
Полная версия:
Введение в феноменологию познания. Лекции 1909 года
Через всё новое размышление и выяснение нужно полностью удостовериться в том, что к познанию можно направить в корне различные вопросы и привязать в корне различные исследования. С одной стороны, под познанием имеется в виду психологический, биологический, культурно-исторический факт, который находит своё исследование в соответствующих естественных науках или науках о культуре. С другой стороны, познание можно рассматривать так, что вся фактичность исключена в том смысле, что всякое полагание познания как бытия природы отсутствует, точно так, как если бы вся природная действительность была подвергнута сомнению или в смысле античного скептицизма полностью отрицалась, или также лишь полностью оставалась вне рассмотрения. В последнем отношении я напомню, например, о чистой арифметике. Споры о способе бытия чисел с точки зрения чисто арифметической науки, очевидно, частное дело спорящих. Суть ли числа творения человеческого духа или они выражают общие особенности физической и психической природы заодно или они никак не относятся к природе — об этом арифметика сама не требует решения. Полагание природы не есть ни открытая, ни скрытая предпосылка, к ней не приводит никакой, даже самый мелкий анализ математических теорий по содержанию и посылкам. Так же и с теоретико-познавательным рассмотрением познания. Здесь должен иметь место или может иметь место способ исследования, внутри которого всякое полагание природы и тем самым также всякое полагание познания как события в сознании того или иного человека или людей вообще, в природе вообще, в известном смысле есть частное дело соответствующего теоретика познания, которое не касается содержания теоретико-познавательного исследования. Или, что сводится к тому же:
Принципиально всякое подлежащее осуществлению или осуществлённое в этом отношении полагание, так сказать, заключается в скобки, принципиально оно не должно быть использовано. Но не правим ли мы тем самым прямо к чистой логике, мог бы кто-то подумать. Ведь и чистая логика в известном смысле имеет дело с событиями познания, и в установке, которая как раз соответствует нашему требованию. В самом деле, о чистой логике, если действительно чисто выделить хотя бы кусок её, можно было бы сказать подобное тому, что о чистой арифметике: а именно что в ней полагание природы принципиально не играет роли и всякое втягивание такого полагания в известном смысле её загрязняет, поскольку оно, очевидно, примешивает к ней внесущественное и вовсе не принадлежащее к смыслу её способа исследования. Между тем, не входя здесь в спор об отграничении чистой логики и её психологистической интерпретации, не нужно дальнейшего разъяснения, что формальная логика не может быть учением о познании и во всяком случае не могла бы полностью его составлять, которое мы ищем. Чистая логика имеет дело лишь с присущими познанию содержаниями суждения, со смыслами предложений. О модусах познания природы, например, о восприятии, воспоминании и т. д., она не говорит. Далее, чистую логику и чистую математику мы ведь сами включили в теоретико-познавательную постановку вопроса, как они и давно уже были затронуты скептическими теоретико-познавательными сомнениями и заботами. Мы не можем, следовательно, прибегать к логике как к уже проложенному куску теории познания, а должны completely расчистить стол. Единственное, что мы достоверно знаем, это то, что мы должны найти модус исследования познания, который не трактует познание как факт природы; и взгляд на чистую арифметику и чистую логику может служить лишь тому, чтобы дать нам предчувствие возможностей для интендируемого способа исследования.
(Картезианское рассмотрение сомнения)
Рассмотрение, которое мы тут начали, уже давно напомнило вам первое и второе из «Размышлений» Декарта. В самом деле, он был первым, кто поставил требование абсолютного познания во главу философии и попытался его удовлетворить. К сожалению, оно осталось без полного удовлетворения в его modus procedendi. Ибо в то время как он исключал все предданности через поставление под вопрос, он очень скоро сам снова оперировал предданностями и в конце концов упустил правильный смысл своих первоначальных, не ставших ему вполне ясными интенций. Во всей философии после Декарта, однако, значение его начала не было понято, и это начало не было продолжено в подлинном и необходимом смысле. Так у философии действительно отсутствовало правильное начало. Но на это мы, согласно нашему намерению оставить всякую философию на себе, не будем входить. То, что от картезианского медитирования осталось у нас действенным, знатоку через сравнение станет тотчас ясным.
Итак, если мы хотим подвергнуть радикальной критике оперирование предданностями в естественном познании, мы должны попытаться поставить их все под вопрос, и, хотя поставление под вопрос, правильно понятое, отнюдь не означает того же, что сомнение, мы сначала вполне можем следовать методу попытать счастья с универсальным сомнением. Ещё оставаясь в естественной установке мышления, мы ведь сначала знаем, что в действительности в отдельном случае познание очень часто есть мнимое познание, мы знаем, что бывают ошибки. Мы знаем это даже о непосредственном опыте. Мнимо приходят в нём природные объекты к непосредственной данности, и так, что всякое опосредованное полагание природного бытия при последнем естественнонаучном обосновании приводит обратно к непосредственным опытам. И всё же даже непосредственный опыт может обманывать. Я напомню лишь о галлюцинациях, которые в себе ведь, в своём собственном характере и взятые для себя, никоим образом не отличаются от нормальных восприятий. Всякое отдельное восприятие может обманывать, насколько это зависит от него самого. Равным образом всякое отдельное воспоминание и т. д. Откуда мы знаем, что не в каждом данном случае налицо обман? Некоторые отдельные опыты оказываются кажущимися опытами через своё противоречие с другими неоспоренными или, скажем сами, неоспоримыми опытами. Но откуда мы знаем, что именно эти предданные опыты действительно неоспоримы? Дадим ли мы запутать себя этими естественными рассуждениями и хотя бы подтолкнуть к попытке, к началу универсального сомнения! Может ли что-либо ему противостоять и так, что всякое сомнение в этом пункте снимается как бессмысленное? Или даже всё так противостоит? Последнее наверняка нет. Ибо теперь в испытуемом универсальном сомнении и в позиции, которая ставит под вопрос всякое природное бытие, да мы можем расширить дальше: всякое бытие вообще, мы всё же можем гипотетически допустить: положим, был бы физический мир, и он был бы познаваем, и положим, какая-либо физическая вещь была бы воспринята или иначе непосредственно испытана, тогда очевидно, что это восприятие может обманывать, что воспринятая вещь вовсе не должна существовать. А именно бессмысленно сомнение, очевидно, ни в коем случае. Но достаточно, что мы гипотетически и в фантазийном созерцании держим перед глазами отдельные примеры. Впрочем, нам теперь важнее другой тезис: а именно что есть по крайней мере случаи и общие классы случаев, где сомнение бессмысленно. Положим, вещи, процессы и что бы то ни было ещё, что я считаю данным, были бы поставлены под вопрос и подвергнуты универсальному сомнению, тогда при этом одно осмысленно нельзя подвергать сомнению: бытие этого сомнения или допущения сомнения, бытие поставления под вопрос, бытие соответствующих восприятий, воспоминаний, познаний и что бы то ни было ещё, через что объективное приходит к познавательной данности. Воспринимая, я, может быть, могу сомневаться, что воспринятое есть, но не что восприятие есть, а именно воспринимая, например, этот стол тут, я могу сомневаться, действительно ли стол есть, но в отношении, в рефлексии о восприятии я не могу равным образом сомневаться, есть ли оно, это восприятие. И так для всякого рода «сознания»; также воля, я не могу, рефлектируя о волении, сомневаться в бытии этого воления и т. д. Я могу поставить его под вопрос, я могу попытаться в нём сомневаться, но тотчас совершенно ясно: вопрос, есть ли оно, как поставленный, так уже отвечен, и отвечен абсолютно. На бытии созерцаемого рефлексией как абсолютной данности снимается всякое сомнение, всякая попытка полагания, «что его нет», (снимается). Бытие cogitationes абсолютно, и в рефлексии оно есть абсолютная данность.
Чтобы теперь прийти к началу, мы могли бы попытаться извлечь пользу из знаменитого картезианского рассмотрения сомнения, которое инаугурировало новую философию. Но с самого начала ясно, что если оно само есть действительное начало, начало для самой философии, как оно и хочет быть, то оно должно предложить нам то, что мы ищем. Философия для нас есть принципиально направленное на абсолютное познание исследование, и понятие абсолютного познания находит свою опору лишь в том, что естественное, т. е. ещё не затронутое проблемой познания познание несёт с собой подробно обсуждённые трудности; лишь рефлексия о возможности всех естественных наук принуждает ведь к признанию, что они, как они есть, ещё не могут дать последнего знания, также и в своём высшем развитии. И далее: что лишь решение проблемы познания может возвести их в ранг философского, абсолютного, последним образом выясненного, последним образом обоснованного и просвещённого познания. Теория познания есть, следовательно, в подлинном смысле первая философия и содержит все фундаменты и методы, чтобы превратить все другие науки в философии. Что ещё притязает считаться философией — представление идеи единства в противоположность расколотой множественности познания в отдельных науках — то принципиально не есть нечто новое по отношению к этим отдельным естественным наукам. Что нити познания ведут от области к области туда и обратно, это само собой принуждает естественное познание идти по этим нитям. Систематизация всякого естественного познания, не только полигистория, а внутреннее объединение и завершение, — такова высшая цель естественного и нефилософского исследования. Что именно это систематическое объединение становится философски особенно значимым, равно как, с другой стороны, рассмотрение естественных областных разделений и анализ последних фундаментов, принципов, предпосылок отдельных наук, — само собой разумеется, поскольку философия именно представляет идею абсолютного, а затем также единого и совершенного познания под абсолютной точкой зрения. Но философия сама начинается лишь там, где абсолютное познание выделилось, то есть где установилась теория познания. Итак, я повторяю: если начало Декарта есть начало философии, то мы должны уметь его себе присвоить.
Ну, нечто пригодное мы из метода сомнения Декарта всё же сможем извлечь, в то время как, с другой стороны, мы должны констатировать, что он не признал своеобразную функцию теоретико-познавательных замешательств для порождения идеи философии и не поднялся ни к чистой формулировке идеи теории познания, ни к формулировке философии в подлинном смысле и в противоположность идее естественной науки. Две тенденции, которые должны быть тщательно разделены, переплетаются у Декарта: естественная — к точной науке, и философская — к теоретико-познавательно выясненной и последним образом интерпретированной. Здесь налицо двуступенчатость, которая неизбежна: сначала математика, затем философия математики как теория математического познания и через неё философски выясненная математика; сначала естественная наука, затем философия как теория естественнонаучного познания и как метафизика природы. Оба не могут смешиваться. В единой непрерывной линии от аксиом арифметики продолжается многообразие арифметических теорий. И равным образом всюду. Теоретико-познавательное и философское вообще ведёт, как мы образно выразились, в новое измерение. Но Декарт со своей целью универсальной математики стоит ещё под влиянием мотивов, выросших в Ренессансе, — мотивов строгой науки. Он один из отцов современного естествознания, и он это с полным сознанием. Основание естественной науки в строгом и полном смысле — здесь цель. Неясно примешивается к этому, однако, стремление к абсолютной науке в философском смысле, как доказывает его борьба со скептицизмом. Сущность античного скептицизма ведь в оспаривании возможности познания. Борьба со скептицизмом принципиально касается иного, чем борьба точной науки с мистическими (астрологическими, алхимическими) и схоластическими лженауками. Преодоление скептицизма лежит в ином измерении, чем установление строгой естественной науки. Против строжайшей науки направляется уже в древности скептицизм так же, как против нестрогих наук или против способа познания обыденной жизни. Строгость евклидовой геометрии вовсе не предохраняет её от скептических тропов. Секст Эмпирик написал книги «Против математиков».
Во всяком случае, Декарт начинает с борьбы со скептицизмом, и притом с совершенно крайним, который отрицает возможность познания вообще. Он становится на его почву в качестве попытки и обретает начало, излагая: если я во всём сомневаюсь, то я не могу сомневаться, что я сомневаюсь. Он указывает на то, что мы, воспринимая, представляя, судя, чувствуя, воля, равным образом не можем сомневаться, что мы воспринимаем и т. д. Он охватывает все эти переживания, все эти акты, которые Я осуществляет и, осуществляя их simplici mentis intuitu, не может сомневаться, что оно их осуществляет, под титулом cogitationes и присоединяет известное основоположение: cogito, ergo sum. Это должна быть искомая архимедова точка, которая смеётся над всеми атаками скептицизма.
Что мы можем из этого себе присвоить? После нашего установления теоретико-познавательной проблематики и после всех наших последующих рассуждений мы должны были бы сказать: поскольку в мотивирующей теорию познания рефлексии в-себе-бытие объекта познания по отношению к познанию становится загадкой, мы можем, конечно, ассумптивно, как Декарт, стать на почву скептицизма. В-себе-бытие он подвергает сомнению и возможность познания в себе сущего не допускает. Мы со своей стороны этого не делаем, не всерьёз. Что он серьёзно подвергает сомнению, то мы ставим под вопрос, и когда мы вживаемся в ситуацию скепсиса и выделяем то, в чём мы сами как скептики не могли бы сомневаться, мы тем самым собственно выделяем лишь то, что не под вопросом или что не затронуто поставлением под вопрос, потому что разумная возможность спрашивания его уже предполагает.
Итак, вжиться в габитус скептика и посмотреть, что тут остаётся несомненным, — вполне пригодный метод, если только твёрдо держать в глазу его смысл. Поразмыслим, что нам здесь действительно подобает, какое начало, какая несомненная и тем самым также в нашем смысле бесспорная данность. Декарт думает вполне конкретно: когда я воспринимаю, то может быть, что воспринятое не есть; но что восприятие, эта cogitatio, есть — это, несомненно. И так всюду. Мы должны были бы, следовательно, сказать: воспринятое бытие как таковое и возможность того, что восприятие встретит такое в-себе-бытие, под вопросом. Но этим поставлением под вопрос не затронуто само восприятие; а именно восприятие, на которое я просто взираю simplici mentis intuitu, дано мне в нём и так дано, что я здесь не нахожу той неясности и той склонности к сомнению, которую я ощущаю в возможности схватывания «внешнего» предмета. В простом созерцании моего переживания восприятия восприятие дано не так, как при видении дерева дано дерево. Дерево должно быть «в-себе», которое схватывает восприятие. Но принципиально, говорилось, восприятие дерева могло бы быть обманом; оно, следовательно, не есть действительное и подлинное имение и схватывание самого дерева. Иначе созерцание cogitatio, например, созерцание восприятия дерева. Оно действительно схватывается и имеется, оно само и непосредственно. Что созерцание обманывает, это не имеет смысла. Что в нём восприятие лишь является, как в восприятии лишь является дерево, это очевидно исключено.
Что мы смеем присвоить, так это то, что схватывает само чистое созерцание, и ничего более. Существование cogitatio в психологическом смысле — это наверняка не оно. Всякое полагание природы должно оставаться исключённым, следовательно, также существование моего, рефлектирующего Я как психофизической личности, которая тут, здесь и теперь в мировом пространстве и мировом времени есть и которая переживает эту cogitatio, которая так и так сомневаясь, рефлектируя, судя, воспринимая и т. д. действует. Во всём этом сидят сомнительности того сорта, которые именно должны оставаться поставленными под вопрос. Конечно, как тут шла речь, она ведь постоянно была речью о Я, то есть, вероятно, о человеке, о философе, который тут размышлял, который тут воспринимал, судил, сомневался, созерцая взирал на тот или иной осуществлённый акт и т. д. Но это должны были быть косвенные указания на позицию, которая отнюдь не сополагала существование людей, философов и т. д. Каждый из нас может, например воспринимая, сделать своё восприятие целевой точкой созерцания и, схватывая его в этом, сказать: «Это есть; немыслимо, чтобы этого не было», и привести себе к сознанию, что в этом положено не что иное, как несомненная данность, а именно «это тут», это восприятие, и не, например, Я, личность, время, обстоятельства и т. д. Именно то, что действительно схватывает созерцающий взор, и так, как он это тут схватывает, должно быть положено, и не более. Соответственно этому для нас разделяется с полной остротой это созерцание, которое, созерцая, схватывает cogitatio, от того, что в психологии обсуждается под заглавием «внутреннее восприятие» или также «психологическое восприятие». Родство ведь очевидно, и всё же мы говорим о резком разделении. Психолог высказывает: каждый человек имеет о своих собственных психических состояниях внутренние восприятия, поскольку он направляет на них свой рефлектирующий взор. Конечно. Но также, как так называемое внешнее восприятие касается физических вещей, их свойств, отношений, их движений и изменений, так внутреннее восприятие как психологическое восприятие касается Я-переживаний, актов, состояний самой воспринимающей личности. Высказывание восприятия здесь гласит: «Я сужу, я осуществляю сомнение» и т. д. В этом положено Я, положен психический субъект как другая природная вещь, и мы стоим в природе, которую мы хотим исследовать в психологическом отношении и в которую психическое непосредственно встраивается. Но cogitatio в феноменологическом восприятии, если уж мы употребляем это новое выражение, не положена как бытие в природе. Если бы мы даже мыслили всю природу отрицаемой: бытие, которое здесь полагает чисто созерцающий и ни в чём не трансцендирующий созерцание взор, осталось бы незатронутым отрицанием. Отрицание природы как физической природы отнимает у физического естествознания объект, отрицание психической природы равным образом снимает психологию, эта теряет свой объект. Но снятие всей природы вообще не отнимает у феноменологии объект, поскольку она принципиально не полагает никакой природы.
В последней лекции мы признали известную пригодность картезианского рассмотрения сомнения для выделения абсолютного начала теории познания.
Если мы не понимаем, как познание должно схватывать объект, который по отношению к нему есть в себе, иначе говоря, есть то, что он есть, обращается ли к нему познание или нет, то мы, очевидно, не можем обрести это понимание, если в естественной познавательной установке допустим в себе сущие объекты как данности и будем их так, как они даются, описывать и иным образом теоретически познавать. Каждый шаг предполагает здесь ведь полную нерешённую загадку. К пониманию мы можем прийти, только если начнём с познавательного шага и пойдём познавательным путём, который сам не содержит загадки. Если мы, следовательно, должны оставить всякое в-себе-бытие в отношении его значимости нерешённым, то это то же самое, как если бы мы были скептиками. И если мы ищем начало, которое не заражено загадкой в-себе-бытия, то это то же самое, как если бы мы искали архимедову точку, которая могла бы оказать абсолютное сопротивление атакам скептицизма.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

