Герои Тьмы

Фила уже не заботил дальнейший исход стычки между воинами Гронгана и бандой головорезов. За дверью оказалось не помещение, как можно было ожидать, а сеть связанных между собой проулков. Пробираясь по узким улочкам, он прикидывал возможные пути отхода. Он не привык засорять голову подобными мыслями – великая сила пылающего огня обычно заставляла искать путь отхода его бесчисленных жертв.

Многослойные укрепления возводили с одной целью: не дать никому пройти внутрь или выбраться наружу. Одни окна наглухо заколотили досками, другие проёмы закрыли решётками, а возле едва заметных лазеек, в которые и собака с трудом протиснулась бы, стояли старожилы банды Хэрста. Многие продолжали заниматься своими делами – точили ножи, мечи, топоры и всякое колющее и режущее железо, – но каждый хотя бы раз косился на незваных гостей, пришедших на их территорию.

Грэг, как всегда, не выдал ни малейшего напряжения. Он уже не раз бывал здесь прежде и успел запомнить кое-какие лица. Цепная гиена вырвалась из рук хозяина – здоровяка из расы грисманов, похожего лицом и телом на злобного вепря. Внезапный хриплый лай заставил Грэга положить ладонь на правый меч, но он не повернул ни головы, ни взгляда в сторону зверя.

– Перестал доверять нам, Грэгори, или твои нервы уже не те, что раньше? – Гисто смотрел на горгулью с довольной ухмылкой.

– Не говори чепухи. – Грэг убрал руку с рукояти и с улыбкой взглянул на гиену. – В пустынях Забытия без этого не выжить. Пока я там странствовал, наработал рефлекс на всякую скотину.

Продолжая делать вид, что гиена ничуть его не смущает, он перевёл взгляд на её хозяина.

Раса грисманов – одна из многих, почти вымерших из-за своей малочисленности и неумения уживаться в парах. Грисман надменно повёл вздёрнутым пятачком носом, обнажив торчащие из пасти закрученные клыки, словно провоцируя горгулью на выпад.

– Вот, значит-с, где пропадал. Далеко же тебя закинули крылья. – Гисто посмотрел на грисмана. – Лёлок, успокойся. Грэгори свой для Хэрста.

После короткой заминки они пошли дальше, и, пока голоса ещё отчётливо разносились между стенами, Грэг нарочно громко провопил:

– Вот идиотское имя, Лёлок, ха-ха.

Грисман взревел от злости и уже готов был прорваться сквозь толпу, но его обидчик пересёк черту, за которой драки лучше было не затевать.

Хэрст свято оберегал покой в своём доме и не допускал там стычек – даже в безымянной таверне, скрытой в стенах огромного двухэтажного особняка. Такие дома обычно строят на открытой земле, оставляя вокруг место для сада и широкого двора, но этот словно нарочно втиснули между высокими громадами. Зажатый камнем со всех сторон, он выглядел несуразно и чужеродно.

Первый этаж был отдан шумной жизни: здесь находились таверна с камином и просторный кабак со сценой для выступлений, а также кладовые, полные выпивки, еды и всяких дурманов. По обеим сторонам вились резные лестницы, ведущие наверх, в личные покои Хэрста, занимавшие весь верхний этаж.

Конечно, случались и исключения из запрета на стычки – показательные порки, призванные вышибить из подчинённых даже мысль о том, что можно высказать непрошеное мнение. Хэрст выстроил почти беспроигрышную систему власти, при которой редко требовалось открыто подчёркивать своё превосходство. Он держал связь с командирами, некоторыми членами городского совета и многими влиятельными кланами за пределами Холмграда. Много сил и времени ушло у него на собственное возвышение по шаткой тропе криминала.

Неустойчивость положения любого, кто называл себя главой очередного клана, объяснялась просто: наёмные убийцы из расы вастахов не упускали случая напомнить, что ничья власть не вечна. Но угрозу представляли не только они. Величественные воины Доэдраса или теневое братство из Курналана были готовы во что бы то ни стало избавить Холмград от тех, кто множил в нём мрак и разбой, – они считали это делом чести.

Хэрсту удалось выстроить шаткую, но многоступенчатую платформу власти из сотен обязательств, завязанных на нём, а за последние двадцать лет – вписать преступность в удобные для королей рамки. Однако осторожным и сговорчивым он стал не сразу. Раньше Хэрст любил рисковать и лично участвовал в разбоях во всех королевствах. Завязал он только после того, как чудом остался в живых.

Теперь у него оставалась лишь одна причина покидать свой укромный уголок: выходы в свет ради состязаний на Арене Нагорды. Состязания оставались его единственной отдушиной на фоне всё более запутанной паутины отношений между белой, серой и тёмной сторонами города.

Гисто ворвался в общий зал таверны с приподнятыми руками.

– Смотри, смотри, кто здесь! Хэрст, благородный наш. Тебя точно впечатлит, кого занесло в наши края.

Правая щека Хэрста мерцала в отблесках камина: языки пламени то и дело пробегали по ней, ярко оттеняя серо-пепельную кожу. Чёрное одеяние свободного покроя с развевающимися рукавами и мешковатыми штанинами придавало его фигуре зловещую неуловимость. Широкополая шляпа низко нависала над лбом, а вторая половина лица утопала в густой тени.

– Приветствую, Хэрст! Давно не виделись. – Грэг вскинул ладонь в нарочито дружеском жесте.

– И вновь этот голос, – продолжая смотреть в пустоту, отозвался мужчина в шляпе. – И зачем ты привёл гронганцев? С какими такими делами просишь помощи?

– Хе-хе, это вообще случайно вышло. Мы…

– Кто второй с тобой? – перебил его Хэрст.

– Как раз об этом. – Грэг обернулся к Филу. – Мы с моим новым товарищем изначально хотели прийти к тебе. Просто по пути нас попросили передать послание, и как-то неловко вышло с охраной – они посчитали нас угрозой на ровном месте.

– А твой друг представляет угрозу? – всё с той же нахальной интонацией продолжил Хэрст.

– Меня зовут… – Фил впервые задумался о том, что произнесёт новое имя вслух, и на мгновение замялся. – Зовут Фил. Мы с Грэгом знакомы недавно. Я бы не хотел подвести его и хочу отвечать за себя сам.

– На вопрос ты не ответил. – Мужчина отодвинул табурет, на котором держал ногу, и выпрямился во весь рост.

Он обернулся, и вторая половина лица наконец вышла из мрака. Левая щека, висок и часть челюсти были выжжены до костей – ожог в виде огненной руки оставил на нём клеймо в память о самых отчаянных днях.

Фил без промедления узнал свою работу. До недавних пор его судьба сводилась к одному: мстить дурным людям за их злодеяния. Поначалу расплата ограничивалась смертью, но этот путь далеко не всегда приносил плоды. Тогда он изменил подход: порой оставлял главарей в живых, метил их выжженным знаком Дэтфлейма – огненной дланью – и приказывал: «Наведите порядок в своём воровском мире».

– Забавный шрам. – Фил кивнул на ожог.

Движение в зале оборвалось так внезапно, что тишина отозвалась единым хрустом, скрипом и тяжёлым вздохом. Даже Грэг, казавшийся равнодушным к любым бурям, на миг задержал дыхание и слегка наморщил лоб.

Хэрст застыл в глубоком удивлении, а затем взорвался громким хохотом. Он смеялся так безудержно, что по острым скулам покатились слёзы. Многие из тех, кто видел эту сцену, позже считали, что умерли в тот день, а всё случившееся после им попросту приснилось – ведь такой реакции не ожидал никто.

Когда долгий хохот наконец оборвался, Хэрст помотал головой и заговорил:

– Вот это да, вот это да. Вот умора. Я столько раз представлял, что сделаю с таким, как ты. Захочу ли сжечь его? Выплеснуть на него всю злость, которую держал из-за этой раны? Ты действительно ввёл меня в полный ступор. – Хэрст говорил так громко, что охрана с улицы зашла его послушать. – Удивительно: по сути, моя реакция сделала меня Грэгом. Я про твой язык, – он махнул рукой горгулье, – так что не удивлюсь, если не замолкну, пока меня не перебьют.

«Да кем возомнил себя этот смрад?» – подумал Фил, не тратя времени на воспоминания о том, когда и за что оставил ему тот отпечаток. Бесчисленные лица обожжённых жертв давно слились в единую мрачную тень, и потому он действовал по привычке: намеренно провоцировал противника, вынуждая его первым проявить насилие. Стоило руке соперника дрогнуть – и у Дэтфлейма уже не оставалось сомнений.

В тот миг, когда губы Фила шевельнулись, Грэг настойчиво перебил его:

– Он не из наших краёв, Хэрст. Ему чужды манеры нашего общества. По правде говоря, я нашёл его голым в лесу. Даже представить не могу, какая жизнь была у него до встречи со мной. Ты меня знаешь, я своё слово держу – и так будет всегда. Дай нам любую работу, достойную моих навыков, а первую плату засчитай в счёт долга дружбы между нами – дабы освежить наши деловые отношения.

– Ты чувствуешь это, Грэг, не так ли? – Хэрст сделал два шага к стойке, сорвал с полки бутылку чёрного рома и с бульканьем плеснул его в резной кубок. – Можешь сколько угодно строить из себя невозмутимого и безразличного. Но ты, как зверь, включаешь голову, только когда угроза нависает прямо перед носом. Уверен, твои крылья внушают тебе иллюзию свободы. Здесь же…

Он запрокинул голову и осушил кубок одним глотком; капли рома стекли по его лицу.

– Здесь они тебя не спасут.

Интонация хозяина стала для головорезов безмолвной командой: Фил и Грэг оказались стиснуты в кругу тех, кому не терпелось порвать кого-нибудь на части.

В отличие от своих подопечных, Хэрст оставался на месте.

– За время твоего отсутствия я успел узнать много нового о твоей расе и, в частности, кое-что любопытное о тебе самом. Ты ведь не только искусный вор… не так ли?

– И что же ты узнал? – спросил Грэг, бегая глазами по толпе.

– До недавних пор я не задумывался, насколько горгульи скрытный народ. В чём же причина, подумал я? Ты был единственным, с кем я вёл хоть какие-то дела, и, будем честны, никогда не подводил. Преданность и верность слову – этого у тебя не отнять. Ты из тех, кто доводит порученное до конца. И сам собой поднимается вопрос: зачем же ты ушёл? Ты предатель среди своих или я ошибаюсь?

Грэг сглотнул, опустил глаза и, помотав головой, вымолвил:

– Не понимаю, о чём ты.

– Что ж, у тебя был шанс пообщаться. Если ты не желаешь отвечать на мои вопросы… – Хэрст повёл плечами. – Я не хочу твоей смерти. По крайней мере, не здесь. Хочу воочию увидеть тебя в деле. И скажи спасибо своему новому другу.

Выбирать было не из чего – Грэг с улыбкой поднял руки. Фил напрягся и злобно скривился.

– Только мечи не трогайте, – напоследок успел бросить Грэг.

Хэрст лениво взмахнул двумя пальцами, и в тот же миг воздух рассекла серия глухих свистов. Дротики вонзились почти одновременно. Одного хватило бы, чтобы уложить горного медведя: яд ритхи – крошечной лягушки – славился своей неумолимой силой. Но их было по два на каждого. Тела обмякли и рухнули на пол с тяжёлым грохотом, а из рассечённых губ и носов тонкими струйками закапала кровь.

Пятнадцать лет назад

Пылающие недра в его груди даровали величайшую силу, которую он сам называл проклятием. Вечный поток, не знающий усталости и не требующий сна. Дэтфлейм не испытывал искреннего желания отдыха – он в нём попросту не нуждался. Отголоски детских воспоминаний ещё хранили смутное понимание: сон – естественный этап каждого дня; сам же он заменил его собственным ритуалом – возведением трона. Где бы ни оказался, он создавал себе удобное сиденье из магмы: величественное, достойное правителя тех земель, по которым странствовал.

Когда он покидал своё королевское кресло, его сила пропитывала землю, и та откликалась буйным цветением: из неё поднималась сочная зелень, а следом раскрывались россыпи дивных цветов. Однажды он узнает: найденные людьми тронные места станут святынями. Селяне будут украшать их подношениями и трогательными стихами, приносить самые сокровенные дары. Но это случится в иную пору – в грядущем, когда вслед за миром изменятся и знания о нём.

Из всех забот о себе только это он считал необходимым – возведение почётного места. К нему непременно вели две-три ступени, высокую спинку венчало боевое оружие, а в раскалённые узоры он порой замуровывал трофеи убитых главарей. Широкие подлокотники идеально принимали тяжесть его рук; там, где он любил упираться локтем и поддерживать голову ладонью, оставались вмятины.

В этот день он вновь выполнил свою норму праведных дел, как сам их называл. Со спокойным жаром в жилах он мог позволить себе заняться чем-то иным, кроме сожжения злых неприятелей.

Будучи ещё юным, он облачал себя в самые тяжёлые слои затвердевшей брони, стараясь казаться старше и могущественнее. Даже тогда, оставаясь худощавым огненным подростком, он внушал страх: немногие осмеливались бросить ему вызов, а тех, кто был способен выдержать с ним настоящий поединок, находилось ещё меньше.

Дэтфлейм закончил любоваться своим пьедесталом, и на миг его тело вспыхнуло, точно в пламя плеснули чистого спирта. Он повернулся к закатному солнцу – и его свет вызвал раздражение. Угол обзора оказался совершенно неудачным. Подсознательно он воспринимал светило как старшего брата, виновного в его тяжкой судьбе, и потому по вечерам избегал встречаться с ним взглядом.

Рассевшись, он сорвал с лица застывший слой магмы. Под огненной маской проявились молодые черты, выточенные из пламени. Его взгляд устремился в небо; мысли стихли, жизнь замедлилась, эмоции стянулись в сияющий поток энергии у него в груди – тот, что мог ощущать только он.

Произошло то, чего Дэтфлейм ожидал меньше всего. Сначала он и вовсе не воспринял происходящее всерьёз. Высокий девчачий голос прозвучал у него в голове. Он провёл ладонями по ушам – нет, звук доносился из-за высокой спинки трона.

Громоздкая броня стесняла движения и не давала развернуться полностью. Когда голос внезапно стих, желание выяснить его источник только усилилось. Такого с ним ещё не случалось. Кто же это мог быть?

Он расплавил застывшую магму на руке, и из-под неё вырвался чистый огонь. Той же рукой сорвал броню с плеч, привстал и отодрал раскалённые пласты с ног, пока его не прикрывал лишь тонкий слой густой полужидкой субстанции. Затем, как мальчишка, крадущийся к соседскому забору, встал на колени, ухватился ладонями за спинку трона и выглянул из-за неё на небольшой пригорок, заросший кустарником.

Три цикла он не произносил ни слова, если не считать яростных выкриков в последнем сражении. При всём его бескорыстном стремлении помогать людям и иным народам ему было непросто понять, кому именно нужна защита: все старались держаться от него подальше. Чаще всего Дэтфлейм полагался на «Доску Угрозы», где сообщали о налётах бандитов, чудовищах Хаоса или нашествиях горных троллей. Личные просьбы тоже случались, но обычно исходили от тех, кого жизнь довела до полного отчаяния.

Такой и была девочка, глядевшая на него из кустов. Измазанное пеплом и грязью лицо терялось в надвигающихся сумерках, и Дэтфлейм уже начал убеждать себя, что голос ему померещился. Его глаза ярко сияли, как два пляшущих факела, завораживая её и окончательно поглощая рассудок, и без того помрачённый горем.

– Кто… Кто есть? Тут. – В его голове мысли выстраивались правильно, но говорить вслух оказалось совсем другим делом – непривычным и неудобным.

– Скажи! – Его голос походил на гул раскалённой печи, обретшей речь.

– Ты помог мне, – полушёпотом ответила девочка.

– И что? Не вижу тебя. Выйди сюда. Зачем там стоять? – Дэтфлейм поднялся с колен, вновь пряча остатки юношеских манер за суровым обликом воина.

– Ты зачем там прячешься, глупая… Меня не беспокоить, когда я… – он запнулся, – когда я отдыхаю.

Листва зашуршала. Послышался треск сухих ветвей. Из-за склона показалось худенькое тельце в синем комбинезоне, перепачканном чёрными пятнами золы. На вид ей было около десяти лет – возраст игр, смеха и беззаботных вопросов. Всё это исчезло: пережитый ужас смёл с её лица детскую наивность и оставил выражение, которое редко встретишь даже у взрослых. Девочка делала несколько шагов вперёд, замирала, чуть покачивалась – и снова продолжала путь.

При виде неё Дэтфлейм невольно размяк, но вскоре вновь напустил на себя суровый вид:

– Я понимаю, ты из той деревни. Я убил злодеев, можешь идти домой.

– Там больше никого нет, – сказала девочка, продолжая покачиваться.

– И что? Иди в другую деревню.

– Зачем? Их тоже убьют.

– Кто? Я их всех убил, – обиженно возразил Дэтфлейм.

– Кто-нибудь да убьёт.

Девочка вцепилась в пряди своих волос, сжимая их перепачканными ладонями. Грязь тут же въелась в тонкие нити, и жёлтые локоны потемнели, потеряв своё сияние.

Дэтфлейм неловко пошевелил пальцами, не понимая, должен ли сказать что-то ещё. В итоге слова сами полезли наружу:

– А мне делать что? Я убивать, сколько могу. Знать ты, как трудно найти… Потом понять… Ещё и убить кого надо, не убить кого не надо. Хотя просто это – убить. Но вот то, в начале и середине, – это трудно. И кого не надо тоже трудно.

Чем больше слов вылетало из его рта, тем сильнее это походило на речь потерянного ребёнка.

Дэтфлейм и сам был ещё подростком, ненамного старше неё, но в этом возрасте разница даже в несколько лет кажется огромной. К тому же грозный облик скрывал юношеские черты, из-за чего рядом с десятилетней девочкой он казался заметно взрослее своих лет.

Девочка уставилась в его глаза и замерла, слегка покачиваясь.

– Что молчишь? – воскликнул Дэтфлейм.

– Ты говоришь, как маленький.

– Да ты… огонь гори. Я тебя… Ничего, отстань! Поэтому и не хочу. Уйди куда. Иди куда хочешь.

Наплевав на трон, Дэтфлейм быстрым, раздражённым шагом направился прочь от маленькой девочки. В груди бушевал огонь, но теперь уже не от очередной битвы, а от обиды. Лишиться трона – единственного во всём мире, что он называл своим, – да ещё услышать такое от этой чумазой малявки было слишком. Обидно вдвойне.

Он ворчал себе под нос, не разбирая слов, и с каждым тяжёлым шагом старался заглушить шум собственных мыслей. Дорога вытянулась длинной серой лентой среди степей и глухих холмов. Дэтфлейм шёл не меньше полутора свечей, пока вечернее небо не окрасилось красноватыми тонами. Наконец путь остудил его горячий пыл. Мысли улеглись, и он позволил себе остановиться, присев на громоздкий валун у опушки леса.

Дэтфлейм всмотрелся в пустоту, пытаясь выудить из неё собственные чувства, но в тот же миг услышал тонкий, дрожащий голос за спиной:

– Есть хочу. Ноги болят.

Слова девочки прозвучали неожиданно близко. Всё это время она неотрывно следовала за ним, терпеливо вынося его ворчание и упрямо не отставая.

– Да что ты… Проклятье! – Дэтфлейм раздражённо мотнул головой. – Разве так можно? Иди домой.

– Нет дома. Там все мертвы, – незамедлительно ответила девочка.

Она прижалась спиной к громоздкому валуну, казавшемуся ещё массивнее рядом с её худенькой фигуркой, медленно закрыла глаза и больше не пошевелилась.

Дэтфлейм стоял в растерянности. Его тяжёлая фигура застыла, точно расплавленный камень, не знающий, в какую сторону потечь. Бросить её здесь значило обречь на быструю и неизбежную гибель, а о том, что будет, если взять её с собой, он даже не смел думать.

Через узкую щёлочку прищуренных глаз девочка, борясь с сонной тяжестью, ещё какое-то время наблюдала за пламенным воином. Последнее, что она успела разглядеть, – как он неловко опустился рядом и развёл маленький костёр. Тёплые волны огня мягко коснулись её босых ног, и это тепло окончательно увлекло её в глубокий, безмятежный сон.

Под покровом ночи ей явились грёзы – те, о которых она мечтала сильнее всего. Во сне девочка увидела семью: двоих братьев, со смехом бегавших вокруг стола; мать, строго указывавшую им на проступки за день; и розовощёкого отца, которому во время обеда доставалось всего несколько страниц любимой книги, прежде чем невспаханные поля снова прерывали его дневное чтение. Он окликнул мать, и та, улыбнувшись, вынесла из печи румяный пирог. Тёплый аромат мгновенно наполнил комнату, поднял всех с мест и собрал за столом, подарив им радость простого момента.

Ноздри девочки дрогнули, и она медленно открыла глаза. Костёр разросся, пламя жадно тянулось вверх, отбрасывая рыжие отблески в ночную темноту. Дэтфлейм сидел рядом и держал на затвердевшей палке из магмы крупного, уже освежёванного хорька. Его горящие глаза, полные немого напряжения, следили за мясом: он пытался угадать, сколько ещё держать добычу над огнём, прежде чем она станет пригодной для еды.

– Уже готово, – подсказала девочка.

– Правда? Как понять? – Дэтфлейм посмотрел на неё.

– По цвету, но больше по запаху. Вкусно пахнет. Ты чувствуешь?

– Чувствую… Боль чувствую. Всегда, – ответил он.

– Я про запахи. Ты их не чувствуешь?

– Нет.

– Некоторые ещё говорят: «слышать запахи». Такая безвкусица – слышат-то ушами. – Девочка скривилась, потянулась к горячему хорьку и поманила пальцами, чтобы он опустил мясо на плоский камень.

– Горячий, не могу ждать! – Она оторвала маленький кусочек и с наслаждением положила его в рот. – Ура… Я думала, умру, честное слово.

Не дожидаясь, пока мясо окончательно остынет, она с явным наслаждением съела добрую треть хорька.

– Я постоянно чувствую боль. Или: я всегда чувствую боль. Так надо говорить. Не «чувствую боль всегда». Учись говорить правильно, – с умным видом произнесла девочка. – Хочешь, я научу тебя?

– Я могу говорить, – огрызнулся Дэтфлейм.

– Говорить – можешь, а разговаривать – это другое. Мой папа всегда меня поправлял. Раньше это бесило, а теперь я отдала бы всё, чтобы снова услышать его замечания.

Девочка попыталась выковырять мясо между зубов, но, заметив грязные руки, недовольно сплюнула в сторону костра.

– Как он умер? – спросил Дэтфлейм.

Девочка промолчала. Слёзы могли бы подступить, если бы в ней ещё что-то оставалось, кроме безразличной пустоты. Наконец она тихо заговорила:

– Те плохие люди напали на нашу деревню внезапно. Налетели ночью, и мама спрятала меня в погребе. Я просидела там несколько дней и слушала болтовню этих монстров.

На большие подробности её не хватило. Девочка замолчала, но спустя короткую паузу продолжила:

– Однажды я проснулась и услышала, как ты их сжигаешь. С трудом распахнула дверь погреба. Мама завалила её вещами, чтобы спрятать меня. Выбравшись наружу, я поползла и испачкала руки в застывшей крови. Было страшно и больно. Потом я услышала жалобный крик и, выглянув в окно, увидела тебя. Ты поступил правильно. Они заслужили смерть.

– Мне неприятно слышать твою историю, – сухо промолвил Дэтфлейм.

– Наверное, ты хотел сказать, что тебе жаль.

– Жаль… – задумался Дэтфлейм. – Возможно.

– Жалость приходит, когда переживаешь за других. – Её лицо почти не изменилось, но уголки губ дрогнули, складываясь в нечто похожее на улыбку. – Тебе надо читать книжки. Хотя, мне кажется, ты их скорее сожжёшь – всё равно что дров в костёр подкинуть.

В народе жила древняя поговорка, идущая ещё от первых поселенцев континента: «Нечто произойдёт только после того, как змея обретёт крылья». И, видимо, где-то сегодня нашлась счастливая рептилия, наконец познавшая язык птиц и вкус полёта, – ведь Дэтфлейм позволил себе искреннюю улыбку. Случалось это так редко, что подобные моменты он мог пересчитать по пальцам одной руки.

– Меня зовут Дэтфлейм.

– Я Арна. Спасибо, Дэтфлейм, что спас меня.

В последующие циклы девочка продолжала идти за Дэтфлеймом. Его путь не имел ни чёткого направления, ни явной цели. Такой хаотичный и непредсказуемый маршрут не одобрил бы ни один смертный воин – даже самый безрассудный исследователь, жаждущий познать каждый уголок материка. Сам Дэтфлейм утверждал, что подобное странствие позволяет изучить всё вдоль и поперёк и не упустить ни одного места, где может понадобиться его сила.

Но в глубинах памяти скрывалась иная причина – поиск собственного начала. Не признавая этого, он продолжал тешить себя надеждой однажды найти ответы на вопросы о своей судьбе. Арна старалась не отставать, а Дэтфлейм держался на расстоянии: от холодного «Отвяжись от меня» до молчаливого «Я всё ещё вижу тебя, и тебе ничего не угрожает».

Земли, по которым они странствовали, именовались Калимансий Жар и принадлежали королевству Халшан, лежавшему на юге материка. Здешний климат не прощал слабости. Между редкими очагами плодородных земель, питаемых ключами пресной воды из недр, тянулись бесплодные каньоны и скалистые пустоши.