку нам эта данность вообще стала проблемой. Это само собой разумеется, конечно, и для той естественной науки, которую мы называем психологией. Познания, понятые как переживания переживающих индивидов, как реальные факты в природе, суть, как все такие переживания, исследовательские факты психологии. Познание как моё или чьё-либо познание, как событие во времени, в том же едином времени, которое есть время единой природы, как событие в человеческом сознании, которое в своей психофизической связи с человеческим телом встраивается во всю психофизическую природу, исследует психология; и она есть естественная наука, потому что она так же, как и физическая естественная наука, под титулами «внешнего» и «внутреннего восприятия» осуществляет непосредственное полагание природы и на нём основывает всякое опосредованное определение природы. Основывается ли психология при этом на самонаблюдении и естественном жизненном опыте или на эксперименте, совершенно безразлично. Психология есть естественная наука, и так она на каждом шагу отмечена печатью проблематичного. Она под вопросом, и, следовательно, она не может предложить нам фундамент.
Необходимость исключения всех естественнонаучных предпосылок, всякой значимости естествознания вообще из рамок проводимых здесь исследований можно уяснить себе различным образом. Сначала можно было бы сказать: если становится загадочным, как познание природы может познавать в себе сущую природу, то, пока эта загадка не решена, по крайней мере принципиальная возможность открыта — по крайней мере принципиально не неразумно — сомневаться в объективной значимости естествознания. Теперь ясно, что всюду, где нас движет общее сомнение и имеет свой разумный смысл, для его решения не может быть использовано ничего из всей сферы, затронутой общим сомнением: всякое исследование, нацеленное на решение, разумно будет озабочено тем, чтобы ни в коем случае не полагать как значимое то, что по своей значимости затронуто общим сомнением. Соответственно и теоретико-познавательное исследование, направленное на сущность и возможность значимости естественнонаучного познания вообще, не должно устанавливаться как естественнонаучное исследование и тем самым предполагать возможность естественнонаучного исследования как уступленную.
Но можно также изложить так: кто рассматривает трудности, которыми обременена возможность естественнонаучного познания, вовсе не должен лично становиться сомневающимся в его состоятельности. Он держится его, но требует исследования, которое должно эти трудности выяснить. Такое исследование никоим образом не может иметь форму естественнонаучного исследования, то есть быть направленным на природные объекты, природные процессы, природные связи и каким-либо образом втягивать относящиеся к ним истины. Ибо ясно ведь, что из естественнонаучных утверждений мы снова получим естественнонаучные утверждения, что то, что при этом может получиться, в лучшем случае было бы расширением естественных наук. Но теперь речь не о том, чтобы расширять естественную науку, а о том, чтобы решить проблему, которая относится ко всякому ещё столь далеко зашедшему познанию природы, которая постоянно относится к естественной науке во всей её широте и завершённости. Речь идёт о смысле естественной науки вообще, о смысле и возможности отношения естественной науки к якобы в себе сущей природе. Ведь очевидно также, что среди естественнонаучно исследованного, то есть среди событий природы, не находится также нечто вроде смысла природы, возможности познания природы. Я сразу примыкаю здесь: нельзя смешивать возможность, которая здесь проблематична, с реальной возможностью. Проблема реальной возможности познания есть нечто totally иное, чем проблема теоретико-познавательной возможности. Познание как природный факт стоит, согласно установлениям естественной науки, в закономерной связи, именно в природной связи. Ибо природа есть единство закономерности. Психофизические законы предписывают, следовательно, какие переживания в каком-либо психическом индивиде при данных психофизических обстоятельствах возможны и какие нет. Это значимо и для переживаний познания. Здесь мы стоим в естественной науке; здесь она для нас бесспорна; здесь мы даём вести себя её естественным и хорошо обоснованным убеждениям. Но если естественная наука вообще проблематична для нас, а именно если мы не понимаем, как она может значить, как должен быть выяснен смысл её значимости или притязания на значимость: тогда у нас нет больше природы как бесспорной данности, и нет больше бесспорно значимого познания природы. Тогда у нас нет больше актов познания как составных частей психофизической природы, и нет данных законов природы, которые регулируют природу и также акты познания в психической природе. Возможность познания, о которой здесь идёт речь, смешивать с реальной возможностью познания, хотеть решить теоретико-познавательные проблемы через обращение к человеку, к психологическому развитию его душевной жизни и далее назад к биологическому развитию человечества — это, следовательно, чистейшая бессмыслица, это μετάβασις в иной γένος проблем.

