Читать книгу Введение в феноменологию познания. Лекции 1909 года (Эдмунд Гуссерль) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Введение в феноменологию познания. Лекции 1909 года
Введение в феноменологию познания. Лекции 1909 года
Оценить:

5

Полная версия:

Введение в феноменологию познания. Лекции 1909 года

Так, подумайте, например, о проблемах природы неподвижных звёзд и о спектральном анализе, который один только призван — по крайней мере, до сих пор предоставляет единственные методические возможности — научно подступиться к этим проблемам. Станут ли говорить, что спектральный анализ уже принадлежит древности, потому что древние уже много занимались проблемой природы звёздного неба?

Я признаю, что сравнение не во всех отношениях подходит. Эти умозрения древних о неподвижных звёздах никто не поставит на одну ступень с теоретико-познавательными умозрениями тех же древних и тем более с умозрениями Нового времени до установления феноменологии. Но остаётся достаточно в качестве tertium comparationis. Как спектральный анализ должен сначала существовать и быть уже научно весьма развитым, чтобы можно было взяться за небесные проблемы и продвинуть их, и как он мог начаться и продвигаться, не думая об этих проблемах, так обстоит дело и с феноменологией в отношении к тем древним загадочным вопросам философского звёздного неба. И в том и в другом случае рассмотрение путей возможного решения проблем может привести к решающим дисциплинам. Поскольку мы воспринимаем звёздные миры единственно через их видимый свет, изучение оптики предоставляет единственно понятные возможности узнать что-либо научное о природе этих миров. Так и аналитическое изучение проблем теории разума и условий их разрешимости может привести к оптике, их решающей, а именно к установлению феноменологии. Но так не поступали. Спекулировали о конечных проблемах самих по себе и, так сказать, сверху; не видели, что нужно сначала исследовать в доступном нам одним низу и что здесь лежит широкое поле проблем, родственных по сущности проблемам теории разума и переплетённых с ними, которые должны трактоваться только в совокупности и в их естественном порядке.

В этом отношении аналогия, таким образом, верна и весьма поучительна. С другой стороны, дела в обоих случаях обстоят весьма различно в том отношении, что теоретико-познавательные, или, лучше, теоретико-разумные, проблемы не обладают естественной понятностью и однозначностью физических проблем. Их смешение с метафизическими, естественнонаучными, специально психологическими проблемами проходит через тысячелетия. Оно было необходимым следствием первоначально всем нам свойственной естественной установки мышления в противоположность той новой, совершенно искусственной, но специфически философской установке мышления феноменологии. Путь развития здесь был таков: сначала на пути критики, в борьбе друг с другом борющихся теорий познания должно было быть осуществлено резкое, но в своей внешности несовершенное отделение теории познания от психологии и всякой естественной науки вообще, чтобы открыть путь феноменологии. Как только это и своеобразие требуемой ею методической установки мышления были познаны, с другой стороны, стала возможной формулировка чистых и подлинных проблем критики разума, и таким образом с каждой стороны был открыт путь к строго научной критике разума и в дальнейшем к действительно научной философии.

Для более точного разъяснения замечу: недостаточно путём косвенным, а именно через логическое указание бессмыслиц, показать, что теория познания, эта наука о преодолении скептицизма, должна оставаться вдали от всякой психологии, что, следовательно, та со времён Локка весьма популярная форма теории познания, которую мы называем психологистической, в себе абсурдна. Этим ещё ни одна теоретико-познавательная проблема не сформулирована в её чистоте от психологических и естественнонаучных примесей и в том смысле, которого требуют сокровеннейшие мотивы всякого скепсиса; не указана научная область, в естественную связь которой эти проблемы встраиваются, и далее не указан метод, как к ним подступиться в непрерывном исследовании. Кант и различные кантианские школы борются с психологизмом, но это не мешает им впадать в конструктивные мифологии способностей, которые суть противоположность ясной науки. Ясной науки, сказал я. Очевидность во всех отношениях, абсолютно простые, в своей простоте непосредственно постижимые исходные пункты, ясные, вполне однозначные формулировки проблем, свободные от всякого мистического привкуса, очевидно адекватные и ясные методы: таковы требования, которые должны предъявляться всякой строгой науке. Это совершенно непреложные требования как всюду, так и для критики разума и философии вообще. Если философемы суть догматы веры, если философское спасение души зависит от хорошо выученной логики формульных оборотов и, если вообще спасение души, жажда искупления, практически удовлетворяющее мировоззрение идут впереди, тогда философия просто не есть наука. Она может быть поэтому прекрасным и великим делом, как религия и конфессиональная догматика. Но я думаю, наука тоже (есть) прекрасное дело, и не в последнюю очередь философская наука. Если она возможна, то она должна быть достойна пота благородных и в отношении скромнейших начал. В сущности, ещё каждый философ хочет иметь свою философскую «систему», на все философские конечные проблемы он хочет иметь ответ, короче, он хочет иметь философский камень. Правда, почему посвящают себя философии? Сначала ведь не для того, чтобы, как в иной специальности, что-то «свершить» и в конце стать профессором. Нужда жизни, загадка бытия, от которой δύσκολος так сильно страдает, гонит к философии, и жизнь требует ответа. Но ответ должен для интеллектуально образованного человека иметь нечто вроде научной формы, называемой именно системой. Нуждающийся в искуплении грек жаждал искупляющей метафизики, религии, он хотел религии. Но он, воспитанный в греческой науке, мог принять её лишь в формах философии, называемой догматикой. Большинство философий именно этого рода. Каждая есть собственно догматика веры, совершенно личной веры, так называемого мировоззрения философа. Всё это пусть будет признано в своей красоте, в своём праве, в своей напрягающей жизнь и облагораживающей жизнь силе. Но разве мы не смеем и не должны также признать философию как науку, разве мы не вправе ожидать великого от её становления и роста, если не для нашего личного жизненного удовлетворения, для нашего личного искупления, для нас, живущих здесь и теперь в это время, то для будущего человечества? Взывают к философии как делу, к философии как жизненной силе. Не могла бы философия как наука открыть будущему человечеству более благородные и высокие жизненные возможности, которые могли бы вознаградить наши жертвы трудами и лишениями? Да, не должно ли это быть так?

Вы, возможно, удивлены. Я защищаю философию как науку. Те из вас, кто осмотрелся в духовной жизни нашего времени, хорошо знают, что недостатка в поводах для этого нет. Великий поворот, произошедший в последнее десятилетие, новая, всё сильнее растущая тоска по мировоззрению, религии, по жизни в духе, личной вполне автономной жизни в свободе, красоте, нравственном деянии: этот великий поворот сказывается также как вновь оживающий интерес к философии. И философия должна быть вожатым. Но тут говорят: что нам может и должна помочь эта жалкая катедер-философия, эта философия как наука? Нам нужна философия, которая даёт конкретное выражение глубочайшей жизненной воле времени, его идеалам, его надеждам и стремлениям, философия, которая, вырастая из богатейшей личной жизни, способна пробуждать, укреплять, развёртывать созвучную жизнь. Такая философия есть творческое деяние гениальной личности, которая в великом масштабе концентрирует все господствующие тенденции времени, находит в них свою вселичнейшую жизненную волю и объективирует их в совершенном литературном творении, философском произведении искусства.

Вполне хорошо, говорю я. Пусть этот философ и его философия придут. Если она есть, пусть она и нас освежит. Мы тоже дети времени. Но должны ли мы, которые не суть оригинальные гении, а простые труженики, сложа руки сидеть, не должны ли мы дальше, в нашей скромной манере, служить целям человечества, служить им в формах науки, направленной не на временное, а на вечное: науки, которая, правда, не может доставить личной жизненной тоске ничего от чрезмерного удовлетворения, напротив, возвышает нас над собственным Я, над нашим временем и всеми его нуждами в регион вечных ценностей.

Спокойно пойдём на нашу работу. В работе с направленностью на высшие познавательные цели, в которых заключены и идеальные путеводные звёзды практики, лежит несомненное благословение. Возвышенность и достоинство чистой θεωρία, в которой Аристотель видит сущность божественного блаженства, конечно, не уничтожается тем, что научная философия при малых началах, до сих пор разработанных, не может помочь живому человеку в его жизненной нужде, не может удовлетворить его сокровеннейшую тоску. С другой стороны, мы, однако, знаем, что то, что она однажды установила строго научным образом, есть прочный и навсегда непоколебимый краеугольный камень для всех будущих «мировоззрений». И всякая мировоззренческая философия должна была бы сама заподозрить себя в пустой фантазии, если бы она стала презирать научную философию и не признавать, что и она, хотя и не в строгой, а лишь в предварительной форме, стремится к объективной истине; и несомненно, что некогда окончательное, уверенное в объективной истине мировоззрение может быть не чем иным, как до высочайших высот развитой научной философией, которая тогда eo ipso была бы полностью освежающим источником максим для идеальной практики.

Но вернёмся к нашей феноменологии, значение которой именно в том, что она составляет рабочую основу философии, трезво научной философии. В своём естественном расширении она охватывает всю теорию и критику разума, чистого разума, т. е. разума в не психологическом и не антропологическом смысле. Да, возможно, можно даже сказать, что всё феноменологическое каким-то образом встраивается в рамки телеологий, объединённых под заглавием «разум», так что каждое феноменологическое установление встраивается в полную науку о разуме.

С другой стороны, феноменология может установиться и проводить обширные исследования, не прибегая к многообразно унаследованным формам теоретико-познавательных и прочих теоретико-разумных проблем и не вступая в разбирательство с историческими теориями. Об обосновании метафизики, о преодолении скептицизма, отрицающего всякую возможность метафизики, о проблемах смысла притязающей на безусловно объективную значимость логических и математических законов, о собственном смысле значимости всякого естествознания, о чистой феноменальности или абсолютной реальности природы: обо всех подобных проблемах вовсе не нужно думать. Короче, мы можем оставить в покое всю философию. С другой стороны, конечно, поле исследования феноменологии оттого очень трудно доступно, что оно, как я обычно говорю, лежит в другом измерении по сравнению со всеми полями естественного мышления и исследования. Итак, требуется некое возведение на высоту, некое методическое руководство, чтобы взор, обычно направленный на естественное, привести в новое направление, в установку, которая делает для него зримым феноменологическое. Для этого могут служить примерные анализы; с другой стороны, можно также примкнуть к главным мотивам преданных теорий познания или вообще самым общим образом к загадке познания. Но это примыкание служит лишь указанной цели новой установки взора.

«Феномены» феноменологии

С феноменами, по-видимому, должна иметь дело феноменология. Что это за феномены? Достаточно часто приходится слышать, как естественные науки обозначают как «науки о феноменах»; физические естественные науки суть науки о физических, а психология — наука о психических феноменах. Способ выражения происходит, конечно, не из собственных мотивов естественнонаучного исследования, он происходит из философии, из некоторых философских рефлексий о сущности естественнонаучного познания и о смысле или бытийной ценности естественнонаучно познанного. Итак, природные объекты, их свойства, отношения, их силы и состояния, включая также психические диспозиции и психические переживания всякого рода, называются «феноменами». Итак, это и суть объекты феноменологии?

На это, конечно, следует ответить: речь идёт о природных объектах и как таковых — об объектах естественных наук. Простое переименование, конечно, ничего не может здесь изменить. Но, конечно, могло бы быть, что дело идёт (о) большем, чем о простом переименовании, а именно что каждый природный объект всюду, где речь о природном объекте, где он познан, например, в рефлексии на естественное познание, делающее его объектом познания, открывает новые позиции, благодаря которым он становится объектом феноменологии. Новые позиции! Пока мы стоим в позиции, в способе восприятия и суждения естественного мышления и познания, познанное есть природно сущее. Наивно воспринимая и опытным путём познавая, описывая, классифицируя воспринятое и познанное, прослеживая причинные связи познанных процессов и т. д., мы занимаемся естественным способом познания практической жизни и при более высоких теоретических притязаниях — способом познания естественных наук. Остаётся ли теперь ещё место, и всюду место, для иного способа познания, для новых позиций?

Тут сначала скажут: конечно, новая позиция возможна в каждом данном случае объективного познания, а именно позиция рефлексии в локковском смысле. Познавая, мы сначала чисто обращены к познанному объекту. Мы производим какие-либо восприятия и опыт. Перед нами стоят вещи, мы описываем их, ставим их в отношение к другим, обдумываем в новых и новых актах познания их скрытые свойства, их закономерные связи и т. д. Но акты познания, которые мы при этом осуществляем, не суть при этом снова наши объекты познания, это предполагало бы ведь новые акты познания высшей ступени, и так до бесконечности. Познанию объектов само познание не есть объект. С другой стороны, ясно, что мы можем «рефлектировать», т. е. в новых актах познания, в так называемых внутренних восприятиях, сознавать, что мы познаём. Например, воспринимая растение, кристалл и т. п., я не воспринимаю восприятие. Но я могу рефлектировать на восприятие растения и тогда, например, сказать: «Теперь я воспринимаю растение». Теперь само восприятие есть объект. Это изменение позиции мы, очевидно, можем осуществить относительно всякого познания, и ясно также, что мы никогда и никоим образом не могли бы говорить о познавательных переживаниях всех видов, что мы ничего бы о них не знали, если бы не умели осуществлять такую рефлексию. И это значимо для всякого рода сознания, точно так же для чувствующего, вожделеющего, водящего сознания.

Та рефлексия (известное локковское название) играет для сферы сознания как такового и тем самым психического в специфическом смысле аналогичную роль, какую «сенсация», так называемое внешнее восприятие, восприятие физических вещей и физических процессов, играет для физической природы. Вы вспомните тут, конечно, локковское положение: сенсация и рефлексия суть источники всякого познания. Но как бы ни обстояло дело с учением о единственности этих «источников»: будем лучше держаться чисто того, что мы здесь видим. Если бы у нас не было восприятий вещей, мы ничего не знали бы о вещах. Если бы исчезли все визуальные восприятия, исчез бы мир видимого, если бы исчезли все восприятия вообще, исчезла бы вся физическая природа. Ибо как обыденное, так и научное познание природы познаёт только так, что от непосредственно испытанного, т. е. воспринятого, заключает к невоспринятому. Невоспринятое бытие мы, таким образом, достаточно предполагаем в физической природе, но только на основании воспринятого. Точно так же исчезла бы психическая природа, или всё психическое, из единой психофизической природы, если бы внутреннее восприятие не приводило нам психические переживания непосредственно к данности и не создавало бы базу, с которой мы могли бы осуществлять также косвенные полагания бытия психического. После того как мы это продумали, мы теперь должны будем сказать: конечно, та новая позиция возможна, и при всяком познании и сознании возможна. Мы можем всё снова рефлектировать. Но за круг естественного познания и научно — за круг естественнонаучного познания мы тем самым не выходим. На что же нас ведёт рефлексия? Всё же на психологическое. То, что получается, есть некая двуступенчатость познания природы. Психологическое познание некоторым образом предполагает иначе предданное непсихологическое. Чтобы не ввязываться здесь в спор, мы можем по крайней мере предположить, как уступленное, что все психические переживания в брентановском смысле, все переживания, которые в себе имеют характер сознания о чём-то, могут стать объектами познания лишь через так называемую рефлексию. В себе эти так называемые «интенциональные переживания» направлены на предметное; познание в себе есть познание чего-то, нравиться есть нравиться чему-то, желать есть в себе желать чего-то и т. д. Лишь через рефлексию они становятся предметностями психологического познания, и слово «рефлексия» указывает на то, что до этого способа познания объекты уже даны, а именно иным образом. Познание сознания предполагает по своей возможности, что есть познание иного, чем сознание, как, например, познание вещей. Такие познания, как простые восприятия вещей, представления вещей и т. п., имеют естественное первенство. Лишь когда они осуществлены, может начаться рефлексия, и лишь через такую рефлексию само сознание приходит к данности, т. е. становится предметностью познания. Естественно, таким образом, психология как наука о сознании (о всех тех переживаниях, которые мы подводим под заглавия «познание» и «оценивание») предполагает эту рефлексию. Что это меняет в том, что и психология есть естественная наука? Если мы затем далее исследуем предметы и их познание в их отношениях, то опять-таки не видно, что это должно дать иное, как снова естественную науку. Двигаемся ли мы в сфере первичного опыта, простого опыта вещей, мы занимаемся исключительно физическим познанием природы. Изучаем ли мы в позиции рефлексии психическое, мы занимаемся чистой психологией. Поскольку мир, как учит опыт, не распадается на отдельные миры, нити тянутся туда и обратно также от физической природы к психическому познанию природы. Мы говорим поэтому о психофизике. Отношения, например, между физическими предметами вообще и какими-либо познающими их актами будут, естественно, принадлежать психофизике. Отношения между психическими актами и познающими их актами как отношения между психическим и психическим будут существенно принадлежать психологии. Итак, мы всё время стоим в естественнонаучной сфере, и совершенно не видно, как мы могли бы из неё выйти.

Всё это несомненно, итак, достоверно, что, когда мы под рефлексией понимаем психологическое восприятие, мы не покинули сферу рассмотрения природы, а лишь продвинулись от познания природы к познанию природы, от первых природных объектов, познавая, к новым природным объектам, соотнесённым с ними. Я перехожу, например, с психологической целью от рассмотрения вещи к рассмотрению восприятия вещи. Что же я при этом сделал как психолог? Ну, я осуществил новое восприятие, а в нём заключается: новое полагание бытия. Я говорю: это восприятие, моё, теперь осуществлённое мной, и это «теперь» есть то, что я могу определить с помощью часов и иных измеряющих время приборов. Теперь эти деревья качаются на ветру, и одновременно, в том же самом «теперь», это восприятие осуществлено мной или я переживаю иначе какое-либо сознание, которое я рефлексивно схватываю во внутреннем восприятии. И каждое так воспринятое психическое определяется через своё отношение ко мне, который его имеет; и я, имеющий его, стою со своим телом в физической природе, в которой находятся ещё другие тела, которые я понимаю как человеческие и животные тела, которым я при этом вкладываю непосредственно не воспринятое сознание; и так всё психическое изначально для меня и для всякого познающего стоит внутри единой всеприроды, в которой исследовать его — задача психологии.

Предданность естественного познания

Упорные, как мы есть, мы снова ставим вопрос: возможен ли иной способ рассмотрения, чем естественнонаучный, и можно ли рефлексию осуществлять ещё иначе, а именно так, чтобы то, что схватывает её взор, не было естественнонаучным, или, что-то же самое, возможна ли рефлексия, которая не имеет характера восприятия в обычном смысле, эмпирического восприятия. Да, мы спрашиваем, не следовало бы ту же самую рефлексию, которая представилась нам как психологическое восприятие, несколько иначе нюансировать, определённым образом урезать и при сохранении ядра ограничить так, чтобы она перестала быть восприятием природного сущего. Итак, мы думаем о возможности того, что при модифицированном взоре и несколько изменённой установке посреди всякого рассмотрения природы для нас установится новая, ей противоположная, в которой откроется новое поле познания, которое мы уже не могли бы называть природой.

Вы, возможно, возразите: что это за странное начинание? Может ли изменённый способ установки или рассмотрения что-либо изменить в вещах, которые суть то, что они суть? И разве всё познающее рассмотрение направлено не на то, чтобы привести вещи, которые суть, в наш духовный взор, который непосредственно удостоверяется в них как в восприятии и научно определяет их в методических познавательных процессах? Конечно, не все вещи известны нам изначально, взор опыта может принимать всё новые и, возможно, прежде не чаянные направления. Но тем самым лишь расширяются рамки познанной природы. Таинственное изменение рассмотрения, которое должно открыть новое поле познания, но не природу, — это, кажется, не имеет смысла, тем более если это поле должно, так сказать, проходить через всю природу. Психологическая рефлексия схватывает психическое, тот или иной психический акт, то или иное интенциональное переживание. Что может изменить всякое урезание или ограничение этой рефлексии? Переживание остаётся переживанием, составной частью психической природы, и если что-то отрезается, ну, то и каждый кусок психического снова есть психическое. Или дело, может быть, замышляется о мистической intuitio intellectualis? Но на это мы не пойдём.

Такими сомнениями обнаруживаются, как вы скоро сможете уяснить, лишь границы естественной установки мышления. Охарактеризуем её ближе. Живя в наших естественных познавательных действиях (будь то научные или донаучные) и будучи настроены на удовлетворение руководящих нами познавательных интенций, мы совершенно далеки от вопроса о трансцендентальной возможности познания. В естественной установке мышления мы воспринимаем, судим, теоретизируем, и тут с самого начала и постоянно перед нашим взором стоят данности как действительности. Ближе определять предданные действительности или ставить в отношение к предданным действительностям другие действительности и затем далее предикативно определять, или же снимать уже положенные и ближе определённые действительности как видимости (например, как галлюцинации, как суеверные представления и т. п.), но снимать в силу возражения, которое предданная действительность выдвигает своим эмпирически положенным содержанием: таков ход естественного, а также естественнонаучного мышления. Без предданной действительности, как она в конечном счёте приходит к предданности в непосредственном опыте, здесь нельзя познать никакой дальнейшей действительности. Естественное познание ведь начинается не с проблематического допущения, есть ли вообще действительность, чтобы затем лишь решиться, а начинается с тезиса действительности. Как бы далеко мы ни шли назад, всегда уже «действительность тут». Всякий естественный вопрос гласит: «Что это?», а именно в отношении уже положенного как действительное. Или он гласит: «Есть ли это здесь, а именно в этой моей действительной среде, среди этих действительных вещей дающее себя как действительное, в самом деле также нечто действительное?» Итак, и вопрос «Действительно ли это?» никогда и нигде не есть вопрос о бытии действительности вообще. Это, очевидно, значимо и для начал, я имею в виду для самых первых шагов естествознания. Оно, конечно, хочет не чего иного, как принять мнения обыденной жизни о природе как предданные. Как природа есть в истине, оно хочет впервые определить. С другой стороны, и для него действительность природы есть предданность. Природа для естествоиспытателя изначально тут, и изначально как полная психофизическая действительность. Себя самого естественнонаучно познающий полагает, не говоря это прямо expressis verbis, себя, психический субъект, со своим телом и своими переживаниями сознания, и он полагает себя в телесном отношении в среду вещей, среду, которая не обрывается рамкой фактического восприятия, а расширяется до бесконечной природы. И эта природа есть единый единственный пространственно-временной мир, который всеми сополагаемыми познающими полагается как единый и тот же. Научно ориентироваться в этой всеобще предданной природе, овладевать ею познавательно через научный метод — такова естественнонаучная задача.

bannerbanner