Читать книгу Анализы, касающиеся пассивного и активного синтеза. Лекции по трансцендентальной логике (Эдмунд Гуссерль) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Анализы, касающиеся пассивного и активного синтеза. Лекции по трансцендентальной логике
Анализы, касающиеся пассивного и активного синтеза. Лекции по трансцендентальной логике
Оценить:

4

Полная версия:

Анализы, касающиеся пассивного и активного синтеза. Лекции по трансцендентальной логике

Первую группу значений «логического» можно свести к трём рубрикам: говорение, мышление, мыслимое. Естественно, можно говорить и о соответствующих способностях: о способности речи, которая мыслится только вместе с говорением, и — посредством мышления — о способности, относящейся к мыслимому. Таким образом, мы рассматриваем высшие психические существа, людей, и не имеем в виду животных. Только человек обладает языком и разумом, только человек может осуществлять психические акты, подчинённые нормативному регулированию разума, — по крайней мере, таково общее убеждение.

Только человек порождает познавательные образования в форме мышления, подобные тем, что существуют в научной культуре, и способен выражать их языком, документируя; только человек имеет нечто подобное литературе.

3. Идеальность языковых явлений.

Однако три указанные выше рубрики остаются весьма неоднозначными; из-за значительной неясности используемых терминов они требуют дальнейшего различения и уточнения. Прежде всего мы осознаём, что не должны упускать из виду определённое различие, когда речь идёт о термине «речь» или «язык». Мы отличаем артикулированное слово — речь, произносимую в настоящий момент как чувственный феномен, особенно как феномен акустический, — от самого слова и предложения или от цепочки предложений, составляющих более обширный дискурс. Неслучайно мы говорим именно о повторении одних и тех же слов, и предложений, если нас не понимают, повторяя сказанное. В трактате, в романе каждое слово, каждое предложение уникально, и оно не может быть воспроизведено путём повторного чтения, будь то вслух или про себя. Действительно, в этом случае неважно, кто его читает: у каждого своего голоса, интонация и т. д. Мы отличаем не только сам трактат (понимаемый здесь в чисто грамматическом смысле как композиция слов и языка) от множества произнесённых воспроизведений, но также и от множества документальных фиксаций, сохраняющихся на бумаге и в печати, на пергаменте и в чернилах, на глиняных табличках клинописью и т. д. Одно и то же языковое произведение воспроизводится тысячекратно, например в виде книги, и мы без колебаний говорим: «та же самая книга», «то же самое название», «тот же самый трактат»; и, конечно, эта тождественность сохраняется уже в чисто языковом отношении, тогда как она сохраняется и иным образом, если полностью отвлечься от содержания значения, о котором мы скоро поговорим.

Язык как система знаков — знаков, которыми выражаются мысли, в отличие от других типов знаков — предоставляет нам в целом и во многих отношениях тонкие и удивительные проблемы. Одна из этих проблем — идеальность языка, с которой мы только что столкнулись и которую обычно полностью упускают из виду. Мы можем охарактеризовать это и следующим образом: язык обладает объективностью предметных образований так называемого духовного, или культурного, мира, а не объективностью чисто физической природы. Как объективное духовное образование язык обладает теми же чертами, что и другие духовные образования: так, мы отличаем от тысячи воспроизведений гравюры саму гравюру, и эта гравюра, то есть само гравированное изображение, интуитивно считывается с каждого воспроизведения и дана в каждом из них как идентично идеальная. Точно так же обстоит дело, когда мы говорим о «Крейцеровой сонате» в отличие от любого из её произвольных воспроизведений. Даже если сама соната состоит из звуков, она представляет собой идеальное единство, и её звуки — не менее идеальное единство; это, например, не физикалистские звуки и даже не звуки внешнего, акустического восприятия, а звуки чувственные, вещеподобные, которые действительно доступны только в актуальном воспроизведении и интуиции их. Подобно тому как соната воспроизводится снова и снова в реальных воспроизведениях, так и её звуки воспроизводятся снова и снова — с каждым отдельным звуком сонаты, в соответствующих звуках воспроизведения. То же самое справедливо и для всех языковых образований; действительно, речь здесь идёт не о том, что они выражают (какую бы большую роль это ни играло). Если рассматривать их как речь, наполненную смыслом, то они, конечно, представляют собой конкретные единства «тела» языка и выраженного смысла, но это касается их уже в отношении их самой «телесности», которая, так сказать, уже является телесностью духовной. Само слово, само грамматическое предложение, как мы видели, есть идеальное единство, которое не дублируется в своих тысячекратных воспроизведениях.

Тот, кто выражает себя, живёт в действенной практической интенции выразить ту или иную точку зрения. Это не следует понимать так, будто он сначала формирует мнение эксплицитно и лишь затем ищет подходящие слова для его выражения. Мы различаем случаи, когда человек говорит другому коммуникативно, и случаи, когда он не обращается ни к кому, мысля в одиночестве и выражая себя монологически. В первом случае пониманию и со-мыслию другого, к которому обращаются, соответствует речь; в другом случае этого нет.

В уединённом мышлении, когда человек выражает себя самому себе, дело, конечно, не обстоит так, что мы сначала формируем мысль, а затем ищем подходящие слова. Мышление с самого начала осуществляется как языковое. То, что в нашем практическом горизонте предстаёт как нечто, что нужно «оформить», — это ещё неопределённая идея образования, которое уже является языковым. Мысль, которую мы имеем в виду и которую внутренне выражаем, уже многозначна, хотя и определена неполным образом.

Всякая осмысленная речь как конкретное единство языкового тела и языкового смысла есть «духовное образование».

Основные обсуждения великих проблем, касающихся прояснения смысла и так называемой трансцендентальной конституции объективностей духовного мира во всех их фундаментальных формах — и среди них языка, — составляют отдельную область. Здесь достаточно отметить, что язык становится темой для логиков в первую очередь только в своей идеальности: как идентичное грамматическое слово, как идентичное грамматическое предложение и связь предложений — поверх актуальных или возможных реализаций; совершенно аналогично тому, как темой эстетика является конкретное произведение искусства, конкретная соната, конкретная картина — сама картина «как таковая» и т. д., а не преходящий физический комплекс тонов или физическая вещеподобная картина.

Если бы было обнаружено абсолютно точное воспроизведение произведений искусства всех видов, которое повторяло бы идеальное содержание произведения с абсолютной несомненностью, то оригиналы потеряли бы всю свою ценность научной привилегии для эстетика; они сохранили бы лишь ценность аффективную — подобно оригинальным литературным текстам после того, как они были точно воспроизведены в отношении их языковой композиции.

Мы не в состоянии обсуждать здесь, в какой степени аналогичное справедливо для всех наук о культурных образованиях, а затем — в какой степени необходимо переходить к изучению реализаций в связи с вопросами исторического генезиса духовных образований культурного мира; так, например, в каком смысле лингвистическая теория должна заниматься вопросами акустики, чтобы прояснить генезис словесного состава языков. Но ясно, что с того момента, как лингвист становится грамматистом, перед ним уже стоит слово в его идеальном единстве.

И то же самое справедливо для логика — для логика в первичном смысле, чьей темой является логос как теория. Действительно, это уже требует сосредоточения на том, что выражено языковым образом.

4. Мышление как смыслообразующее переживание.

Теперь обратимся ко второму термину, который мы обозначили, — «мышление». Его смысл должен быть извлечён из контекста, в котором это слово так часто употребляется: «язык и мышление». В таком случае термин приобретает чрезвычайно широкое значение, почти охватывающее всю психическую жизнь человека: ведь мы привыкли говорить, что «человек выражает свою психическую жизнь в языке».

Однако здесь необходимо быть более внимательными. На самом деле человек не «выражает» всю свою психическую жизнь в языке и не может выразить её через него. Если принято говорить об этом иначе, то это связано с неоднозначностью самого понятия «выражение» и с недостаточной ясностью относительно соответствующих отношений. Мы можем предварительно ограничить употребление слова «выражение», указав, что каждое слово и каждое сочетание слов, образующее единство высказывания, что-то «означает» — по крайней мере тогда, когда речь действительно является выразительной и функционирует нормально. Конечно, попугай или сорока не говорят в подлинном смысле. Мы исключаем также обманчивую речь, или ложь, которая означает нечто иное, чем то, что говорится.

Единству высказывания соответствует «единство значения», а языковым членениям и формам высказывания — членения и образования смысла. Однако это не нечто внешнее или привнесённое в слова; скорее, в процессе говорения мы непрерывно осуществляем внутренний акт «означивания», который как бы сливается со словами, оживляя их. Результатом этого оживления является то, что слова и всё высказывание воплощают в себе значение, несут его в себе как смысл.

Нам пока нет необходимости углубляться дальше, и мы можем предварительно ограничить первое и самое широкое значение мышления, а именно: оно должно охватывать те психические переживания, в которых состоит этот акт означивания — акт, в котором для говорящего субъекта (или, аналогичным образом, для слушающего, понимающего субъекта) конституируется значение, то есть смысл, выраженный в высказывании.

Например, если мы выносим суждение, утверждая, что «Германия вновь восстанет в славе», мы осуществили единство внутренне «осмысленного» утверждения с самими словами высказывания. Какие бы другие психические акты ни были совершены для того, чтобы возникли сами слова, и какую бы роль они ни играли в слиянии, порождающем «выражение», мы обращаем внимание только на то, что слито, — на судящие акты, которые функционируют как смыслополагающие, как несущие в себе смысл и тем самым конституирующие в себе сужденческое значение, находящее своё выражение в утвердительном предложении.

Таким образом, многие виды психических переживаний остаются вне рассмотрения. Не учитываются, например, индикативные тенденции, присущие словам, как и всем знакам, — феномены указания «от себя» и «в значение», феномены направленности на означаемое. Не учитываются также другие сопутствующие психические переживания, например, те, в которых мы обращаемся к собеседнику, которому хотим сообщить наше суждение, и т. д., — но, разумеется, лишь в той мере, в какой характер обращения сам не выражен в высказывании (например, «Я говорю тебе…»).

То, что мы выяснили на примере утвердительного высказывания, имеет всеобщий характер. Если мы выражаем желание, например, «Да будет со мной Бог!», то наряду с артикулированным порождением слов будет присутствовать определённое «желание», которое выражается именно в артикулированной организации слов и которое, в свою очередь, имеет параллельный ему артикулированный содержательный момент. То же самое происходит, когда мы отдаём приказ, задаём вопрос и т. д.

В таком широком понимании «мышление» означает каждое переживание, которое в акте говорения принадлежит к первичной функции выражения, а именно к функции выражения чего-либо; таким образом, это то переживание, в котором конституируется в сознании выражаемый смысл. Это и есть мышление — будь то суждение, желание, волеизъявление, вопрос или предположение.

Сохраним это самое широкое понятие (замечу сразу, что оно не совпадает с традиционно-логическим). Независимо от того, будем ли мы придерживаться этой общности, важно сначала зафиксировать её и подвергнуть научному анализу.

Мы сразу же фиксируем универсальное соответствие языка и мышления. Теперь оно обозначает для нас две параллельные сферы: они соотносятся друг с другом как сфера возможных выражений и как сфера возможных смыслов, возможных означенных значений. В своём переплетённом единстве они образуют двустороннюю сферу актуального и конкретного высказывания — смыслонаполненной речи.

Таким образом, каждое утверждение есть одновременно речь и актуально означенное значение, точнее — сужденчески означенное значение; каждое выраженное желание есть одновременно оптативная речь и само актуальное желание, актуальное желаемое значение и т. д. В дальнейшем станет ясно, что здесь имеет место не просто дуальность, так что мы должны строго различать между актом означивания и означенным значением, между актом суждения и самим суждением — и так во всех случаях, что приводит к трёхчленному отношению.

Мы исследуем, скорее, важный общий характер, присущий всем переживаниям, осуществляющим смыслополагание, — везде, где выражения действительно выполняют свою выразительную функцию, то есть в нормальной речи и понимающем слушании.

5. Смыслообразующие переживания как акты Я.

Все такие переживания суть не только модусы сознания вообще, но «акты Я» — это мы и хотим теперь прояснить.

В ходе нашей психической жизни бодрствование — лишь один из типов; помимо него есть и другой — глубокий сон без сновидений, бессознательность. Мы приходим к обоим этим типам в их противопоставлении, представляя актуальные переживания пробуждения и ретроспективно схватывая предшествующие фазы сознания в сравнении с самим бодрствованием. Даже если мы не можем сказать ничего более детального о содержании прошлого и о том, что переживалось в оцепенении, мы можем с очевидностью описать типическую сущность этого контраста.

При оцепенении тоже происходит некое переживание. Но там нет восприятия в подлинном смысле или переживания иного рода; нет познавательной темы, нет суждения; нет объекта эмоционального интереса; нет, строго говоря, объекта, который сейчас любят или ненавидят; нет желания или воления.

В чём же отличительная черта тех переживаний, которые в самом широком смысле (несомненно, непривычно широком) можно охарактеризовать как переживания интереса и которые сообщают бодрствующей психической жизни характер бодрствования?

Мы можем ответить: психическая жизнь бодрствует, то есть «Я» бодрствует, — и это имеет место постольку, поскольку оно осуществляет в настоящем специфические «Я-функции», то есть выполняет в настоящем «я воспринимаю»; иными словами, обращается к объективному образованию, рассматривает его, видит, погружается в него; точно так же «я вспоминаю», погружаясь в созерцание вспоминаемого объекта; или «я сравниваю и различаю»; в сравнении я узнаю, что два разных воспринимаемых объекта обладают одним типом; или я склоняюсь к тому, чтобы любить, ценить, уважать кого-то, о ком думаю, или же обращаюсь против него с ненавистью и презрением; я осуществляю акт стремления, обдумываю средства, принимаю решение и действую.

Обратите внимание на то, как подчёркивается «я», «эго». В таких бодрствующих переживаниях восприятия, познания, умозаключения, оценки, воления мы находим «Я» как своеобразный центр переживания — как того, кто погружён в него или осознанно страдает от него; это тождественный полюс, центр действий и страстей (последние соответствуют состояниям вроде «мне грустно», «я восхищён», «я счастлив»).

Термин «Я» здесь не пуст, но, с другой стороны, мы не имеем в виду «Я» ни как телесного человека, ни как всю психическую жизнь — собственно, вообще ничего из жизни и живого. Скорее, «эго» выявляется здесь в рефлексии как центр жизни и переживания — центр, к которому относятся восприятие, суждение, чувство, воля. Но мы понимаем это так, что выражения «я воспринимаю», «я сужу», «я чувствую», «я хочу» обозначают одновременно сущностную форму самих этих переживаний, которая дана через их «эго-центрацию».

Здесь «эго» повсюду живёт в этих актах как их осуществляющее, как относящееся через эти акты к воспринимаемому объекту, судимому объекту, волеизъявляемому объекту.

«Эго» — не ящик, содержащий «без-эговые» переживания, не доска сознания, на которой они вспыхивают и исчезают, не пучок переживаний, поток сознания или нечто в нём собранное; скорее, «эго», о котором идёт речь, может проявляться в каждом бодрствующем переживании или акте переживания как полюс, как «эго-центр» и тем самым как включённое в своеобразную структуру этих переживаний. Оно может проявляться в них как их точка, излучающая вовне или вовнутрь, и всё же не как их часть или кусок.

Это видно из того, что для тематического схватывания этой излучающей точки мы должны осуществить своеобразную рефлексию, идущую в противоположном направлении. Мы не находим её как часть, как нечто внутри переживания или буквально на нём; скорее, структура переживания, его направленная структура, идущая к представленному, к желаемому и т. д., указывает назад на излучающую точку и на направленность этого «эго» к его интенциональной теме.

Здесь также очевидно, что все такие переживания, возникающие в этой отличительной форме «ego cogito», в единстве потока переживания проявляют «тождественно то же самое эго»: «Я», которое воспринимает, тождественно тому «Я», которое затем судит, чувствует, желает, хочет, — и только в силу этой тождественности я могу сказать, что всё это «мои» акты.

Любопытная поляризация потока сознания! Все акты переживания центрированы в едином, полностью тождественном полюсе.

Только через рефлексивное схватывание этого центрального «эго» (которое, однако, схватывается лишь как субъект своих актов, как осуществляющий их субъект) всякое другое понятие «эго», даже понятие личного и психофизического человеческого «эго», получает свой смысл — независимо от того, сколько новых определяющих моментов могут включать эти новые понятия «эго».

Сказанное здесь прояснится далее, если мы отметим, что бодрствующая жизнь «эго» содержит не только такие «эготические» переживания, в которых центральное «эго» выступает как актуальный функциональный центр и тем самым придаёт своим переживаниям форму «ego cogito» (говоря словами Декарта).

Бодрствующая жизнь имеет, так сказать, «фон не-бодрствования» — постоянный и с вечной необходимостью. Когда я актуально воспринимаю объект, то есть смотрю на него, замечаю, схватываю, рассматриваю его, это никогда не происходит без незамеченного, несхваченного фона объектов. В этом случае мы отличаем то, что замечено вторично, от того, что действительно остаётся незамеченным.

Вообще, помимо объекта, который первично замечен и которым я занят привилегированным образом при его рассмотрении, есть и другие единичные объекты, «со-замеченные» — будь то данные во втором или третьем порядке со-схватывания. Это происходит так, что при переходе от наблюдения одного объекта к наблюдению другого я, строго говоря, больше не смотрю на первый, не занят им первично, но всё же удерживаю его, не выпускаю из внимательного и понятийного захвата — и вместе с ним всё, что ранее схватил. Он продолжает принадлежать мне изменённым образом, и таким образом я всё ещё удерживаю его.

Я всё ещё присутствую там как центральное, актуальное «эго»; как бодрствующее «эго», я всё ещё отношусь к нему в «ego cogito».

Но в противовес этому у нас есть широкое поле переживания, или, как можно также сказать, поле сознания, которое не вступило в такое отношение с «эго» (или с которым «эго» не вступило в такое отношение): оно может стучаться в дверь «эго», но не «затрагивает» его; «эго», так сказать, глухо к нему.

Таким образом, бодрствующее «эго» со своими переживаниями в специфическом смысле бодрствования — переживаниями «ego cogito» — имеет постоянный, широкий горизонт фоновых переживаний, к которым «эго» не присутствует и «в» которых не пребывает.

Это могут быть ощущения, например звуковые, но «эго» не бодрствует к ним; физические объекты или телесные существа могут появляться в окружающем пространстве как в движении, так и в покое, но «эго» не осуществляет по отношению к ним «я воспринимаю» или «я замечаю»; аффекты могут переплетаться с этими фоновыми переживаниями или их объектами, переливаясь в общую атмосферу благополучия или недовольства; даже тенденции, переживания влечения, могут быть укоренены в них — например, тенденции, уклоняющиеся от недовольства, — но «эго» там не присутствует.

Сюда же относятся вспышки озарения, возникающие фантазии, воспоминания, теоретические инсайты или даже пробуждения воли, решения, которые, однако, не подхватываются «эго».

Только когда «эго» осуществляет их, они обретают форму «ego cogito» — «я занят в фантазии тем, что фантазируется», «я продумываю теоретический инсайт», «я осуществляю пробуждение воли» и т. д.

Таким образом, бодрствующая «эго»-жизнь отличается от не-бодрствующей «эго»-жизни, от «эго», «находящегося в оцепенении» в самом широком смысле; и они различаются тем, что в последнем случае вообще нет переживания в специфическом смысле бодрствования и нет актуального «эго» как его субъекта, тогда как в другом случае именно такое бодрствующее «эго» присутствует как субъект специфических актов.

6. Фоновые и актуальные переживания.

Каждый акт в узком смысле обладает фундаментальной характеристикой быть сознанием чего-то — «интенциональным переживанием». Перцептивное переживание само по себе есть восприятие чего-то, например, дома; когнитивное переживание — это переживание чего-то познанного, как когда дом узнаётся как жилище; в каждом суждении есть нечто — суждённое положение дел; в каждом желании — нечто желаемое, в каждом волевом акте — нечто волеизъявляемое. Это широкое понятие интенционального переживания. Даже фоновые переживания интенциональны. Универсальная жизнь, которая целиком является жизнью сознания, охватывает как специфические акты (те, что относятся к собственно эго-сознанию), так и фоновое сознание.

Так, например, в состоянии бодрствования у нас постоянно есть визуальное пространство, наполненное и присутствующее в сознании. Если мы обращаем внимание на отдельное дерево в открывающемся перед нами ландшафте, то этот ландшафт как пространственное поле с множеством объектов дан сознанию и существует для нас. Иными словами, в целом и во всех отдельных чертах фоновые объекты являются для нас объектами благодаря тому, что они являются, — благодаря тому, что в соответствующих переживаниях они обладают характером интенциональных переживаний. Каждое явление есть явление того, что в нём является: переживание явления дома в ландшафте — это именно явление этого дома, независимо от того, обращаем мы на него особое внимание или нет.

Таким образом, эгоический акт в узком смысле — это особая форма осуществления интенциональных переживаний. Отмечу, что изначально я ввёл термин «акт» в «Логических исследованиях» именно для этого самого широкого понятия интенционального переживания; в таком значении он теперь обычно употребляется в литературе. Поэтому теперь я подчёркиваю: «эгоический акт», или «акт в ограничительном смысле», — когда речь идёт об актах, обладающих особой формой осуществления.

В жизни сознания происходит постоянное преобразование модусов осуществления: актуальные переживания, эгоические акты, теряют эту форму осуществления и принимают изменённую форму, и наоборот. Это справедливо для всех типов переживаний сознания. Познавательные акты, акты удовольствия, волевые акты не просто исчезают, когда мы перестаём осуществлять их с позиции эго, — они становятся фоновыми переживаниями.

Здесь очевидно, что фоновые переживания, в отличие от соответствующих им актов, претерпевают сквозную модификацию, хотя и сохраняют нечто существенно общее, так что мы вынуждены продолжать говорить о тех же суждениях, желаниях и т. д. Конечно, они не тождественны. Это не так, как если бы вещи в комнате просто переместили от окна в тёмный угол, где они остались бы неизменными. В момент, когда фоновое переживание становится актуальным, то есть когда эго начинает осуществлять через него акты, оно как переживание претерпевает полную и сущностную трансформацию. И наоборот. И всё же даже суждение, отодвинутое на задний план, остаётся суждением об этом и том; фоновое восприятие — восприятием того же самого.

Сущностной чертой переживания является то, что оно остаётся сознанием того же самого при переходе от одного модуса осуществления к другому. Чисто через свою собственную сущность и при смене модусов они обосновывают сознание единства и тождества того, что дано в них сознанию; возникает своего рода совпадение — совпадение именно по их интенциональному содержанию как содержанию, данному в них. Эта ситуация делает понятным наш способ говорить об актах, которые становятся латентными, а затем вновь актуальными.

Контраргумент, возникающий в фоне сознания во время конфликта, изначально является латентным актом; его интенциональность (которая приводит к идее такого-то аргумента) — это скрытая интенциональность, пока мы, так сказать, не «вмешиваемся» и не актуализируем её, то есть не осуществляем явную аргументацию — аргументацию соответствующего содержания, исходящую из центра эго.

bannerbanner