Герои Тьмы

Грэг выставил ногу в проход между столиками и замер.

– О-оу, кажется, я теперь состою из одних пирогов. Проклятье, я не могу встать.

– Ха-ха. В этом я тебя точно понимаю. Да уж, спасибо за ужин, Грэг. Нет, правда, просто спасибо тебе.

Горгулья кивнул в ответ и, собрав остатки сил, поднялся, опираясь на стол и спинку стула. Объевшиеся до отвала и в приподнятом настроении, они неторопливо тащили свои отяжелевшие тела, держась за резные перила лоджии. У двери они ещё немного постояли, любуясь сквером, открывшимся с другой стороны. Там, среди тёмной зелени, отдыхали горожане, а рядом мерцала манящая витрина: за тонким стеклом лениво кружили светляки, которых хозяин посадил туда, чтобы по ночам привлекать взгляды прохожих.

Когда еда немного улеглась и последние посетители спустились вниз, Грэг и Фил нехотя покинули лоджию.

После закрытия оставаться в заведении можно было только в общем зале и только тем, кто снимал комнаты. Четыре небольшие, но уютные и чистые спальни сдавались исключительно на долгий срок и лишь проверенным постояльцам, которых сёстры знали уже не первый год.

Завести с ними дружбу было непросто: своевольный и дерзкий нрав Луллы и Ханны притягивал бывалых воинов и странников. Но при всём своём задоре сёстры тщательно выбирали жильцов. Важно было не только вовремя вносить плату за постой, но и уметь держаться прилично в любом состоянии.

Кроме того, через доверенных лиц они узнавали историю будущих соседей. Для сестёр важна была не безупречная репутация, а верность слову, долгу и чести. Драки, грубость или, тем более, ссоры с Ханной – а уж с Луллой и подавно – были недопустимы.

Зато своим любимцам сёстры щедро дарили заботу: сухие комнаты с узорчатыми наволочками, самые вкусные сладости из южного удела и лучший эль во всём Древесном квартале. За долгие годы такого гостеприимства постояльцы стали негласной охраной заведения: защищали его и от буйных посетителей, и от городских банд, мечтавших урвать себе долю прибыли.

Ханна обернулась к лестнице, когда на ней показались Грэг с Филом.

– Животы повисли, ха-ха. Филли, поди, никогда не пробовал таких пирогов. Присаживайтесь, к вам разговор есть. Сейчас только Лулла закончит на кухне.

– Не стоит, мы, пожалуй, постоим. На заднице уже вмятины остались, – ответил Грэг.

Помимо них, в зале оставалось ещё четыре человека. Фил оглядывал опустевшее помещение, которое после ухода толпы казалось куда просторнее.

– Кто эти люди? Они тоже в деле? – спросил он, задержав взгляд на одном из них.

– Они всегда при делах, но это дело их не касается, – отозвалась Ханна.

Её ладонь скользила по деревянному столу; кольцо из жёлтого минерала на среднем пальце задевало гладкую поверхность и издавало тихий скрежет.

– Те, кто здесь, – наши любимчики. Живут они тут. Периодически, – сказала Ханна.

Постояльцы, следуя давно отработанной привычке, расселись по своим укромным уголкам.

Ханна опёрлась на локти и наклонилась к Филу.

– Вон тот, с большой косой и татуировками. Его зовут Авок. Племя джумбадри не любит людей из Монумента Пяти – считает их захватчиками и агрессорами. Всё не может отпустить прошлое. – Ханна подалась к Филу ещё ближе. – Их прогнали. Кто не ушёл, того убили. Поэтому джумбадри живут на островах, где продолжают молиться богам Стихий.

– И чего же тогда Авок здесь? – спросил Фил, не отрывая от него взгляда.

– Авок не из таких. Богов он не любит. Нет, – Ханна покачала головой.

– Каких именно богов? – спросил Фил.

– Да всех сразу. Уверена, он жаждет встречи с ними. Не слышала, чтобы на нашем веку люди убивали богов, но если такое произойдёт, думаю, не без помощи Авока.

У Фила были мысли насчёт богов, и он охотно ими поделился:

– По мне, богов переоценивают. Они такие же, как все, и не заслужили такого внимания. У эльфов есть бессмертие, у чудовищ – великая сила. Соедини то и другое – получится бог.

– Животное не творит, – угрюмо отозвался Авок с самого крайнего столика.

– Смотря что иметь в виду под этим словом, – вставил Грэг.

Ханна знала, во что может вылиться этот разговор, и заговорила чуть громче:

– Как бы то ни было, мы благодарны свету за жизнь, тьме – за окончание, а боги только резвились в лучах великой силы. – Она скорчила гримасу, будто просила не развивать эту тему. – В нашей таверне богам не рады, а Авоку рады. Прошу, не будем поднимать это в который раз.

– Как… – Грэг рыгнул. – Скажешь.

– А тот фермер с бутылкой у стены? – продолжил Фил.

– Ты что это, с проверкой к нам явился? – с нервным смешком спросила Ханна.

– Да что вы. Я так. Мне всё интересно.

Ханна громко хмыкнула.

– Соломенный Джак. Он не местный, и ты не поверишь – из Доэдраса. Хотя, если бы не цвет волос, сходства вообще не увидать. Владел кукурузными полями к северу от стены и, что самое главное, больше десяти лет был чемпионом кулачных боёв. С его-то ростом и шириной – как тут не станешь чемпионом? – Она задержала на нём взгляд, а затем вернулась к Филу. – Проиграл он свои поля, но удар всё ещё держит. У нас тут все со своими историями. Не поделишься своей?

Всё тот же вопрос заставил Фила вновь напрячься. Желание поделиться своим прошлым хоть с кем-нибудь уже начинало пробиваться сквозь затвердевший панцирь страхов и неприятных воспоминаний.

– Я-я-я… – протянул Фил.

– У него такое было там – как говорится, без рюмки не расскажешь, – сказал Грэг, почему-то выручая его и откладывая щекотливую тему на потом.

– Ну, что-то же можно сказать, – заметила Ханна.

Стук распахнутой двери прервал их беседу. Лулла вошла, на ходу вытирая мокрые руки о шёлковый фартук и бормоча под нос дела на завтра:

– Свиные рёбра заказать, купить Джаку новую кровать, тараканов травить… И ещё картошка, нужно больше картошки – сезон скоро закончится. Я его убью, если не заплатит за сломанную кровать, мне точно не до этого сейчас было. Эй, Джак! Завтра сходи-ка, приведи мне столяра Самсона. Я ему эля налью, пусть только сам придёт. Не корчи мне рожи, два раза повторять не стану.

– О-оу, похоже, Джаку придётся отдать свой титул новому чемпиону, – усмехнулся Грэг.

– Грэг, ты тут, славно-славно. Есть дело. Но сначала – как вам пироги?

– Это было потрясающе, очень вкусно, очень сочно. Я был вне себя от счастья. Родился заново, – восторженно произнёс Фил.

– О-ой, какие слова, Филли. Напомни, ты откуда у нас взялся такой? – смущённо спросила Лулла.

– Ховертон, за хребтом, – ответил Фил и тут же слегка осунулся.

– Надо бы наведаться туда вновь. Видно, хоть где-то у людей ещё остались манеры. Люблю, когда нашу стряпню оценивают по достоинству.

– Эй! Да ваша еда очешуенная, я вам вечно это твержу, – сказал Грэг.

Лулла с улыбкой звонко цыкнула и вернулась к делу.

– Короче, Грэг. Ты ещё помнишь Густара? Седой старик на конце Косого рынка. Он просил о помощи – дело личное, ему нужно доверенное лицо. Тебе я точно могу доверять. Сходи-ка к нему. Ты ведь знаешь, откуда он. Они редко о чём-то просят.

Медленно, но уверенно к барной стойке продвигался главный местный выпивала – человек, на чью долю приходилась добрая часть барной выручки. Разумеется, он был не единственным, кто мог влить в себя немыслимые литры настоек и крепчайшего эля. Но именно вокруг него сходилось столько нитей – от пустяковых разговоров до действительно важных поводов, – что для сестёр он был и оставался редким, ценным завсегдатаем. Тёмная кожа и короткие ярко-красные волосы безошибочно выдавали в нём истинного халшана.

– И что ты там у них просишь? Я тебе… ты ведь… ты в курсе, мне нужны деньги. – Слова вылетали из его рта потоком, вперемешку с густым ароматом заплесневевшего сыра и двух с половиной литров фруктового алкоголя. – Лулла! Это в твоих интересах. Я всё равно их тут пропью, а горгулья – что? Что с него-то? Ты его награды не увидишь, – закончил мужчина, ткнув пальцем в Грэга.

– Дело не в твоём алкоголизме, Хаир, – с ходу ответила Лулла.

В её голосе послышались серьёзные нотки. У сестёр была целая градация тембров на все случаи жизни. Мало кто видел их по-настоящему яростными, и этот случай никак нельзя было назвать чем-то необычным. За долгие годы они научились общаться с гостями в любом состоянии.

– И меня зовут Грэг. Советую не тыкать в меня.

– Не нарывайся, горгулья, – отмахнулся от него Хаир, но тут же поправился: – Не нарывайся, Грэг.

Ханна обогнула стойку и, подойдя к Хаиру, схватила его за локти.

– Хаир Кара Луи. Давай ты пойдёшь и отдохнёшь. Мы тебя не звали, ты сам подошёл.

– А что, а мне что, нельзя к вам подойти? Я тут вам плачу. За что плачу-то? – Лицо Хаира перекосило от застарелой обиды на весь свет.

– Нам не нравится, когда ты такой, – с нажимом сказала Ханна.

– Да отстань ты, Ханна! – Хаир отдёрнулся от неё. – Я устал уже от твоих пониманий. Мало что ты там поняла. Не делай вид, что понимаешь меня.

– Непонятный наш, иди прогуляйся, – Лулла указала ему на дверь.

Вены на его лбу вздулись сильнее обычного. Лицо покрывали шрамы и свежие шишки, а долгий запой оставил отёк, слегка сгладивший иссохшую от токсинов кожу. Скрючив ещё более недовольную гримасу, Хаир хотел было двинуть Грэга, но промахнулся и ловко проскользнул между ним и Филом. Сделав вид, что так и было задумано, он задержался у стойки и, гремя посудой, схватил полупустой графин рома.

Ханна и Лулла вскрикнули почти хором:

– Хаир! Положи! Это хрусталь из Даагласа!

Сёстры замерли, пока Хаир яростно уничтожал содержимое графина.

– Боги с тобой, допей уже и положи обратно. Кишки вырву – не разбей его! – сказала Лулла, уже куда яростнее прежнего.

– А я ведь считала вас всех любимцами, почти роднёй… А ты, эх, Хаир, Хаир.

Ханна подошла к углу стола, где стоял Хаир, и терпеливо выждала, пока он не вытянет из графина последнюю каплю рома – напитка, который тоже был недешёвым. Разумеется, сам ром всё же был не столь ценен для них, как стеклянный графин.

– Ты… – вытирая рот, начал Хаир. – Ты не бойся, я всё заплачу. И за ром, и за графин, и платьишко тебе куплю. Всё, что захочешь.

– Живо пошёл гулять и не возвращайся, пока не протрезвеешь, – настаивала Лулла.

Ханна придерживала Хаира за руку, другой держа графин. Казалось, он не мог ослабить хватку: стоило разжать пальцы, и он тут же рухнул бы. Осторожно, по одному, она разжала его пальцы и наконец освободила стеклянный сосуд.

– Не устраивай сцен, – тихо, но твёрдо сказала Ханна. – Здесь тебе никто не враг, так что не ищи неприятностей.

Отпустив его, она позволила ему самому отступить. Хаир медленно, неотвратимо откатился назад, пока спиной не упёрся в деревянную балку. Глухо выдохнув, он дёрнул пиджак, пытаясь хоть немного привести себя в порядок, и поднял на окружающих заплывшие глаза.

– Вы. Все. Идите к тьме.

Не проронив больше ни слова, Хаир, покачиваясь, добрёл до двери, выбил её плечом и вывалился на улицы Холмграда. Когда стало ясно, что конфликт исчерпан, постояльцы таверны медленно убрали руки с рукоятей мечей и снова растворились в своих делах.

Как долго он блуждал по улицам – никто не знал, да и сам Хаир никогда бы не вспомнил. Первое подобие ясной мысли пришло только тогда, когда он упёрся лицом в стекло прилавка. Изо рта торчала размокшая от слюны папироса.

Наваливаясь всем весом то на одну ногу, то на другую, он кренился из стороны в сторону, точно корабль без руля: то носом в волну, то кормой под удар ветра. Он прислонился к очередному столбу, прижавшись грудью к шершавой поверхности, глубоко затянулся и щелчком отправил дотлевшую папиросу в лужу.

С той же лёгкостью, с какой он выбросил папиросу, Хаир раз за разом швырял прочь собственное достоинство. Падение длилось куда дольше одного мига, но теперь каждый позорный шаг сошёлся в один мутный провал. Храбрый воин Халшана обернулся жалкой уличной пьянью.

Пот стекал по лицу ручьями. Усталость была не главным источником липкой влаги: организм отчаянно выплёвывал из себя огромные запасы ядов, которые Хаир копил последнее время с пугающей страстью.

Не понимая, где он и как сюда добрался, Хаир тщетно пытался найти хоть какой-то ориентир, но у самой стены это было невозможно. Тогда он выпятил грудь, отвёл руки назад и двинулся к середине улицы. Его походка напоминала козла, впервые решившего пройтись на двух ногах.

Военное ремесло затягивает в себя множество бравых умов. Им недостаточно просто вернуться, чтобы перестать причинять боль, даже если когда-то эта боль служила благой цели. Возвращаясь к мирной жизни, они всё ещё несут внутри разрушение, которое порой удаётся заглушить только новым разрушением – тем, что тянет их к нескончаемому самобичеванию.

Сделав пару шагов, Хаир согнулся вперёд. Под левой лопаткой вспыхнула острая, режущая боль – точно охотничья стрела прошила его насквозь. Он зашипел, хватаясь за любые выступающие поверхности, лишь бы удержаться на ногах.

Наконец, оказавшись на перекрёстке, Хаир встал столбом и уставился в каменную плитку под ногами. Затем медленно поднял взгляд к небу. Слегка потеряв равновесие, он снова двинулся вперёд своей нелепой козлиной походкой. Боль под лопаткой полоснула по всей спине, заставив его судорожно разогнуться. Рот распахнулся в беззвучном стоне.

Тьма сомкнулась. Перед глазами всё потемнело, разум отключился.

Он остался наедине с болью – в том мутном провале, где пробуждение не приносит просветления, а желание ощущать реальность исчезает вовсе.

После новой череды блужданий и ползаний по улочкам Хаир пришёл в себя уже на белой дороге, ведущей к музею нового искусства. Гладкая, чистая поверхность никак не сочеталась с пьяницей, растянувшимся на ней лицом вниз. Кровь текла изо рта и рассечённой брови. Белая каменная гладь почудилась ему мягкой постелью, и он без раздумий рухнул на неё плашмя.

Извиваясь, точно червяк, размазанный по плитке, он ворочался, цепляясь за последние крохи силы и рассудка. Перед глазами раз за разом сгущалась тьма. Белая дорога была выложена гранёными плитами, разделёнными тонкими тёмными линиями. Светлые квадраты мигали перед глазами, мешая ему сфокусироваться.

Глаза Хаира распахнулись, когда его скрутило рвотным спазмом. Он встал на колени – и вместо алкоголя изо рта хлынула густая кровь. Длилось это недолго, но испугало его до онемения. Схватив себя за щёки, Хаир уставился в пустоту, сгущавшуюся вокруг и обволакивавшую его со всех сторон.

Тонкая чёрная полоска вертелась прямо у него под носом. Заворожённый её странными изгибами, Хаир терялся в догадках: действительно ли он видит это или окончательно лишился рассудка? Он несколько раз протёр глаза, щурясь и пытаясь собрать разбегающиеся мысли воедино.

Что это такое?

Проследив за её движением, он заметил, что полоска тянется по земле и заканчивается прямо у него на животе. От испуга Хаир вцепился в себя обеими руками и судорожно принялся ощупывать тело в поисках источника. Полоска толстела, превращаясь во вращающийся отросток. Схватив его у основания, Хаир рывком дёрнул – и почувствовал, как внутри рвутся органы. На этот раз крик вырвался громко и пронзительно.

Он не вырвал чёрную дрянь – только вытянул её корневище. Чёрный побег, извиваясь и корчась, зашевелился ещё яростнее. Хаир вскинул руки и застыл в полном недоумении, ожидая худшего. Чёрная масса неторопливо вытянула из его живота всё, что оставалось внутри, перекатилась по белой плитке и полностью выбралась наружу.

Хаир перевернулся на бок и попытался уползти прочь; каждое малейшее движение пожирало остатки сил. Он едва шевелился – боль разрывала его изнутри. Но долго мучиться ему не пришлось: он сумел проползти всего на одну плитку, после чего отхаркнул сгусток крови… и замер.

– Понял, принял, обработал. Пошли, Фил, у нас есть первое дело, – сказал Грэг, сверкнув клыкастой улыбкой. Он хлопнул по ладоням Ханны и Луллы, после чего они покинули любимую таверну.

Ночью ориентироваться в городе было непросто: стоило сделать лишний шаг за пределы центральной улицы – и ты сразу попадал в дорожный лабиринт, ветвящийся в самых разных направлениях. В районе Дэнрода отчётливо проступало расслоение общества: достаточно было сделать несколько поворотов, чтобы увидеть разницу. Чистые улочки под мягким светом вечерних фонарей то и дело сменялись грязными, неухоженными жилыми массивами. Некоторые из них даже огородили решётками с разрешения городского совета. Обеспеченные купцы страшились за своё имущество и много циклов добивались права закрыть входы в свои кварталы. Само разделение улиц злило простых работяг, поэтому многие железные калитки были выбиты с петель или сильно оттянуты.

Вдоль великих защитных стен тянулись преимущественно спальные районы – их выдавали отсутствие лишнего света и полное безлюдье на дорогах. Очередной поворот направо уводил к местам для утоления плотских желаний: повсюду девушки и мужчины зазывали прохожих в бордели, а широкие вывески с фиолетовой пометкой обещали невиданный выбор представителей рас из дальних земель.

До дома старика путь был неблизким. Пройдя через половину района и сделав небольшой крюк, Грэг с Филом наконец выбрались к Косому рынку Дэнрода.

– И вот ты понимаешь, я ей семь раз сказал: не трогай меня! – возмущался Грэг. – Откуда мне знать, какие мандавошки в ней скрываются? Не болеет она – спасибо, проверять не хочется. В итоге потом ещё пришлось её успокаивать, ты представляешь! Мне что, делать больше нечего? Где написано, что я работаю носовым платком для блудниц? У меня рога не для того, чтобы на них опираться.

– У тебя же нет рогов, – подметил Фил, взглянув на его голову.

– Да ты понял. В общем, теперь я хожу в обход: лучше круг дать, чем ещё раз такое повторится.

– Ты сам с ними заговариваешь, вот они и пристают.

– Да они и немого достанут, точно тебе говорю. – Грэг сбавил шаг. – Я вот что про старика скажу. Честно говоря, мы с ним не знакомы – он не всегда тут жил. Переехал из другой части города, а судя по вечно хмурым бровям, родом он прямиком из Гронгана. Они там вечно чем-то недовольны. Уж больно суровые. Зато как кричат боевые кличи – мурашки по коже.

– Да, гронганцы – хороший народ. Видел их в бою: отважные и стойкие, как камень, – с уважением в голосе сказал Фил.

– И столь же упёртые, – отрезал Грэг, кивнув вперёд. – Вот его дом, если не путаю. Да, смотри – вон метка Гронгана.

На стене красовалось знамя с двумя перекрещёнными рогами. Судя по стёртой краске, хозяин не обновлял его очень давно. Грэг забрался на бочку и заглянул в тёмное окно.

– Надеюсь, он там не помер. Пылища – ужас, какой бардак. Ладно, стучи в дверь.

На первый стук никто не отозвался – как и на второй, и на последующие. Выждав короткую паузу, Грэг уже собрался постучать сам и занёс кулак. Но дверь распахнулась раньше, чем он успел коснуться дерева. Удар пролетел по воздуху, и на пороге показался пожилой мужчина.

Возраст отразился на его осанке, однако в остальном старик был более чем здоров: широкие плечи и могучие руки говорили о том, что большую часть жизни он носил тяжёлую сталь. Суровый взгляд пронзал нежданных гостей насквозь.

– Кто вы? – бросил он.

– Э-эм, сёстры сказали, у вас дело есть. Для доверенных… – Грэг впервые за вечер растерял часть своей наглости и даже слегка повёл плечами, стараясь стоять прямее.

– Не уверен, что ты таким являешься, – оборвал его старик.

– Прямота – почитаемое качество в твоём народе, поэтому лукавить не стану. Если просят меня, значит, доверяют. Так что нам можно войти?

В словах старика, как в надвигающейся буре, слышалось глухое эхо. Он не переставая щурился, а густые тёмные брови напряжённо нависали над выступающими костями черепа. Бледная кожа, жёсткая неухоженная борода и бурая мантия выдавали в нём ремесленника из касты Гронгана.

– Проходите в гостиную. Я принесу воды. Из еды ничего нет.

– Грон. – Грэг давно мечтал произнести традиционное приветствие вслух и едва не улыбнулся, но всё же сумел сохранить серьёзное выражение лица.

Дом, будто застрявший в эпохе грубой обшивки, напоминал скорее карикатурный приют из мрачных сказок, нежели место, где могла царить добрая, жилая атмосфера городского жилища. Деревянные балки загромождали половину пространства у входа, а гостиная, судя по разрастанию мастерской, скоро тоже должна была стать её частью. Бруски, брёвна, десятки поленьев всех размеров и форм теснились вдоль стен; повсюду лежали опилки, собранные в кучки.

В одной из комнат виднелись длинные громоздкие луки – итог творческого беспорядка. Эти луки не пользовались спросом у охотников и редко встречались даже в военном строю. Слишком массивные и выше любого лучника в этом городе, они требовали необычайно сильных рук и цепкой хватки, чтобы удерживать их и натягивать тетиву из жил степных быков.

Помимо этого, один из шкафов был до отвала забит деревянными куклами. Слой пыли покрыл их с ног до головы, отчего игрушки стали похожи на маленьких безликих мертвецов. В какой-то момент работа здесь словно оборвалась на полуслове: на это указывал странный порядок инструментов. Большинство стояло на своих местах, выстроенное по величине, а пара одиноких молотков и остывшая миска с рагу были брошены на другой полке.

Вместо обшитого кожей дивана здесь стояли доски на пнях, закиданные шкурами хищных животных. Старик ясно дал понять, где гостям следует сесть: прямо указал пальцем на самодельную скамью возле камина. Сам он опустился на стул напротив, посмотрел сначала на Фила, затем на Грэга и заговорил:

– Вы должны привести мне юношу. Это мой сын. Его зовут Агой, сейчас он ждёт отправки на север.

– Ясно. И где он? – спросил Грэг.

– Казармы Сурдара. Он копейщик. Вы войдёте туда и приведёте его ко мне.

– План отличный, правда. – Грэг отпрянул назад и сцепил пальцы. – Без воды, всё как надо. Но можно немного подробнее? Дело вы предлагаете не из простых: казармы Сурдара хоть и стоят у пограничных стен, что нам на руку, но при этом Сурдар – даже не Кадар. Я не знаток ваших законов, знаю только одно: разбираться не будут. За вторжение в казарму попытаются убить на месте.

– Я дам вам это.

Пожилой мужчина достал из-за спины свёрток ткани и разложил его посреди стола. Перед ними оказался загнутый кинжал, похожий на маленький утолщённый серп. Рукоять золотистого цвета украшал тёмно-бордовый камень.

– Вещь ценная. Удивлён, что вы её предлагаете, – произнёс Грэг, рассматривая кинжал.

– Мне он больше ни к чему. Дам золото и лук по возвращении. Можно два, правда, горгулье будет не по размеру.

Грэгу пришлось слегка пересилить себя, прежде чем задать следующий вопрос:

– Личный вопрос. Я был уверен: для гронганца пасть в бою – наивысшая честь. Что изменилось?

Старик перенёс вес тела на ноги и слегка наклонился вперёд. Пол под ним медленно, протяжно проскрипел.

– Этот разговор уже предательство. Мой народ такого не терпит – и я не терплю. Но двое моих сыновей мертвы. Приведите мне Агоя и получите своё золото. На этом с вопросами всё. Кинжал – ваш.

– Мы сделаем. Даём слово, – твёрдо и без лишних раздумий ответил Фил.

Отойдя от дома старика на соседнюю улицу, Грэг достал серповидное орудие и всё ещё не мог поверить, что держит его в ладони. Такие кинжалы не используют в бою – их достают на военных советах, чтобы обозначить звание. Их называют символами.

Вытянутое острие указывает на принадлежность к младшему и среднему офицерскому звену – старейшинам деревень или улиц. Загнутый наконечник в виде серпа носят высшие офицеры: он служит напоминанием о том, что мнения подчинённых должны сходиться воедино. Молоты принадлежат командирам, ставящим точку в обсуждениях и решениях совета. У главнокомандующего армией похожий молот – но толще в обхвате и с бронзовым сечением.

Камни на рукоятках тоже имеют значение. Изначально их цвет указывал на принадлежность гронганца к определённому клану, от которого вёлся его род. Со временем из-за нескончаемых стычек между кланами появились более могущественные бойцы и семьи, а цвет камня стали воспринимать как показатель силы. Обладатели жёлтого, зелёного и красного камней в конечном итоге перестали выделяться, зато тёмно-бордовый по-прежнему оставался в почёте.