Портиджи

— Да… что за вопрос! Зуб болел, вот я и хотела поскорее его вылечить.

— Угу. Так вот, этот зуб тоже болит, и я хочу либо вылечить его, либо вырвать. Одно из двух. Хочу отделаться от этой заботы… Да не разговаривай ты со мной! — раздражённо добавил он. — Сам знаю, что дурак. И… — он повелительно махнул рукой, — не смей ничего говорить о долге!

Через два дня он вернулся. Жена не стала расспрашивать, ожидая, пока он заговорит сам. Упомянутые годы совместной жизни научили её дипломатии. Оставшись с ней наедине, он посмотрел на неё и подёргал бороду.

— Ну, — произнёс он, — я его видел.

— Мальчика? — живо спросила она.

— Нет, нет! Конечно, нет! Мальчик в школе где-то на севере штата Нью-Йорк. Как бы я его увидел? Я видел адвоката и узнал про… про того, другого негодяя. Он погиб в автомобильной катастрофе; пьяный был, надо полагать. Насколько я понял, последние лет шесть или семь он сильно пил. Всегда жил на широкую ногу, как и вся его порода, и деньги, судя по всему, лились рекой, но в последнее время совсем покатился под гору. Голос сдавал, и он, видно, это понимал. Теперь умер и оставил после себя только сундуки со сценическими костюмами, фотографии и… — презрительно добавил он, — письма от дур, да долги. О господи, долгов-то предостаточно!

— А мальчик, Зелотес? Сын Джейни?

— Он в этой школе уже почти десять лет, так адвокат сказал. Сам адвокат, кстати, довольно порядочный малый, хоть и чужеземец. Видно, знал этого… негодяя Сперанцу ещё в молодые годы, когда тот был поприличнее, — если он вообще когда-нибудь был приличным человеком, в чём я сомневаюсь. Но этот адвокат тогда с ним дружил и, когда тот попал в катастрофу, оказался едва ли не единственным настоящим другом. Притворных приятелей вокруг хватало: липли, как рыбы-лоцманы к акуле, чтобы за его счёт поживиться. А настоящих друзей — раз-два и обчёлся.

— А мальчик…

— Господи помилуй, мать, не повторяй ты «мальчик», «мальчик», как говорящая машина! Дай сначала закончить про отца. Этот Вейс… э… как-бишь-его… адвокат довольно долго говорил со Сперанцей перед смертью, или уже когда тот умирал: после катастрофы он прожил всего несколько часов, да и то не всё время в сознании. Но успел сказать достаточно, чтобы Вейс… э… э… да почему я никак не запомню имя этого портиджи? Чтобы тот понял: он хотел бы поручить ему уладить оставшиеся дела и сообщить нам о… о мальчике. Ну вот! Надеюсь, теперь ты довольна, мать: наконец добрался до мальчика.

— Но зачем он хотел, чтобы нам сообщили, Зелотес? Он ведь за всю жизнь нам ни строчки не написал.

— Ещё бы! — горько отозвался капитан. — Знал, что лучше не писать. А зачем захотел сообщить теперь? Тут ответ простой. Что-то хотел от нас получить, вот зачем. Насколько адвокат смог понять и что выяснил после, там денег не хватит, чтобы мальчишке ещё шесть недель в той школе прожить, да и где угодно, если сам не заработает. А если нас не считать, по эту сторону солёного пруда у него ни одного родственника. По ту, наверное, миллион наберётся, в их Портиджии, — насмешливо фыркнул он. — Эти чужеземцы плодятся как мухи. Но те не в счёт.

— Но он хотел, чтобы нам сообщили о…

— Тсс! Говорю я тебе, Оливия, говорю. Он хотел, чтобы сообщили, потому что надеялся: мы — ты и я, мать — возьмём к себе его сына и дадим ему дом. Какова наглость! После всего, что он с нами сделал, проклятый! Бесстыдство-то какое, меднолобая наглость!

Он яростно зашагал по комнате. Однако мысль о дерзости Сперанцы, по-видимому, тревожила его жену гораздо меньше, чем его самого. Лицо её было встревоженным — да, но вместе с тем нетерпеливым, и она не сводила глаз с мужа.

— Ах! — тихо произнесла она. — Ах!.. И… и что же ты ответил, Зелотес?

— Что ответил? А как ты думаешь? Я отказал, да так, чтобы хорошенько расслышали.

Оливия промолчала. Она отвернулась, и капитан, теперь сам внимательно наблюдавший за ней, заметил на её щеке подозрительный влажный блеск. Он перестал ходить и положил руку ей на плечо.

— Ну-ну, мать, — мягко сказал он. — Не плачь. Он приедет.

— Приедет?

Она побледнела.

— Приедет? — повторила она. — Кто?

— Этот мальчик!.. Тсс, тсс! — нетерпеливо продолжал он. — Только не начинай расспрашивать и напоминать, что я только что сказал. Сказал я всё правильно, но… Ну, чёрт побери, что ещё мне оставалось делать? Написал мальчишке — Альберту — письмо и школьному начальнику тоже написал. Послал чек на расходы и… В общем, со дня на день он, надо думать, будет здесь. И какого дьявола нам с ним делать?

На эту вспышку жена не ответила. Она дрожала от волнения.

— Его… его зовут Альберт? — неуверенно спросила она.

— Угу. Кажется, так.

— Но ведь это твоё второе имя! Как думаешь… неужели Джейни назвала его в честь… в честь тебя?

— Не знаю.

— Конечно, — с некоторой нерешительностью добавила она, — может, и не в твою честь. Вот если бы она назвала его Зелотесом…

— Господи боже мой, женщина! Разве одного такого имени в семье недостаточно? Слава богу, что от двух избавлены! Но вот… он едет. А когда приедет — что тогда?

Оливия обняла своего большого мужа.

— Надеюсь… да нет, я уверена, что ты поступил правильно, Зелотес, и всё обернётся к лучшему.

— Уверена? А я вот нет. Мне до уверенности ещё тысячу морских саженей.

— Он сын Джейни.

— Да. И сын того комедианта тоже. Один Сперанца едва не погубил нашу с тобой жизнь, Оливия. Что сделает этот?.. Ну, господь, надо полагать, знает, да не скажет. Нам остаётся только ждать и смотреть. Честно тебе говорю: больших надежд я не питаю.

Глава 3

В дверь резко постучали, затем послышался мужской голос:

— Эй, там! Просыпайся!

Альберт повернулся на другой бок, открыл один глаз, потом второй и приподнялся на локте.

— А? Чт… что? — пробормотал он.

— Семь часов! Пора вставать.

Это был голос деда.

— А… да, хорошо! — ответил он.

— Слышишь меня?

— Да… да, сэр. Сейчас спущусь.

Ступени заскрипели под ногами капитана Зелотеса. Альберт зевнул во весь рот, потянулся и высунул из-под одеяла одну ногу. Но тотчас втянул её обратно: ощущение было такое, словно он опустил ногу в ведро с холодной водой. Накануне вечером в комнате было холодно; теперь, очевидно, стало ещё холоднее. Очень хотелось повернуться на другой бок и снова уснуть, но он поборол искушение. Почему-то ему казалось, что оставить дедов зов без внимания было бы неразумно.

Стиснув зубы, он отбросил одеяло и спрыгнул на пол. И тут же подпрыгнул ещё раз: пол был словно ледяной. Окно стояло настежь, и он закрыл его, но тёплой батареи, к которой можно было бы прижаться, пока одеваешься, здесь не оказалось. Обязательного утреннего душа тоже не было — впрочем, это отсутствие огорчило его не слишком сильно. Он торопливо влез в одежду, налил из кувшина в таз ледяной воды, ополоснул голову и шею и, прежде чем причесаться, выглянул в окно.

Утро было морозное. Ветер стих, но прежде успел выдуть из воздуха последние следы тумана и дымки, и всё — от подоконника до горизонта — вырисовывалось чётко и ясно. Окно, по-видимому, выходило на заднюю сторону дома. Внизу лежала крыша кухонной пристройки, правее поднималась высокая крыша сарая. Над кухонной крышей и слева виднелись невысокие холмы, долины, клюквенные болота и пруд. Между ними петляла дорога, вдоль которой редко стояли дома — большей частью белые, с зелёными ставнями, хотя кое-где белизну сменяла серость некрашеной деревянной обшивки, потемневшей от непогоды. Длинное приземистое здание в полумиле от дома напоминало летнюю гостиницу, теперь закрытую, с наглухо затворёнными ставнями. За ним теснилась кучка серых сараюшек и поблёскивала вода — должно быть, причал и крошечная гавань. А дальше простиралось густо-синее, яркое море. Преобладали бурые и синие тона, но кое-где группы сосен и небольшие рощицы добавляли зелёные пятна.

Морозный воздух бодрил. Альберт ощутил необычную живость и желание действовать, которое удивило бы некоторых учителей недавно покинутой им школы. Вчерашняя подавленность исчезла вместе с мрачными предчувствиями. Этим утром он смотрел на жизнь с надеждой. Кое-как проведя гребнем по кудрям, он открыл дверь и спустился по крутой лестнице вниз.

Бабушка накрывала стол к завтраку. Он немного удивился, увидев её за этим занятием. Зачем держать прислугу, если всё делаешь сам? Впрочем, возможно, экономка заболела.

— Доброе утро, — сказал он.

Миссис Сноу, не слышавшая, как он вошёл, обернулась. Когда он подошёл, она поцеловала его в щёку.

— Доброе утро, Альберт. Надеюсь, ты хорошо спал?

Альберт ответил, что спал очень хорошо. Его слегка разочаровало, что бабушка никак не отметила поспешность, с которой он откликнулся на дедов зов. По его мнению, такая расторопность заслуживала похвалы. В школе давали два звонка с промежутком в десять минут, предоставляя человеку второй шанс. Среди старшеклассников считалось правилом хорошего тона пользоваться исключительно вторым. Здесь, по-видимому, полагалось вскакивать по первому. В том, как бабушка принимала это за нечто само собой разумеющееся, было что-то тревожное.

Она продолжала накрывать на стол и говорила за работой:

— Очень рада, что ты выспался. Некоторые в незнакомой комнате в первую ночь почти совсем спать не могут. Зелотес… то есть твой дедушка… пошёл посмотреть лошадь, покормить кур и поросёнка. Скоро вернётся. Тогда и позавтракаем. Ты, наверное, ужасно голоден.

На самом деле особого голода он не испытывал. Завтрак всегда был для него скорее формальностью. Но разнообразие съестного на столе его удивило. Тут были и печенье, и пончики, и даже половина яблочного пирога. Пирог на завтрак! Много раз он смеялся над этой газетной шуткой. Однако здесь это, по-видимому, была не шутка, а самая серьёзная действительность.

Дверь кухни открылась, и в щель просунулась голова миссис Эллис. К изумлению Альберта, верхняя её часть, начиная чуть выше бровей, была обмотана огромной повязкой. Нижняя являла собой картину безнадёжного страдания.

— Капитан Лоут ещё не пришёл? — слабым голосом осведомилась экономка.

— Ещё нет, Рейчел, — ответила миссис Сноу. — Но с минуты на минуту будет. Альберт уже спустился, так что можешь начинать подавать.

Голова исчезла. Когда дверь закрывалась, в комнату донёсся вздох предельной безысходности. Альберт встревоженно посмотрел на бабушку.

— Она больна? — нерешительно спросил он.

— Кто? Рейчел? Нет, не то чтобы больна… Господи, куда же я положила чистую салфетку?

Юноша уставился на кухонную дверь. Скажи бабушка, что экономка не то чтобы умерла, он, пожалуй, ещё понял бы. Но сказать, что она не то чтобы больна…

— Но… но почему у неё такой вид? — запинаясь, спросил он. — И… и зачем у неё это на голове? Она ведь стонала! Да она непременно больна!

Миссис Сноу нашла чистую салфетку и положила возле тарелки мужа.

— Нет, — спокойно ответила она. — У неё один из приступов сочувствия. Она так их и называет — приступы сочувствия. Они с ней случаются всякий раз, как Лейбан Килер принимается за очередной свой запой. Думаю, это нервы. Капитан Зелотес… твой дедушка… говорит, что всё это несусветная глупость. Что бы это ни было, хлопот хватает. А ведь в остальное время она такая рассудительная.

Теперь Альберт недоумевал ещё больше. Зачем миссис Эллис обвязывать голову и стонать из-за того, что маленький Килер загулял, — понять он решительно не мог.

Бабушка несколько прояснила дело:

— Видишь ли, они с Лейбаном помолвлены ещё с молодости. Его пристрастие к выпивке и мешает им столько лет пожениться. Пока он пьёт, она за него не пойдёт, а он всё зарекается, потом снова срывается. Между прочим, человек он хороший. Очень хороший и, когда трезв, до всего способный. А в последнее время… то есть последние лет семь-восемь, с тех пор как у нас в городской зале выступал лектор про месмеризм и телеграфию… нет, телепатию… передачу мыслей и прочее, — Рейчел и стала мучиться этими приступами сочувствия. Она утверждает, что употребление спиртного — болезнь, что Лейбан страдает, когда пьян, а они с ним так тесно связаны, что и она страдает точь-в-точь так же. Должна сказать, я за ним особенных страданий не замечала, по крайней мере поначалу: скорее кажется, что ему очень весело. А вот она, похоже, страдает. Не удивляюсь, что ты улыбаешься, — добавила бабушка. — С одной стороны, это смешно, и странно, что такая практичная, здравомыслящая женщина, как Рейчел Эллис, может держаться подобных выдумок. Только нам от этого нелегко. Ничего ей об этом не говори и, главное, ни в коем случае над ней не смейся.

Смеяться Альберту хотелось чрезвычайно.

— Но, миссис Сноу… — начал он.

— Господи помилуй! Надеюсь, ты не собираешься называть меня миссис Сноу?

— Нет, конечно. Но, бабушка, почему вы с капитаном… с дедушкой держите у себя её и Килера, если от них столько хлопот? Почему не отпустите их и не наймёте других?

— Отпустить? Нанять других! Да мы никого другого и не найдём, кто мог бы их заменить. Они почти что члены нашей семьи. Во всяком случае, Рейчел: она здесь служит бог знает с каких пор. А Лейбан, когда трезв, почти всем лесным делом заправляет. К тому же люди они хорошие… почти всегда.

Ясно было, что в Саут-Харниссе живут не так, как в знакомом ему мире. Да, эти люди — деревенщина, и притом весьма странная. Потом он вспомнил, что двое из них — его дед и бабушка и что ближайшее его будущее, так сказать, находится в их руках. Эта мысль не слишком утешала и радовала. Он всё ещё размышлял о ней, когда дед вернулся из сарая.

Капитан поздоровался точно так же, как накануне пожелал спокойной ночи: пожал Альберту руку, и юноша снова почувствовал на себе взгляд, охватывающий его с головы до ног, и заметил тихий лукавый блеск в серых глазах.

— Хорошо спал, сынок? — спросил капитан Зелотес.

— Да… Да, сэр.

— Вот и хорошо. Судя по тому, что было, когда я утром в дверь постучал, старался ты вовсю. В семь часов подниматься тебе, небось, в новинку, а?

— Нет, сэр.

— А? Не в новинку?

— Нет, сэр. У нас в школе звонок к подъёму давали в семь. В четверть восьмого полагалось уже быть за завтраком.

— Гм! Полагалось, значит? А были-то вы там?

— Да, сэр.

Теперь в серых глазах отразилось удивление, которое Альберт отметил с внутренним торжеством. Во всяком случае, один раз он деда поддел. Он подождал, надеясь на новую возможность, но её не представилось. Вместо этого все сели завтракать.

Несмотря на утреннее солнце за окнами, завтрак проходил довольно мрачно. Тоска по дому, хотя и не такая острая, как накануне вечером, всё ещё давала о себе знать. Альберт чувствовал себя потерянным, одиноким, не в своей стихии. А чтобы довести уныние до совершенства, экономка и подавала, и ела с видом ближайшей родственницы покойного на поминальном обеде. Она двигалась медленно, тяжело вздыхала, а повязка на лбу возвышалась громадно и зловеще. Когда к ней обращались, она редко отвечала раньше третьего раза. Капитан Зелотес потерял терпение.

— Ещё яйцо будешь? — взревел он, вытянув руку и размахивая ложкой с яйцом почти у неё под носом. — Яйцо! Яйцо! ЯЙЦО! Если не слышишь, так понюхай! Только ответь, ради всего святого!

Результат этой вспышки оказался явно не тем, на который он рассчитывал. Миссис Эллис посмотрела сперва на яйцо, дрожавшее перед её лицом, потом на капитана. Затем поднялась и величественно удалилась на кухню. Дверь закрылась, но сквозь щель донеслось душераздирающее всхлипывание. Оливия положила нож и вилку.

— Ну вот! — в отчаянии воскликнула она. — Посмотри, что ты наделал. Ах, Зелотес, сколько раз я тебе говорила: когда она в таком состоянии, с ней надо тактично!

Капитан Лоут вернул яйцо в миску.

— Чёрт! — произнёс он с величайшим чувством.

Жена покачала головой.

— Бранью ты тоже ни капельки не поможешь. И потом, не знаю, что о тебе должен подумать Альберт.

Альберт, разрывавшийся между изумлением и неудержимым желанием расхохотаться, находился в весьма затруднительном положении и выглядел смущённым. Дед посмотрел на него и невесело улыбнулся.

— Думаю, от одного чёрта он замертво не свалится. Может, и раньше что-нибудь такое слыхивал. Или у вас там, в школе, только «ах, досада» говорят? — добавил он.

Не зная, что ответить, Альберт смутился ещё больше. Оливия, казалось, вот-вот заплачет.

— Ах, Зелотес, как ты можешь! — простонала она. — И именно сегодня! В самое первое его утро!

Капитан Лоут смягчился.

— Ну-ну, мать, — сказал он. — Виноват. Забудем. Извини, если напугал тебя, Альберт. Бывают минуты, когда только морские выражения и выручают… Ну, мать, что теперь? Как поступим?

— Ты и сам не хуже меня знаешь, Зелотес. Тут только одно и можно сделать: сию же минуту пойти и попросить у неё прощения. Она здесь, в Саут-Харниссе, без малейшего труда найдёт десяток мест. А если уйдёт, я просто не знаю, что буду делать.

— Уйдёт! Да она уйдёт не скорее, чем корабельная кошка за борт прыгнет. Она столько лет здесь живёт, что, даже если захочет, не сообразит, как уйти.

— Это ничего не значит. Повадился кувшин по воду ходить… э… э…

Продолжение пословицы она, очевидно, забыла. Муж пришёл на помощь:

— В стаю сбивается или мхом не обрастает, что-нибудь такое, а? Ладно, мать, не тревожься. Собственно, и повода нет, если учесть, что за последние десять лет мы через такое не реже раза в полгода проходим.

— Зелотес, пожалуйста, неужели ты не пойдёшь попросить у неё прощения?

Капитан отодвинул стул.

— Чтоб мне провалиться, хороши порядки, — проворчал он, — когда капитан должен идти извиняться перед коком за то, что кок свалял дурака! Хотел бы я знать, какой ром пьёт Лейб. Никогда не встречал другого такого, чтобы ударял в чужую голову. Двое пьяны, а пил один — это что-то…

Всё ещё бормоча, он исчез на кухне. Миссис Сноу слабо улыбнулась внуку.

— Наверное, ты думаешь, что мы странные люди, Альберт. Но такая помощница, как Рейчел, одна на тысячу, и обращаться с ней приходится по-особому.

Минут через пять капитан Лоут вернулся. Он пожал плечами и сел на своё место.

— Всё хорошо, мать, всё хорошо. Я тут масла на бурные воды вылил, море понемногу успокаивается. Ещё минута-другая — и она соблаговолит оказать нам милость: поесть вместе с нами.

Так и случилось. Она вошла в столовую с видом святой, идущей на мученичество, и остаток завтрака четверо сотрапезников провели почти в молчании. Когда поели, капитан спросил:

— Ну, Эл, прогуляться не хочешь?

— Да… да, сэр, пожалуй.

— Гм! Что-то особенной радости не заметно. Ходить пешком, может, не по твоей части? Больше привык в автомобилях разъезжать?

Миссис Сноу вмешалась:

— Не говори так, Зелотес. Он подумает, что ты над ним смеёшься.

— Кто? Я? Ничуть. Ну, Эл, хочешь пройтись со мной до лесного склада?

Юноша помедлил. Тихая насмешка в дедовом голосе снова приводила его в бешенство, как и накануне вечером.

— Вы хотите, чтобы я пошёл? — отрывисто спросил он.

— Да, пожалуй, хочу.

Не говоря больше ни слова, Альберт прошёл к вешалке в передней и начал надевать пальто. Капитан Лоут немного понаблюдал за ним, затем надел своё.

— К обеду вернёмся, мать, — сказал он. — Ну, Эл, давай вперёд, если готов.

За полмили пути до конторы и складов фирмы «З. Сноу и К°. Лесоматериалы и строительные скобяные изделия» они почти не разговаривали. Капитан заговорил лишь однажды — как раз когда они вышли к высоким столбам у въезда во двор.

— Эл, не хочу, чтобы ты из-за того, что сейчас за столом случилось, — из-за этой глупости с Рейчел Эллис, — решил, будто твоя бабушка неразумная женщина. Разумная, и лучше её на свете нет. Вот этого не забывай.

Альберт, несколько ошеломлённый неожиданностью замечания, удивлённо поднял голову. Серые глаза смотрели на него сверху вниз.

— Я заметил, как ты на неё поглядывал, — продолжал дед, — словно раздумывал: то ли смеяться над ней, то ли жалеть. Не надо ни того ни другого. Она добрая, вот и терпит Рейчел с её глупостями. К тому же сама Рейчел девять десятых времени — здравый смысл и деловитость во плоти. Вообще, сынок, прежде чем решать, годится человек в настоящие матросы или только в чернорабочие, неплохо с ним хотя бы одно плавание пройти.

Кровь бросилась юноше в лицо. Он чувствовал себя виноватым и от этого сердился ещё сильнее.

— Не понимаю, — негодующе выпалил он, — с чего вы взяли, что я смеялся над… над миссис Сноу…

— Над твоей бабушкой.

— Ну… да… над бабушкой. Не понимаю, почему вы так говорите. Я не смеялся.

— Не смеялся? Хорошо! Рад слышать. Я бы и на твоём месте не стал. Она, пожалуй, окажется лучшим твоим другом на всём белом свете.

«Уж получше вас», — мелькнуло у Альберта, но эту мысль он оставил при себе.

Лесные склады располагались возле подъездного железнодорожного пути, неподалёку от станции, где накануне вечером он провёл свои несчастные полчаса. Тогда темнота помешала ему их разглядеть. Впрочем, едва ли они особенно заинтересовали бы его, даже если бы он их увидел. Не больше занимали они его и теперь, хотя дед лично провёл его между штабелями еловых, сосновых и тсуговых пиломатериалов, показывая, где что, и добавляя всевозможные пояснения.

— Это бруски два на четыре, — говорил он. Или: — А это балки покрупнее, разных размеров. — Или: — Тут хороший, чистый материал. Давно нам такой белой сосны не попадалось.

Он подробно объяснял, как удобнее подъехать с повозкой к тому или другому штабелю. Альберту было довольно скучно. Ему хотелось рассказать об огромных лесных складах, которые он видел в Нью-Йорке, Чикаго и других местах. На этого провинциального деда, придававшего столько значения своим маленьким штабелям брусков «два на четыре», он смотрел почти с жалостливой снисходительностью.

Почти то же самое, а пожалуй, и хуже, повторилось, когда они вошли в скобяную лавку и контору. Бесконечные ряды ящичков и коробок, к передней стенке которых были прикреплены образцы содержимого — шурупы, болты, крючки, ручки, — наводили ещё большую скуку, чем штабеля досок. Какой-то мужчина средних лет, с вполне деревенским видом, в рабочем комбинезоне подметал лавку, и капитан Зелотес представил его:

— Альберт, это мистер Иссахар Прайс, он здесь у нас работает. Исси, познакомься с моим внуком Альбертом.

Мистер Прайс посмотрел поверх очков, протянул мозолистую руку и произнёс:

— Да, да. Рад познакомиться, Альберт. Слыхал я про тебя.

Про себя Альберт определил «Исси» как ещё одного забавного деревенщину. Что подумал о хозяйском внуке сам Исси, осталось неизвестным: он тоже держал своё мнение при себе.

Капитан Зелотес оглядел лавку и заглянул в контору.

— Гм! Ни следа, ни признака Лейбана сегодня утром, надо полагать?

Иссахар продолжал подметать.

— Ни единого, — лаконично ответил он.

— Гм! Слыхал о нём что-нибудь?

Мистер Прайс смочил метлу в ведре с водой.

— Встретил Тима Келли, когда сюда шёл. Тим говорит, наткнулся на Лейбана вчера около десяти вечера. По его словам, Лейб уже двинулся в путь. Пел «Хайаннис на Кейп-Коде», так что Тим решил: начало положено основательное.

Капитан покачал головой.

— Ай-ай-ай! — пробормотал он. — Значит, следующую неделю, а то и больше, конторские дела самому вести. Гм! Надо же, как некстати, именно сейчас, когда я на него рассчитывал…

Фразу он не закончил, а повернулся к внуку:

— Эл, пока я почту разберу да сейф открою, осмотрись тут в лавке. Если чего не поймёшь, Исси объяснит.

Он ушёл в контору. Альберт без всякого интереса побрёл к окну и выглянул наружу. Если он чего-то в лавке не понимал, то вполне готов был и дальше оставаться в неведении. Всё это нисколько его не занимало. Через минуту кто-то тронул его за локоть. Он обернулся и увидел рядом мистера Прайса.

— Теперь могу тебе всё рассказать, — предложил Исси, не улыбаясь. — Подметать закончил.

Альберт развеселился.

— Думаю, я и сам разберусь, — ответил он. — Не беспокойтесь.

— Я и не беспокоюсь. Не верю я в беспокойство: по-моему, от него человеку никакой пользы. Но раз капитан Лоут хочет, чтобы я тебе скобяной товар показал, лучше сейчас, чем потом. Минут через десять Генри Кахун за дранкой повозку пришлёт, и придётся мне тебя оставить. Вот на этой полке у нас навесы, петли то есть, понимаешь. Тут латунные, а тут железные. Запас-то немалый, верно?

Своей могучей лапой он взял посетителя под руку и повёл от полок к ящикам, от ящиков к коробкам, всё время разговаривая, как показалось юноше, «точно каталог». Несколько раз Альберт пытался осторожно высвободиться и часто зевал, но ни зевки, ни намёки не действовали на проводника, целиком поглощённого делом — и жертвой, — находившимися у него в руках. Дольше всего Альберт задержался у окна, выходившего в сторону большой дороги. Там была видна девушка — издали она казалась довольно хорошенькой, — и молодой человек проявил вялый интерес. Недавно он открыл для себя, что хорошенькие девушки могут быть весьма занимательны; кроме того, одна или две из тех, с которыми он познакомился на школьных танцах, — когда воспитанницы пансиона сестёр Брэдшоу, под надлежащей охраной и присмотром, приезжали танцевать ванстеп и фокстрот с юными джентльменами школы, — одна или две из этих барышень дали понять, что он им тоже небезразличен. Так что женская фигура по другую сторону дороги привлекла его внимание. Лишь слегка, разумеется: искушённого столичного человека не так-то легко заинтересовать. Но всё-таки слегка.