
Полная версия:
Введение в феноменологию познания. Лекции 1909 года
Все естественнонаучные суждения действительно предполагают предданную природу, пусть даже физики говорят нам, что в строгой истине вещи чувственного восприятия, а именно так, как они нам тут являются, не существуют; физика-де доказывает, что в действительности вся действительность сводится к констелляциям атомов, ионов, энергий и чего угодно ещё. Как бы ни обстояло дело с такими высказываниями, достоверно, что и они относятся к предданной природе, а именно к той же самой, которая является в чувственном опыте. А именно «те» вещи могут быть устроены иначе, чем являются, и в отдельных случаях может быть и так, что определённые вещи являются и вообще не существуют. В отдельных случаях, при определённых обстоятельствах! Но что, если отвлечься от этого, в общем вещи опыта действительны и что лишь научное определение вещей определяет их иначе, чем непосредственное восприятие и простые описательные высказывания, дающие выражение «содержанию» этого восприятия, — таково повсюду мнение; NB мнение естествоиспытателя, а не философа, рефлектирующего о познании природы.
Мы берём здесь естественнонаучное познание до всякой так называемой «философской», «теоретико-познавательной» рефлексии, мы берём его так, как оно действительно происходит, когда занимаются естествознанием, когда осуществляются наблюдения и эксперименты, на основании чего устанавливаются «факты природы» и в дальнейшем ищутся и обосновываются законы фактов. Та же самая вещь, которую естествоиспытатель видит, взвешивает, затем кладёт в реторту, нагревает над бунзеновской горелкой, так и так химически анализирует или исследует по её физическому поведению, — та же самая есть то, о чём он после говорит, что она в действительности есть комплекс так и так расположенных, наделённых такими и такими энергиями атомов. В этом смысле природа дикаря та же, что и природа Гельмгольца и Максвелла, только суждения о том, что и как природы, только предикаты, которые определяют природу в теоретической истине, у обеих сторон звучат столь различно. Что в отдельных случаях природный человек и человек вообще до науки очень многое считает действительным, что естествоиспытатель низводит до фантастического воображения, суеверия и т. п., — это существенно ничего не меняет в сказанном. Всякая дискредитация полагания действительности уже предполагает другие полагания действительности. Опыт снимается опытом, иногда непосредственный опыт — опосредованным, который, однако, сам необходимо имеет свою опору в непосредственном. Почему именно один опыт имеет преимущество, почему он сохраняет значимость и противоречие в нём дискредитирует другой опыт, — это вопрос. Он нас здесь не касается. Важно лишь просто констатировать, что при всяком установлении феномена как не объективно состоятельного, а «только психологического», «только субъективного воображения», положение дел описывается так: в противоречии между опытами некоторые имеют кредит значимого, другие, с ними спорящие, теряют через это противоречие кредит. Как бы далеко мы тут ни шли назад: всегда лежат в основе опыты, и это значит: всегда уже есть положенная действительность, так и так определённая.
Общий вопрос, есть ли действительность вообще, внутри естественнонаучного мышления никогда не ставится. И строжайшее естествознание начинается не с обоснования первых полаганий природы, чтобы затем опереться на них для дальнейших полаганий природы. Оно исследует природу, которая тут есть.
Как же обстоит дело, должны мы спросить, с этой предданностью в естественном (не только наивном, но и научном) познании? Разве она не проблема? Разве нельзя и не должно спросить и о её праве? Известно, что были скептики, которые ввиду этого и вообще в рефлексии о возможности абсолютного обоснования познания отрицали существование природной действительности. Мы не хотим здесь преследовать скептические намерения, мы не думаем высказывать положительное сомнение в том, действительно ли существуют вещи и действительно ли мы сами как члены природы. Мы держимся лишь того, что существование природы трактуется как предданность. Может быть, с полным правом. Но вопрос всё же позволителен: с каким правом? Нуждается ли она в обосновании, и как бы такое обоснование выглядело? Что бы оно само, например, предполагало?
Во всяком случае, если естественное познание не есть абсолютное познание, то оно должно быть возведено на ступень абсолютного познания, т. е. познания, свободного от всякой, так сказать, принятой в кредит данности. Остаётся, конечно, открытым, является ли обозначенное допущение сущей природы и природы, которая приходит к данности через опыт, сначала через восприятие и воспоминание (хотя и не в каждом восприятии и воспоминании, которые в отдельности могут обманывать), единственным, которое неформулированно лежит в основе обыденного и научного познания. Проблема абсолютного познания охватывает, конечно, все такие презумпции, которые рефлексия о содержании и ходе познания действительности и всякого познания вообще могла бы выявить. (И эта проблема должна быть поставлена: это ясно. Она ведь, как уже сказано, лежит в смысле всякого познания, что оно хочет значить абсолютно, и оно есть познание в полном и истинном смысле, только если оно это делает.)
Познанное в нём (есть) как действительность тут, и противоречащий ему противоопыт получает печать кажущегося опыта, испытанное в нём — характер галлюцинации, чувственной видимости или ложного опытного допущения, ложной теории относительно действительности и т. п. Итак, остаётся: действительность заранее всегда тут, общий вопрос, есть ли действительность вообще, которая с самого начала уже положена и из которой лишь выделяются особые объекты исследования, не ставится. И строжайшее естествознание начинается не с обоснования первых полаганий природы, на основе которых оно совершает все дальнейшие полагания. Оно начинается не с поставления под вопрос природы вообще, в которой оно хочет шаг за шагом познавательно действовать. Мы спрашиваем теперь: не может и не должна ли эта пронизывающая всё естественное мышление предпосылка быть сделана проблемой? Как обстоит (дело), так ведь можно спросить, с её правом? Как с правом покоящегося на такой предданности познавательного метода? Познавательная ценность всех естественных наук зависит от решения этого вопроса.
Можно было бы сказать: конечно, естественная наука выросла не как наука без предпосылок, как в этом пункте, так и в некоторых других пунктах. Но она уже давно сознаёт, что истинное обоснование требует возврата к абсолютно несомненным исходным пунктам, восхождения по абсолютно строгим методам. Идеал абсолютной точности витает перед ней всюду, и шаг за шагом она стремится его достичь на пути критики своих методических основ и с помощью вспомогательных средств научной логики. Сама логика со времён начала Нового времени должна была служить именно таким потребностям, она должна была быть служащим всему естественному мышлению учением о методе. С её помощью естественное мышление должно подняться на ступень строгой науки и быть охраняемым от обманов лжеучений схоластики. Всё острее схватывается идеал, он схватывается уже в началах Нового времени как идеал построения науки на абсолютно твёрдых фундаментах и согласно абсолютно надёжным методам: всё насквозь обосновано, без всякого необоснованного допущения. Быстро выросшие естественные науки в дальнейшем хотя и эмансипировались от логики и перестали ожидать многого от общих методологических рефлексий. Логика не поспевала за развитием наук. С другой стороны, однако, логика не упускала из виду поставленную ей задачу учения о методе истинно научного мышления. Наверняка самые успешные логики прошлого века, Милль и Зигварт, и многие следующие за ними логики имеют в виду такие цели. Между тем мы можем легко убедиться, что все эти учения о методе, как они есть, несут с собой выделенную нами предпосылку и не менее исследуют на почве предданной действительности, как и естественные науки. Вообще тут речь идёт о познающем человеке, о его познавательных переживаниях и познавательных диспозициях, и о правилах, которым человеческое мышление должно подчиниться, чтобы достичь психологического характера очевидности, обоснованной всеобщей значимости как значимости для всех других людей. Итак, снова мы, люди, тут, и находимся внутри всеобщей действительности, подлежащей познанию; и вопрос в том, как мы должны устроить свою познавательную деятельность и познавательные диспозиции, чтобы достичь требуемого согласия с самой действительностью. Очевидно, такая логика сама есть продукт естественного мышления.
(Философский уровень и философское мышление)
Но разве не ясно, что, если в познании поставлена цель радикального обоснования и тем самым последним образом обоснованная наука, то тогда никакая предданность и тем самым также предданность пространственно-временной природы и нас самих как составной части природы не может пройти необоснованной? Но это означает:
Либо познание вообще не допускает последнего обоснования, либо должен быть возможен такой способ исследования, который абсолютно свободен от предпосылок, который не допускает никакого мира, никакой предданности вообще без основания. Этот способ исследования тем самым встал бы в противоположность естественному. Пока он в действии, всякое полагание природы и всякое подобным образом осуществлённое необоснованное, но нуждающееся в обосновании предмнение приостановлено; последовательно природа остаётся под вопросом, то есть никоим образом не полагается, как сущая природа. Кажется, также ясным, что если под заглавием «логика» должна быть наука, то должна быть логика как наука о последним образом обоснованном познании вообще, о его сущности и его нормах, наука, которая всеобщим образом просвечивает до последних корней всё, что даёт основание и значимость всякому подлинному познанию, и делает понятным смысл его абсолютной обязательности: я говорю, ясно, что такая логика должна быть свободна от всех презумпций естественного познания. Только на основе абсолютного познания может она двигаться, если она должна быть наукой о возможности абсолютного познания, об окончательном познании. И познание природы, которое должно быть относительно значимым в том смысле, что должно ожидать всё новых расширений, обогащений, хочет быть абсолютным познанием в этой относительности, например, как вероятное при тех и тех условиях. Вероятности должны быть обязательными, то есть стоять под твёрдыми принципами. Всякое познание хочет, собственно, абсолютного познания, и это не преувеличенный идеал, который мы здесь обозначаем под заглавием абсолютного познания. «Познание» в более широком смысле может быть именем, которое охватывает все вообще акты, мнящие, представляющие, полагающие какое-либо бытие. Но все они называются так в силу их отношения к актам, познающим в более точном смысле (willen), а именно к тем, в которых полагание сущих предметностей происходит действительным образом. Но тогда обозначение мышления как познания означает притязание, а именно притязание на значимость, которое сначала должно себя оправдать. Если оправдание не совершенно, если оно зависит от открытых или скрытых презумпций, тогда, пока эти сами не оправдали свою значимость, познание есть лишь притязающее познание. Всякое познание, следовательно, либо оправдывает себя как абсолютное, либо оно есть лишь познавательное притязание, то есть в действительности ещё вовсе не познание, в лучшем случае гипотетически значимое, поскольку оно оправдано вплоть до известных предпосылок. И так и всякая наука в полном и истинном смысле есть наука, только если она есть абсолютная наука, если, следовательно, ни одно из её познавательных притязаний не лишено сведения к последним и полностью оправдывающим основаниям, то есть к основаниям, которые больше не требуют дальнейшего обоснования.
Но тут в наших нынешних рассмотрениях не была поставлена цель повсюду возвести естественное познание и естественно образованные науки на ступень абсолютного познания, то есть удовлетворить идеалу, заключённому в сущности познания. Скорее мы имели в виду найти уровень, на котором нам предлагаются «феномены» в смысле феноменологии, феноменологии, которая должна была быть существенно новой наукой, поскольку она осуществляется именно в совершенно иной установке мышления, чем вся естественная наука. Этот уровень мы обретаем именно тем, что освобождаемся от всех презумпций естественного познания, ставим под вопрос все его предданности, оставляем их полностью in suspenso. На этом же уровне, поскольку он до сих пор обозначен, должна была бы установиться и вышеупомянутая чистая логика. Как такая логика относится к искомой феноменологии, мы, конечно, не знаем, идентичны ли обе или очень тесно связаны или совершенно расходятся. Нам ведь ещё недостаёт всех представлений, относящихся к ближайшему значению этих пока пустых титулов. Равным образом мы ещё не знаем, как феноменология относилась бы к идее приведённых к последнему обоснованию естественных наук. Лишь одно мы знаем заранее: что к этому уровню должны принадлежать последним образом обосновывающие познания всех наук и что все науки, как только они сведены к своим абсолютным основам и через отношение к ним соответствующим образом преобразованы, сами и как целое возведены на рассматриваемый уровень, который несёт также и чистую логику. Этот уровень, который для нас пока есть x, поскольку мы ещё не понимаем, как там должно начинаться исследование, что там находят как осязаемый материал исследования, мы обозначаем как философский уровень, действующее здесь мышление (как) философское мышление, науки, устанавливающиеся на этом уровне, (как) философские, так что, следовательно, в этом смысле естественно выросшие науки, которые мы называем естественными науками, математическими науками и т. д., в введённом здесь широчайшем смысле тотчас возводятся в ранг философских наук, как только они претерпевают сведение к философскому уровню, т. е. претерпевают последнее обоснование.
Как же нам достичь этого философского уровня? Да и можно ли его вообще когда-либо указать, не извращена ли цель, которую тут себе ставят? Она в основе своей тождественна намерению действительно удовлетворить идеалу абсолютного познания, совершенно свободного от предпосылок, насквозь обоснованного. Не должны ли мы высказать принцип абсолютного познания так: никакое познание, специально никакое высказывание не должно допускаться как значимое, прежде чем мы не убедились, свободно ли это высказывание от предпосылок, не имплицирует ли оно те или эти необоснованные предданности. Но этот принцип недопустим. Я должен убедиться, свободно ли от предпосылок высказывание, которое я как раз хотел выставить. Делая это, я осуществляю познание. Но это познание снова может значить абсолютно, только если я убеждаюсь, свободно ли от предпосылок это познание; это новое убеждение было бы снова познанием, и так до бесконечности.
Оставим в покое этот прекрасный регресс и все общие рефлексии о возможности наших интенций. Вся желаемая ясность и решение получатся сами собой, если мы останемся при определённых вещах и построим наш определённый метод. Мы выделили проходящую через естественное мышление предданность природы, но ещё не поставили вопрос, почему здесь, собственно, есть повод, недопустимая предпосылка. Она, конечно, необоснованна. Но разве каждая предпосылка нуждается в обосновании? Разве не должно всюду в познании быть последних, больше не нуждающихся в обосновании начал? Если бы всякое познание в обосновании вело к новому познанию и всякое познание нуждалось в опосредованном обосновании, то мы пришли бы в бесконечные регрессы, и познание было бы бессмыслицей.
Это достоверно. Но первое полагание, которое должно быть достаточным как фундамент познания, чтобы в сфере науки опосредованно обосновывать новое и новое познание, должно иметь характер полной внутренней ясности. Оно должно, как принято говорить, «быть обосновано в самом себе», оно не должно оставлять неудовлетворённой никакой потребности в дальнейших обоснованиях. Конечно, естественнонаучный метод таков, что мы не можем понять, как он со всеми своими теориями о природе мог бы установиться, если бы он (не) мог уверенно начинать с полаганий природы, то есть с опытных полаганий, и снова и снова приводить опытные полагания как новые абсолютные начала.
Все научные утверждения опыта укоренены в непосредственных опытах, от них они исходят и к ним же приводят обратно в верификации. Всякий такой непосредственный опыт непосредственно полагает вещности природы, которые в нём суть вещности из единой более или менее определённо положенной пространственно-временной всеприроды. Если мы не находим в этих опытных полаганиях ничего предосудительного, как мы и делаем, когда, подобно естественному познанию, не рефлектируем о них дальше, то мы находим всё дальнейшее теоретизирование, то есть всё естествознание, вполне в порядке, мы чувствуем и видим его рациональность. С другой стороны, мы попадаем в замешательство и всё большее замешательство, когда именно рефлектируем и сначала спрашиваем себя, действительно ли эти непосредственные опыты, непосредственно полагающие вещности в природе, непроблематичны, столь совершенно ясны по своей познавательной Leistung, что здесь никакое сомнение не имеет смысла и никакая потребность в дальнейшем обосновании не может быть заявлена.
Обратимся к непосредственным восприятиям. Всякий ведь признает, что восприятие, действительное, честное восприятие, в котором нечто стоит как непосредственно вещно данное, впоследствии может оказаться галлюцинацией, иллюзией. При некотором размышлении замечаешь, что всякое восприятие вообще, если мы берём его само по себе, не защищено от возможности такого последующего обесценивания.
Мы знаем, как происходит такое обесценивание; оно осуществляется неким ходом опытов. Идя по улице, нам навстречу идёт сокурсник Майер. Приближаясь, мы видим: это вовсе не Майер. Новые восприятия не согласуются с первоначальным восприятием, и это последнее эмпирически изменяется не так, как оно должно было бы изменяться при «приближении», и мы говорим: «Это была иллюзия, обман». Конечно, восприятию в действительности соответствовал предмет; но не есть предмет как тот, который оно воспринимало. С другой стороны, при галлюцинации после обесценивания всякое соответствующее наличное бытие отбрасывается. Кто слышит звук парового свистка, находящегося примерно в радиусе ста метров, может впоследствии убедиться через опыт, что во всей округе его возможной слышимости вообще нет никакого парового свистка и, следовательно, нет никакого объективного испущенного им звука. Процессы, являющиеся в лихорадочном бреду, во сне, при болезненной галлюцинации всякого рода, принимаются как испытанные, но они не существуют, и они дискредитируются так называемыми нормальными опытами и их связью. Но нормальность не есть внутренний характер отдельных опытов самих по себе, равно как и аномальность. Нормальность означает значимость, и опытная значимость должна сначала себя оправдать. Это происходит в связи опыта, которая как оправдывающая значимость наверняка будет иметь свои правила. Не вдаваясь в более близкое рассмотрение таких опытнологических правил, мы замечаем здесь неприятные трудности. Последним образом обосновывающие опыты, последние носители всякого познания природы суть, следовательно, восприятия, которые, взятые в отдельности, никогда не могут поручиться за наличное бытие воспринятой вещности. Но они всё же восприятия. Что такое восприятие, как не сознание непосредственного самосхватывания предмета! Предмет свидетельствует себя в восприятии, потому что оно есть самосхватывание предмета. Как таковое оно ведь себя и даёт! «Тут сам предмет»: я не принимаю его гипотетически и косвенно мысля, я имею его самого во плоти, собственной персоной данным; самосхватывающее сознание — вот что такое восприятие. Но в эмпирическом восприятии говорится: предмет в действительности не должен быть. Это значимо для всякого эмпирического восприятия. Лишь длящаяся связь опыта должна его оправдать, от неё зависит решение о действительности мнимо самосхваченной вещности. Но эта связь никогда не завершена. Она продолжается in infinitum. Всегда мыслимо, что она протекает так, что потребует признания: «Это была просто галлюцинация». Может быть, это невероятно, например, может быть глупо предполагать, что наличное бытие солнца, существование Гёттингена, нашей аудитории есть просто иллюзия; но как бы велика ни была невероятность: всегда остаётся мыслимым, что соответствующие восприятия в конце концов будут сняты в отношении их значимости. Абсолютно исключено, что вероятность превратится в абсолютную достоверность, которая заставила бы всякое сомнение показаться бессмысленным, именно потому, что мы не выходим за пределы простых эмпирических восприятий, каждое из которых, рассмотренное само по себе, не есть то, чем оно кажется: действительное самосхватывание предмета. Отсюда мы будем гонимы дальше. Здесь, кажется, налицо совершенно непоправимый недостаток познания природы вообще. Если природа ни в каком пункте не есть истинно самоданная, ни одна вещь, ни одна вещная связь: как можем мы природу с разумными основаниями хотя бы предполагать? Разумный вероятностный вывод понимается как индукция и аналогия, когда мы от самоданного заключаем к неданному. Но где вообще нет самоданности: как приходим мы (тут) вообще к допущению природы в себе и к её разумному обоснованию? Вступает ли тут божественное откровение? Разве невозможно, что в конце концов никакой вещной действительности нет, в то время как восприятия протекают в так и так связанных рядах? И разве правила вероятности не имеют просто функцию ориентировать нас в связи явлений, регулировать наши ожидания относительно будущих восприятий, охранять нас от разочарований и т. п.? Мы стоим в бесконечном релятивизме опытов и никогда не выходим за его пределы. С другой стороны, естествознание всё же различает опыты и испытанные вещи и притязает быть наукой о в себе, то есть независимо от всякого человеческого познания сущей природе. Как это понимать?
[Приложение:] Не должно ли здесь продолжаться так?
Можно было бы сказать: некоторые восприятия имеют преимущество перед другими, а именно что они, хотя и не в абсолютной достоверности, но через характер обоснованного предположения делают достоверным бытие соответствующих вещей и оправдывают правомерное бытие.
Далее: выше говорилось: отдельное восприятие не решает, а связь опытов, и эта связь никогда не завершена.
Но можно также добавить: в той и именно той связи отдельное восприятие, воспоминание, ожидание приобретает характер разумности, характер разумного предположения.
Но этого, кажется, недостаточно, да это усиливает сомнения. Даже если какая-либо связь давала бы твёрдую достоверность, т. е. такую, которая не допускает сомнения, и даже если бы пытались указать какое-либо отдельное восприятие, которое несло бы с собой характер разумно твёрдой достоверности, всё же возникает сомнение: как принципиально понять, что опыт как восприятие, воспоминание и т. д. должен ручаться за нечто, что не есть восприятие и т. д. и что в нём не находится само. Что пользы от ссылки на характер очевидности, безразлично, очевидности достоверности или очевидности вероятности. Это ведь просто характер. Разве не могло бы быть, что никакая вещь не существует, никогда и нигде, в то время как восприятия имели бы свои метки: «очевидно», «вероятно» и т. п. Итак, проблема уже охарактеризована как проблема трансценденции.
После всего этого мы должны сказать: возможность познания природы вообще есть загадка, и эта загадка становится нам сознательной, только когда мы, выходя из связи естественного познания, рефлектируем о повсюду наивно осуществляемом в нём полагании природы, которое с каждым эмпирическим восприятием начинается заново. Мы тут в странной ситуации. Стоя внутри естественнонаучного познания, мы вовсе не ощущаем особых трудностей, разве что трудности ещё не решённых проблем, которые как раз движут нами в исследовании. Насколько наука развита, настолько мы находим всё в порядке. Мы переживаем очевидность метода, мы не сомневаемся, что природа есть, есть в себе и определяется так, как она тут определена, пусть даже с вероятностью, которая оставляет открытыми возможности будущих модификаций полученных теорий при расширении круга опыта. Но как только мы осуществляем рефлексии указанного рода, мы попадаем в замешательства.
[Математика, чистая логика, чистая этика]
Но это случается с нами не только в естественных науках. Подобное mutatis mutandis происходит с нами и в математических науках, и в логических и этических дисциплинах, короче, всюду. Отчасти это происходит оттого, что изначально все науки были соотнесены с природой: математика как вспомогательное средство количественного познания природных объектов и процессов, логика как практическая дисциплина, которая хочет способствовать нам, людям с нашими эмпирическими познавательными диспозициями, в наших методических процедурах для достижения истины, этика равным образом хочет способствовать нам в нашем разумном практическом поведении.

