Читать книгу Введение в феноменологию познания. Лекции 1909 года (Эдмунд Гуссерль) онлайн бесплатно на Bookz
Введение в феноменологию познания. Лекции 1909 года
Введение в феноменологию познания. Лекции 1909 года
Оценить:

5

Полная версия:

Введение в феноменологию познания. Лекции 1909 года

Эдмунд Гуссерль

Введение в феноменологию познания. Лекции 1909 года

Введение.

Феноменология как строгая наука: аналитическое введение в проблематику лекций 1909 года.

Предлагаемые вниманию читателя лекции Эдмунда Гуссерля 1909 года представляют собой один из ключевых текстов, в которых феноменология выступает не только как философский проект, но и как систематическая программа обоснования научного познания. Само название курса — «Введение в феноменологию познания» — указывает на двойственность задачи: речь идёт одновременно о введении в новую дисциплину и о прояснении познания как такового. Эта двойственность не случайна, она составляет смысловое ядро всего курса: феноменология не может быть введена иначе, как через анализ познания, а познание не может быть прояснено иначе, как феноменологически. Задача настоящего введения — не пересказать содержание лекций, а выявить их внутреннюю логику, реконструировать аргументативную структуру и показать, почему предложенное Гуссерлем разграничение естественной и философской установок мышления является не академическим различением, а принципиальным условием возможности всякой строгой науки.

Первое, что обращает на себя внимание, — это решительное утверждение Гуссерля о том, что феноменология есть существенно новая наука. Новизна эта не является риторической фигурой. Гуссерль настаивает: феноменология настолько нова, что лишь немногие имеют представление о её существовании и возможности. Более того, это относится даже к тем исследователям, которые приняли к сведению первые феноменологические исследования, использовали их в психологических целях и сами писали под заглавием «феноменология», — но не признали её своеобразную сущность, её метод, её уровень исследования, отличный от всякой психологии и всякой естественной науки. Из этого следует важный методологический вывод: феноменология не есть просто новая область внутри уже существующей дисциплины, не есть расширение психологии или естествознания. Она есть нечто иное по своему существу. Гуссерль прямо говорит: феноменология настолько же мало психология, насколько она не физика. Это утверждение имеет полемический заряд: оно направлено против отождествления феноменологии с психологией, против того смешения, которое, по мысли Гуссерля, затемняет подлинную сущность феноменологического исследования.

Аргументация Гуссерля здесь строится на различении двух типов научного становления. Он сравнивает отграничение феноменологии с отграничением экспериментальной психологии — и показывает, что это сравнение не работает. Экспериментальная психология возникла как систематическое объединение уже наличных исследований и методов; её новое обоснование означало не сущностное изменение проблем и методов, а лишь их обогащение и научное уточнение. Исследования И. Мюллера, Пуркине, Э. Г. Вебера, Гельмгольца и Геринга не стали ненаучными от того, что психология обособилась; они были включены в новую дисциплину без потери своей научной ценности. Иное дело — феноменология. Здесь речь идёт не о связывании уже наличных исследований, а о том, что научные исследования феноменологического рода, покоящиеся на ясном познании подлежащих решению проблем и проводимые согласно подобающему им методу, были вообще чужды прежним временам. Это сильное утверждение: феноменология не выделилась из психологии, а впервые полагает особый способ исследования, который до неё не существовал. Показательно, что Гуссерль делает оговорку относительно Юма: в «Трактате» пробиваются феноменологические мотивы и обнаруживается необычайно большое феноменологическое содержание — но лишь как только познакомишься с сущностью и методом феноменологического исследования. Иными словами, феноменологическое содержание у Юма есть, но оно смешано с другим и совершенно ложно истолковано самим автором. Эта оговорка важна: она показывает, что феноменология не просто открывает новое, но и переоткрывает старое, выявляя в нём то, что было скрыто от самого автора.

Однако Гуссерль тут же ставит перед собой возражение, которое имеет принципиальное значение: как может феноменология быть новой наукой, если её проблемы стары и вновь и вновь обрабатывались? Проблемы теории разума, трансцендентальной философии в самом широком смысле — проблемы корреляции между бытием и сознанием — древни. Они касаются не только реального бытия, но и идеального, например, понятийного и числового, а также бытия как бытия-ценностью, прекрасного и практически должного. Гуссерль формулирует это так: всюду сущее выдаёт себя за нечто в себе, за сущее в себе по отношению к познанию, поскольку то, что есть, есть, познаётся оно или нет. И всюду, однако, для познающего сознания не может быть указано никакой двойственности: познание и оценивание, то есть процесс восприятий, воспоминаний, мыслей, суждений, усмотрений, и рядом с этим предмет, — а лишь модусы познания, modi cogitationis. Сама данность предмета есть сама cogitatio, и если предмет есть нечто в себе, то есть трансцендентное, то он именно не есть сама cogitatio. Эти проблемы древни, но истинное решение этих проблем лежит единственно и только в феноменологии.

Здесь мы встречаемся с одним из самых сильных аргументов Гуссерля — аргументом от аналогии со спектральным анализом. Проблемы природы неподвижных звёзд древни, но спектральный анализ, который один только призван научно подступиться к этим проблемам, нов. Станут ли говорить, что спектральный анализ уже принадлежит древности, потому что древние уже много занимались проблемой природы звёздного неба? Гуссерль признаёт, что сравнение не во всех отношениях подходит, но настаивает на наличии tertium comparationis. Как спектральный анализ должен сначала существовать и быть уже научно весьма развитым, чтобы можно было взяться за небесные проблемы и продвинуть их, и как он мог начаться и продвигаться, не думая об этих проблемах, так обстоит дело и с феноменологией в отношении к древним загадочным вопросам философского звёздного неба. Этот аргумент имеет двоякое значение. Во-первых, он объясняет, почему древность проблем не отменяет новизны науки: новизна состоит не в проблемах, а в методе, делающем их разрешимыми. Во-вторых, он указывает на ошибку предшествующей философии: спекулировали о конечных проблемах самих по себе и, так сказать, сверху; не видели, что нужно сначала исследовать в доступном нам одним низу и что здесь лежит широкое поле проблем, родственных по сущности проблемам теории разума и переплетённых с ними, которые должны трактоваться только в совокупности и в их естественном порядке. Иными словами, философия пыталась решать проблемы разума, не создав сначала «оптику» разума — феноменологию.

Это подводит нас к центральному различению всего курса — противоположности между естественной и философской установкой мышления. Гуссерль характеризует естественную установку так: живя в наших естественных познавательных действиях, будь то научные или донаучные, и будучи настроены на удовлетворение руководящих нами познавательных интенций, мы совершенно далеки от вопроса о трансцендентальной возможности познания. В естественной установке мышления мы воспринимаем, судим, теоретизируем, и тут с самого начала и постоянно перед нашим взором стоят данности как действительности. Без предданной действительности, как она в конечном счёте приходит к предданности в непосредственном опыте, здесь нельзя познать никакой дальнейшей действительности. Естественное познание начинается не с проблематического допущения, есть ли вообще действительность, чтобы затем лишь решиться, а начинается с тезиса действительности. Как бы далеко мы ни шли назад, всегда уже «действительность тут». Всякий естественный вопрос гласит: «Что это?», а именно в отношении уже положенного как действительное. Или он гласит: «Есть ли это здесь, а именно в этой моей действительной среде, среди этих действительных вещей дающее себя как действительное, в самом деле также нечто действительное?» Итак, и вопрос «Действительно ли это?» никогда и нигде не есть вопрос о бытии действительности вообще.

Это описание естественной установки имеет не дескриптивный, а критический смысл. Гуссерль показывает, что естественная установка по своей сути догматична: она предполагает действительность как предданную и не спрашивает о её трансцендентальной возможности. Но догматизм здесь не является пороком в обыденном смысле; это структурная особенность естественного познания, которое не может иначе, поскольку оно всегда уже имеет дело с предданным. Проблема возникает тогда, когда естественная установка претендует на универсальность, когда она не признаёт возможности иной установки. Именно здесь и вступает философская установка, которую Гуссерль называет совершенно искусственной, но специфически философской. Искусственной — потому что она не дана нам от природы, её нужно методически приобрести; философской — потому что она открывает то, что естественной установке принципиально недоступно.

Ключевым понятием здесь становится рефлексия. Гуссерль напоминает локковское различение сенсации и рефлексии и показывает, что рефлексия играет для сферы сознания ту же роль, какую внешнее восприятие играет для физической природы. Если бы у нас не было восприятий вещей, мы ничего не знали бы о вещах; если бы исчезли все восприятия вообще, исчезла бы вся физическая природа. Точно так же исчезла бы психическая природа, если бы внутреннее восприятие не приводило нам психические переживания непосредственно к данности. Но — и это решающий ход — рефлексия сама по себе ещё не выводит за круг естественного познания. На что же нас ведёт рефлексия? Всё же на психологическое. То, что получается, есть некая двуступенчатость познания природы. Психологическое познание некоторым образом предполагает иначе предданное непсихологическое. Познание сознания предполагает по своей возможности, что есть познание иного, чем сознание, как, например, познание вещей. Такие познания, как простые восприятия вещей, имеют естественное первенство. Лишь когда они осуществлены, может начаться рефлексия, и лишь через такую рефлексию само сознание приходит к данности.

Отсюда Гуссерль делает вывод, который на первый взгляд кажется обескураживающим: когда мы под рефлексией понимаем психологическое восприятие, мы не покинули сферу рассмотрения природы, а лишь продвинулись от познания природы к познанию природы, от первых природных объектов к новым природным объектам, соотнесённым с ними. Я перехожу, например, с психологической целью от рассмотрения вещи к рассмотрению восприятия вещи. Что же я при этом сделал как психолог? Я осуществил новое восприятие, а в нём заключается новое полагание бытия. И каждое так воспринятое психическое определяется через своё отношение ко мне, который его имеет; и я, имеющий его, стою со своим телом в физической природе, в которой находятся ещё другие тела, которые я понимаю, как человеческие и животные тела, которым я при этом вкладываю непосредственно не воспринятое сознание; и так всё психическое изначально для меня и для всякого познающего стоит внутри единой всеприроды, в которой исследовать его — задача психологии. Таким образом, психология, даже в её наиболее рефлексивной форме, остаётся естественной наукой. Она предполагает природу как предданную и исследует психическое как составную часть психофизической действительности.

Здесь необходимо сделать паузу и оценить силу этого аргумента. Гуссерль не отрицает ни реальности психического, ни правомерности психологии. Он утверждает нечто более тонкое: психология как естественная наука не может выйти за пределы естественной установки, потому что она с самого начала предполагает природу как предданную и помещает психическое внутрь этой природы. Психологическое познание, говорит Гуссерль, некоторым образом предполагает иначе предданное непсихологическое. Это означает, что психология по своей структуре вторична: она начинается тогда, когда уже есть познание вещей, и её предмет — сознание — дан лишь через рефлексию, которая сама предполагает уже осуществлённые акты познания иного. Но если это так, то возникает вопрос: возможен ли иной способ рассмотрения, чем естественнонаучный? Можно ли рефлексию осуществлять ещё иначе, а именно так, чтобы то, что схватывает её взор, не было естественнонаучным? Возможна ли рефлексия, которая не имеет характера восприятия в обычном смысле, эмпирического восприятия?

Именно этот вопрос и составляет нерв всего курса. Гуссерль формулирует его как вопрос о возможности модифицированного взора и несколько изменённой установки, посреди всякого рассмотрения природы, в которой откроется новое поле познания, которое мы уже не могли бы называть природой. Он сам предвидит возражение: что это за странное начинание? Может ли изменённый способ установки или рассмотрения что-либо изменить в вещах, которые суть то, что они суть? Разве всё познающее рассмотрение направлено не на то, чтобы привести вещи, которые суть, в наш духовный взор? Таинственное изменение рассмотрения, которое должно открыть новое поле познания, но не природу, — это, кажется, не имеет смысла, тем более если это поле должно, так сказать, проходить через всю природу. Психологическая рефлексия схватывает психическое, тот или иной психический акт, то или иное интенциональное переживание. Что может изменить всякое урезание или ограничение этой рефлексии? Переживание остаётся переживанием, составной частью психической природы, и если что-то отрезается, ну, то и каждый кусок психического снова есть психическое.

Это возражение важно потому, что оно выражает естественную установку в её наиболее убедительной форме. Гуссерль отвечает на него не прямым опровержением, а указанием на границы естественной установки мышления. Такими сомнениями, говорит он, обнаруживаются лишь границы естественной установки мышления. Иными словами, возражение не столько опровергается, сколько диагностируется: оно само есть проявление той установки, которая подлежит преодолению. Это не значит, что возражение ложно; это значит, что оно не может быть решено в рамках той установки, из которой оно исходит. Чтобы понять возможность феноменологии, нужно сначала осуществить изменение установки, а не пытаться доказать её возможность, оставаясь в естественной установке. В этом смысле феноменология, как и всякая строгая наука, требует методического руководства и возведения на высоту, о котором Гуссерль говорит в конце первой лекции.

Особого внимания заслуживает то, как Гуссерль понимает отношение феноменологии к философии и к науке вообще. Он прямо говорит: значение феноменологии именно в том, что она составляет рабочую основу философии, трезво научной философии. В своём естественном расширении она охватывает всю теорию и критику разума, чистого разума, то есть разума в не психологическом и не антропологическом смысле. Да, возможно, можно даже сказать, что всё феноменологическое каким-то образом встраивается в рамки телеологий, объединённых под заглавием «разум», так что каждое феноменологическое установление встраивается в полную науку о разуме. Это программное утверждение имеет важные следствия. Во-первых, феноменология не есть одна из философских дисциплин наряду с другими; она есть основание философии как науки. Во-вторых, она не есть психология разума, поскольку разум понимается здесь не психологически и не антропологически. В-третьих, она образует телеологическое единство, в рамках которого каждое отдельное феноменологическое исследование находит своё место.

При этом Гуссерль подчёркивает, что феноменология может установиться и проводить обширные исследования, не прибегая к многообразно унаследованным формам теоретико-познавательных и прочих теоретико-разумных проблем и не вступая в разбирательство с историческими теориями. Об обосновании метафизики, о преодолении скептицизма, о проблемах смысла логических и математических законов, о собственном смысле значимости всякого естествознания, о чистой феноменальности или абсолютной реальности природы: обо всех подобных проблемах вовсе не нужно думать. Короче, мы можем оставить в покое всю философию. Это утверждение может показаться парадоксальным: как может наука, составляющая основу философии, оставить в покое всю философию? Но парадокс здесь только кажущийся. Гуссерль хочет сказать, что феноменология не зависит от исторических форм философствования, от унаследованных постановок проблем, от традиционных теорий. Она начинает с самого начала, с непосредственного усмотрения сущностей, и в этом смысле она свободна от философской традиции. Это не означает, что она игнорирует традицию; это означает, что она не связана её предпосылками.

В связи с этим Гуссерль говорит о труднодоступности поля феноменологии: оно лежит в другом измерении по сравнению со всеми полями естественного мышления и исследования. Требуется некое возведение на высоту, некое методическое руководство, чтобы взор, обычно направленный на естественное, привести в новое направление, в установку, которая делает для него зримым феноменологическое. Для этого могут служить примерные анализы; с другой стороны, можно также примкнуть к главным мотивам преданных теорий познания или вообще самым общим образом к загадке познания. Но это примыкание служит лишь указанной цели новой установки взора. Это важное признание: феноменология не может быть передана как готовая доктрина, она может быть только методически достигнута. Введение в феноменологию есть поэтому не изложение результатов, а упражнение в новом способе видения.

Наконец, необходимо сказать о том, как Гуссерль понимает «феномены» феноменологии. Он начинает с констатации: с феноменами, по-видимому, должна иметь дело феноменология. Что это за феномены? Достаточно часто приходится слышать, как естественные науки обозначают как «науки о феноменах»; физические естественные науки суть науки о физических, а психология — наука о психических феноменах. Способ выражения происходит из философии, из некоторых философских рефлексий о сущности естественнонаучного познания и о смысле или бытийной ценности естественнонаучно познанного. Итак, природные объекты, их свойства, отношения, их силы и состояния, включая также психические диспозиции и психические переживания всякого рода, называются «феноменами». Итак, это и суть объекты феноменологии? На это, конечно, следует ответить: речь идёт о природных объектах и как таковых — об объектах естественных наук. Простое переименование, конечно, ничего не может здесь изменить. Но, конечно, могло бы быть, что дело идёт о большем, чем о простом переименовании, а именно что каждый природный объект всюду, где речь о природном объекте, где он познан, например, в рефлексии на естественное познание, делающее его объектом познания, открывает новые позиции, благодаря которым он становится объектом феноменологии.

Этот ход мысли заслуживает внимательного анализа. Гуссерль не утверждает, что феномены феноменологии суть какие-то особые объекты, существующие наряду с природными. Он утверждает, что те же самые объекты, взятые в новой позиции, становятся феноменами феноменологии. Новые позиции! Пока мы стоим в позиции, в способе восприятия и суждения естественного мышления и познания, познанное есть природно сущее. Наивно воспринимая и опытным путём познавая, описывая, классифицируя воспринятое и познанное, прослеживая причинные связи познанных процессов, мы занимаемся естественным способом познания практической жизни и при более высоких теоретических притязаниях — способом познания естественных наук. Остаётся ли теперь ещё место, и всюду место, для иного способа познания, для новых позиций? Гуссерль отвечает утвердительно, но с важной оговоркой: это не означает, что феноменология имеет дело с другим миром. Она имеет дело с тем же миром, но взятым в иной установке, в ином способе данности. Феномен — это не новая вещь, а новый способ рассмотрения вещи.

Лекции 1909 года представляют собой не просто введение в феноменологию, а радикальную постановку вопроса о возможности науки вообще. Гуссерль не удовлетворяется описанием феноменологического метода; он стремится обосновать его необходимость, показав, что без него философия не может быть наукой, а наука не может понять саму себя. Противоположность между естественной и философской установкой мышления — это не противоположность двух точек зрения, между которыми можно выбирать по вкусу. Это противоположность между догматизмом и наукой, между предданностью и обоснованием, между природой и сознанием. И если феноменология есть существенно новая наука, то новизна её состоит не в новых проблемах, а в новом способе их решения — в методическом осуществлении той установки, которая делает возможной строгую науку о разуме. Именно в этом, а не в частных результатах, состоит непреходящее значение лекций 1909 года.

ЧАСТЬ I. ОБЩЕЕ ВВЕДЕНИЕ. ИДЕЯ ФЕНОМЕНОЛОГИИ И ЕЁ МЕТОД.

Противоположность между естественной и философской установкой мышления.

Наука, в которую я хочу вас ввести в этих лекциях, есть существенно новая наука. Феноменология настолько нова, что в наше время лишь немногие имеют представление о существовании, да и о возможности такой науки. Это относится даже к таким исследователям, которые приняли к сведению некоторые из первых действительно феноменологических исследований, использовали их в психологических целях, сами писали под заглавием «феноменология» и всё же не признали своеобразную сущность феноменологии, её метод, её уровень исследования, отличный от всякой психологии и всякой естественной науки, и тем самым de facto вообще не производили феноменологических исследований. Феноменология настолько же мало психология, насколько она не физика, хотя искушение велико и в наших позднейших рассмотрениях нам станет вполне понятным, почему смешивают феноменологию и психологию. Впрочем, ввиду упомянутого смешения не должно возникнуть представление, будто то, что мы теперь хотим отграничить под заглавием «феноменология», есть лишь единство различных исследований, само собой разумеется, взаимосвязанных, которые до сих пор уже трактовались под заглавием «психология» и, возможно, в рамках ещё и других наук. Новизна феноменологии состоит, скорее, также и в том, что научные исследования феноменологического рода, покоящиеся на ясном познании подлежащих решению проблем и проводимые согласно подобающему им методу, были вообще чужды прежним временам; хотя следует признать, что среди исследований, понимаемых психологически, в особенности теоретико-познавательного рода, есть некоторые — я назову в частности «Трактат» Юма, — которые для всякого феноменолога в высшей степени ценны, ибо в них, смешанные с другим и совершенно ложно истолкованные самим автором, пробиваются феноменологические мотивы и обнаруживается необычайно большое феноменологическое содержание, как только познакомишься с сущностью и методом феноменологического исследования. Итак, дело обстоит не так, как с отграничением новых естественнонаучных дисциплин, свидетелями которого мы нередко были, например, как с отграничением экспериментальной психологии. Что ряд значительных экспериментально-психологических проблем был поставлен задолго до отграничения этой дисциплины и в связи с новейшей физиологией со времён Иог. Мюллера и трактовался в научно подобающем методе, — известно. Новое обоснование экспериментальной психологии означает не сущностное изменение проблем и методов, а лишь их обогащение и научное уточнение, как это приносит с собой прогресс во всех науках. Никто не объявил бы исследования И. Мюллера, Пуркине, Э. Г. Вебера, Гельмгольца и Геринга в нашей современной обособившейся психологии ненаучными, сколь бы много прогресса ни было между тем достигнуто в трактуемых ими областях. Итак, здесь действительно имеет место лишь связывание уже наличных исследований и методов исследования, только что с систематическим объединением внутренне взаимопринадлежащих исследований или групп проблем были приобретены все те преимущества, которые влечёт за собой всякое исследование под систематической точкой зрения в естественно расширяющемся круге внутренней взаимопринадлежности, в особенности, когда новая область становится исключительной рабочей сферой специалистов.

С другой стороны, теперь, конечно, можно сказать, что проблемы, для окончательного решения которых призвана особенно феноменология, отнюдь не новы, напротив, напротив, древни, а именно что они в рамках философии с первых начал в греческой древности вновь и вновь продумывались, и исследовались с затратой высшей энергии мышления. Речь идёт о проблемах теории разума, трансцендентальной философии в самом широком смысле. Это проблемы, касающиеся корреляции между бытием и сознанием, причём не только бытием как реальным бытием, но и как идеальным бытием, например, понятийного и числового, также бытием как бытием-ценностью, прекрасного и практически должного. Всюду, так сказать, сущее выдаёт себя за нечто в себе, за сущее в себе по отношению к познанию, поскольку то, что есть, есть, познаётся оно или нет. И всюду, однако, для познающего сознания — эмпирически говоря: для познающего — не может быть указано никакой двойственности: познание и оценивание, т. е. процесс восприятий, воспоминаний, мыслей, суждений, усмотрений, и рядом с этим предмет, — а лишь модусы познания, modi cogitationis. Да и другое, очевидно, вообще не имеет смысла. Сама данность предмета есть сама cogitatio, и если предмет есть нечто в себе, т. е. трансцендентное, согласно всем данным примерам, то он именно не есть сама cogitatio. Эти проблемы, как сказано, древни, но истинное решение этих проблем лежит единственно и только в феноменологии. Но как может феноменология быть новой наукой, если её проблемы стары и, как я также сказал, вновь и вновь обрабатывались?

123...5
bannerbanner